Чужие степи – часть десятая

Глава 12

— Лопата, — вспомнил я. — У меня в УАЗе лопата есть, сапёрная. Сейчас принесу.

Я развернулся, чтобы идти, но дед остановил меня.

— Погоди, — он кряхтя подошёл к танку, заглянул за башню, где на броне были пристёгнуты какие-то ящики и инструменты. — Глянь-ка, тут и своя есть.

Он отстегнул ремни, снял с креплений обычную лопату — большую, с деревянным черенком. Протянул мне.

— Армейская. Добрая.

Я взял лопату, взвесил в руке. Тяжёлая, крепкая.

— Место надо выбрать, — сказал дед, оглядываясь. — Посуше.

Мы отошли от танка, туда, где поднимался небольшой холмик, поросший редкими корнями мёртвого дерева.

— Здесь, — дед ткнул пальцем.

Мы начали копать. Точнее я копал, дед стоял рядом.

— Слушай, — сказал я, когда остановился перевести дух. — А как ты дикарей уговорил?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

— Уговорил… скажешь тоже… Водка — она, знаешь, даже мёртвого разбудит. У тебя еще есть?

Я мотнул головой.

— Нету.

— Жаль. Этого — потряс он бутылкой, — на раз еще хватит, а потом всё, каюк.

— Так нам только раз и надо. Уговоришь их чтобы в Степь подкинули, и хорош. Намучился я уже в болоте вашем.

— Экий ты быстрый… — дед поправил свою лоскутную накидку, — оно же не только от них зависит, тут главное, чтобы ты не сплошал. А то приснится тебе дыра какая-нибудь, и что дальше?

Я вздохнул, понимая что дед прав, и все мои планы на волоске висят, и продолжил копать. Яма получалась неглубокая — ниже уже выступала вода. Чавкающая, чёрная, с пузырьками газа. Глубже не имело смысла — всё равно затопит.

Мы перенесли тела. Сначала командира опустили в яму, стараясь уложить ровно. Рядом положили молодого.

Постояли минуту, глядя на них. Двое мёртвых людей, которых я никогда не знал при жизни, но одного из них чувствовал так, будто мы прошли тысячу километров вместе. Командир — ротмистр Леонов — лежал с закрытыми глазами, и смерть смягчила его жёсткие черты, сделав почти умиротворённым. Молодой, тот, что без имени, застыл с открытым ртом, словно хотел что-то сказать на прощание.

Я вздохнул, поднял лопату. Сырая, чёрная земля упала с тяжёлым, влажным шлепком. Комья грязи ложились на грудь командиру, на его гимнастёрку с погонами, на лицо молодого. Ещё штык. Ещё. Жижа чавкала, всасываясь в одежду, в волосы, в кожу.

Я работал молча, не останавливаясь. Лопата вгрызалась в землю с хлюпающим звуком, выбрасывала очередную порцию на тела. Пот катился по лицу, смешиваясь с болотной сыростью, но я не вытирал.

Дед отошёл в сторону, к грудам металлолома. Я слышал, как он гремит железяками, перебирает, ищет что-то. Потом звякнуло, заскрежетало — он волок по земле две длинные ржавые полосы. Одна была когда-то частью какой-то конструкции — уголок с дырками. Вторая — просто обломок трубы, сплющенный с одного конца.

Он уложил их крест-накрест, примерился. Потом достал из-за пазухи моток проволоки и начал связывать. Проволока впивалась в ржавый металл, скручивалась, фиксировала крест.

Когда могила сравнялась с землёй, я накидал еще сверху. Отступил, оглядел холмик. Неровный, тёмный, почти неотличимый от остальной почвы.

Дед подошёл, приволок готовый крест. Мы вместе воткнули его в изголовье. Железяка вошла легко, почти без сопротивления, и застыла, чуть накренившись. Самодельный крест смотрелся здесь уместно, как всё в этом мире — ржавое, кривое, мертвое.

Я вытащил пистолет. «Глок» блеснул в сером свете, тяжёлый, с полным магазином. Передёрнул затвор, поднял руку вверх, целясь в серое, безжизненное небо.

— Земля пухом, — сказал я.

Три выстрела разорвали тишину. Гулко, отрывисто, эхо заметалось между мёртвыми деревьями, отразилось от груды ржавых покрышек, покатилось дальше, затихая.

Я убрал пистолет, повернулся к деду. Тот стоял, прижимая к груди полупустую бутылку, и смотрел на самодельный крест из ржавых железяк, торчащий над свежим холмиком. В глазах его, старческих, выцветших, блестело что-то похожее на слезу — или просто отблеск серого неба.

— Пошли, — сказал я. — Перекусим. Ты как, голодный?

Дед хмыкнул, почесал затылок, поправил лоскутную накидку.

— Голодный… Странное слово, Вася. Я уже и забыл, когда в последний раз по-настоящему есть хотел.

— А как так?

— А вот так, — он кивнул в сторону стойбища, где дикари уже разбредались по хижинам, готовясь к ночи. — Вроде и не живём, и не умираем. Вода та — она не еда, конечно. Но сил даёт. На целый день хватает. А к вечеру… словно кто-то подзаряжает.

Мы пошли к автобусу. Дед ковылял рядом, иногда оступаясь в жижу и опираясь на моё плечо. Под ногами чавкало, серый свет бликовал на проступивших в танковой колее лужах.

— Подзаряжает? — переспросил я, открывая дверь РАФа. — Это как?

— А хрен его знает, — он плюхнулся на спальник, вытянул ноги, довольно крякнул. — Но чувствуется. Утром встаёшь — и полон сил. Будто заново родился. А днём потихоньку таешь. К вечеру уже еле ноги волочишь. А ночью — снова подпитка. И так каждый день. Как аккумулятор, понимаешь?

Я поставил на плитку две банки тушёнки, достал галеты из трофейных запасов, налил воды в котелок. Заварил кофе — покрепче. Дед смотрел на мои приготовления с почти детским любопытством, облизывая пересохшие губы.

— Ладно они, — покосился я в сторону стойбища, помешивая ложкой в закипающей банке. — Но ты то ведь человек, тебе питаться надо. Или не надо?

— Надо не надо, а поел я, за последние лет… не знаю сколько, только вот щас, с тобой. — дед покачал головой. — Да и вообще, я тут вроде как сбой в программе.

Тушёнка зашипела, я снял банки, разложил по мискам — пластиковым, из набора. Дед взял ложку, зачерпнул мясо, попробовал.

— Хорошо…

— А ты не пробовал уйти отсюда? — спросил я, когда мы допивали кофе. — Совсем. Через портал. В другой мир, где можно жить по-человечески.

Дед усмехнулся, отставил кружку.

— Поначалу пробовал, пока соображал хоть чего-то, и не раз. Только всегда возвращался. Словно привязанный. Как собака на цепи. Уйду вроде, поброжу, спать лягу там, а просыпаюсь всё одно здесь. Да и вообще…

Он замолчал, уставившись в стену. Я не стал допытываться.

Мы допили кофе, и дед, кряхтя, поднялся, взял бутылку, и направился к двери. На пороге обернулся.

— Ты это, Вася… — сказал он. — Ты сегодня опять в круге ложись, как в прошлый раз. И думай о доме. Представляй всё до мелочей. Чтоб внутри аж заныло. Понял?

Я кивнул.

— Понял. А ты?

— А я пойду, с дикарями посижу.

— Не боишься там, среди них… снова потеряться?

Дед усмехнулся, погладил бутылку.

— Боюсь, Вася. Боюсь. Ты главное про дом думай. Крепко думай. А я уж постараюсь…

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как его шаги зачавкали по жиже, удаляясь в сторону стойбища.

Я посидел ещё немного, собираясь с мыслями. Спать не хотелось — после сытного ужина и кофе организм, наоборот, требовал активности. Да и любопытство разбирало.

Я взял фонарик, налобный, и вышел наружу.

Танк возвышался над землей, как доисторическое чудовище. Высота — метра четыре, не меньше. Длина — метров десять-двенадцать. Гусеницы — широченные, с массивными траками, на вид каждый весом килограммов под сто. Броня — литая, грубая, с характерными угловатыми формами. Башня — просто гигантская, похожая на перевёрнутую лодку, только из металла. В ней, наверное, можно было устроить склад хорошего магазина.

Я обошёл машину кругом. Корма — там виднелись решётки радиаторов, выхлопные трубы. На броне — ящики с инструментами. Всё пристёгнуто, всё на месте. Залез на крыло, потом на башню. Люк командира был открыт, я заглянул внутрь, посветил.

Орудие — огромное, калибром, наверное, миллиметров двести пятьдесят, не меньше. У КВ-2 было сто пятьдесят два. Этот же монстр превосходил его раза в полтора по всем параметрам. Ствол короткий, толстый, с дульным тормозом сложной конструкции. Рядом — сиденье наводчика, с прицелом, маховиками наводки, механизмами поворота башни. Всё выглядело грубым, мощным, невероятно надёжным.

Я присел на место наводчика, прильнул к прицелу. Оптика — простая, с перекрестием и дальномерной шкалой. Но сквозь неё было видно, как работает система: поворот башни, подъём ствола, всё механическое, никакой электроники. Такая машина могла работать в любых условиях, даже после ядерного удара.

Я перевёл взгляд на боеукладку. Снаряды стояли в специальных гнёздах вдоль стен башни и на полу. Огромные, почти метровые гильзы с толстыми стенками. Я вытащил один, едва удержав — килограммов пятьдесят, не меньше. На боку маркировка: «Ф-625Д» и какие-то цифры. Осколочно-фугасный. Если такой даже рядом бабахнет, мало не покажется.

Люк мехвода был открыт. Место водителя — узкое, тесное, с рычагами управления, педалями, щитком приборов. Два больших рычага поворота, между ними — сиденье, перед ним — смотровой лючок с триплексом. Всё просто, грубо, надёжно.

Я спрыгнул на землю, отошёл на пару шагов, разглядывая машину целиком. Чтобы вести такую дуру в бой, нужно минимум трое: механик-водитель, наводчик и командир, который координирует и заряжает. А если по уму — ещё и заряжающий отдельный. А у меня — только я и дед. Дед, который еле ходит.

Я вздохнул, покачал головой. Хорошая игрушка, да не для одного.

И тут, без предупреждения, свет погас. Только что над головой висело серое небо, и вдруг — тьма. Абсолютная.

Я замер, стараясь не дышать. Спокойно. Я знаю это место. Я здесь каждый день хожу. До автобуса — метров сто, до круга — чуть дальше. Главное — не дёргаться.

На всякий случай я включил налобный фонарик, а вдруг? Но вдруг не случилось, свет не пробивал эту тьму. Она его жрала, как вакуум.

Ладно. Ориентироваться надо по-другому. До танка я ещё мог дотронуться рукой — вот он, холодный, шершавый. От него надо идти в сторону свалки, потом мимо груды покрышек, потом к УАЗу, а оттуда уже к кругу.

Я двинулся вперёд, выставив руки, как слепой. Ноги хлюпали по жиже, я спотыкался о корни, каждый шаг давался с трудом — я не видел, куда ступаю, только чувствовал под подошвами то мягкое, то твёрдое.

Через несколько минут я понял, что потерял направление. Танк остался где-то сзади, но где именно — я не знал. Вокруг была только тьма и чавкающая жижа. Я остановился, прислушался. Тишина.

— Спокойно, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, потерялся в темноте, и я пошёл дальше, наугад. Надеялся наткнуться на что-то знакомое — кучу покрышек, остов машины, хоть что-то. Но ничего не попадалось, в этой тьме все предметы были одинаково невидимы.

Через полчаса блужданий я окончательно выдохся. Ноги гудели, нервы были на пределе. Наткнувшись на дерево, я сел, прислонившись к стволу. Включил фонарик — бесполезно. Выключил. В кромешной темноте оставалось только одно — ждать рассвета.

Я нащупал над собой ветку. Толстая, с разветвлением — можно устроиться. Подтянулся, влез на неё, понимая, что лучшего ночлега не найду. Прижавшись к стволу, свесил ноги. Ремень обмотал вокруг пояса и ветки — на всякий случай, чтобы не свалиться.

Время тянулось бесконечно. Я сидел, напрягая глаза, но видел только черноту. Мысли ползли вяло, ветка была твёрдой, неудобной, но усталость брала своё. Веки тяжелели, голова клонилась к груди. Я боролся со сном, боясь сорваться, но тело не слушалось. Сознание уплывало, тонуло в липкой темноте.

Заснул незаметно. Просто провалился — и всё.

Проснулся от света, Открыл глаза, поморгал, пытаясь сообразить, где нахожусь.

Ветка. Дерево. Я сижу, примотанный ремнём к стволу, и надо мной — серое небо болотного мира, а внизу холмик — свежая могила с ржавым крестом из железяк.

Я был на том дереве, под которым мы похоронили командира и молодого. Всю ночь просидел прямо над ними. Отвязав ремень, я спрыгнул вниз. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за ствол, чтобы не упасть. Отсидел их, видать, за ночь.

И тут заметил движение.

Со стороны стойбища, не спеша, ковылял дед. За ним, как утята за уткой, шли четверо дикарей. Я присмотрелся, и сердце ёкнуло. Это были те, кого расстреляли военные, в моём родном, «сером» мире.

Они шли ровно, без эмоций, как всегда. Ни следов на одежде, ни крови, ничего. Только пустые глаза и механические движения.

Подойдя ближе, дед остановился, упёр руки в бока и покачал головой.

— Что ж ты так, Вася? — спросил он устало. — Я ж тебя просил: в круге ложись. В круге! А ты где ночевал?

Я оглянулся на дерево, на могилу под ним, на крест из ржавых железяк.

— Ну… заблудился. Темнота эта…

— Эх, — дед махнул рукой, чуть не уронив пустую бутылку. — Я ж всю водку на них потратил. Последнюю. Тебе ж надо было в круге дрыхнуть, думать о доме, чтоб резонанс пошёл!

Четверо дикарей стояли за его спиной, безучастные, с пустыми глазами. Они не реагировали ни на слова деда, ни на моё присутствие. Просто стояли, как куклы, которых забыли завести.

— И что теперь? — спросил я, чувствуя, как внутри всё опускается.

— А ничего, — дед шумно сплюнул.

Я сел прямо на землю, обхватив голову руками. Глупо. Как же глупо. Столько всего прошёл, столько людей погибло, а я — заблудился в темноте, как ребёнок.

— Прости, дед, — сказал я глухо. — Я не хотел.

— Ладно, не убивайся, — дед хлопнул меня по плечу и хитро прищурился. — Если поторопишься, может, ещё успеешь сходить сегодня.

Я поднял голову.

— Куда?

— В магазин, за водкой. Куда же еще?

Я вскочил, готовый бежать прямо сейчас, но дед удержал меня за рукав.

— Группа, что туда ходит, ещё не ушла. Они позже отправляются, так что если мы сейчас быстренько перекусим, ты как раз успеешь.

— Заранее пойду, чтобы не опоздать.

— Стой, стой. Сначала поесть надо. Жрать хочу — сил нет.

— А как же твоя подзарядка? — удивился я. — Ты ж говорил, утром сил полон?

Дед почесал затылок, оглянулся на дикарей.

— Не работает, Вася. Похоже, сломалось что-то. Может, водка меня из режима выбила. Может с довольствия сняли. Но факт — жрать охота. По-настоящему.

Мы побрели к автобусу. Дед ковылял, опираясь на моё плечо, но в глазах его появился какой-то азарт, которого раньше не было.

В РАФе я быстро разжёг плитку, поставил греться две банки тушёнки. Достал галеты, разложил на «столе». Кофе сварил покрепче, налил в кружки.

Рассевшись, мы прихлёбывая кофе и заедали тушёнкой. Дед с наслаждением облизывал ложку, щурился, как сытый кот. Вдругон замер, повернул голову к окну. Дикари всё так же стояли возле могилы, четыре пёстрые фигуры на фоне серого неба и чёрных деревьев. Дед посмотрел на них пристально, не мигая, и я заметил, как его губы чуть шевельнулись — без звука, без слов, просто движение.

И дикари, словно услышав что-то, одновременно развернулись и той же гусиной походкой, не оглядываясь, потопали обратно в сторону стойбища. Четыре пёстрые фигуры медленно удалялись, растворяясь в сером свете болотного мира.

Я проводил их взглядом, потом перевёл глаза на деда. Тот сидел, и с видимым удовольствием затягивался сигаретой. В глазах его, старческих, выцветших, плескалось что-то похожее на гордость. Или на хитрость.

Я промолчал, уже ничему не удивляясь. В этом мире, где мёртвые возвращались, где сны становились явью, где танки выползали из воздуха, — удивляться было просто глупо.

Мы доели, допили кофе. Тушёнка кончилась, галеты тоже, только на дне кружек плескалась гуща. Дед откинулся на спальнике, довольно поглаживая живот. Вид у него был такой, будто он только что вернулся из ресторана, а не сидел в ржавом автобусе посреди болотного ада.

— Ты давай, собирайся, — сказал он, жмурясь, как сытый кот. — А я тут посижу, покурю.

Пешком идти до портала не хотелось совершенно. Ноги после ночи на дереве гудели, спина ныла, а перспектива топать по жихе несколько километров вызывала только отторжение.

Я вышел из автобуса, подошёл к УАЗу. Обошёл его кругом, придирчиво осматривая. Колёса — огромные, зубастые, с глубоким протектором — выглядели вполне нормально. Я пнул по резине — упругая, не спустила. Подкачивать не надо.

Открыл капот. Двигатель — старый, добрый, без намёка на электронику. Масло на щупе было тёмным, но уровня хватало. С охлаждайкой в бачке тоже порядок.

Я залез в кабину, включил массу. Повернул ключ. Стартер бодро закрутил, двигатель схватился с пол-оборота, затарахтел ровно, как трактор в поле. Подгазовал — мотор отозвался уверенным рыком. Прогрел немного, прислушиваясь к каждому звуку. Всё было в порядке. Заглушил.

И в этот момент впереди показались дикари. Я замер, вглядываясь в серую мглу между стволов. Они шли ровно, молча, как всегда, без единого звука, без единого лишнего движения. Это были те что ходят в мир «Пятёрочки».

Они прошли метрах в пятидесяти от меня, даже не повернув головы. Только жижа чавкала под их ногами, да лоскуты одежды колыхались при ходьбе.

Я выскочил из машины, подбежал к автобусу. Дед уже стоял на пороге, курил, щурился на серый свет.

— Вон они, — сказал я, кивая в сторону леса. — Пошли. Я за ними?

— А то, — дед выпустил дым. — Садись и дуй.

— Ты со мной?

Дед отмахнулся, затягиваясь сигаретой.

— Нет, Вася, давай сам, у меня и здесь делов хватает…

Я запрыгнул в УАЗ, завёл мотор. Машина взревела, я выжал сцепление, тронулся с места, объезжая кучи хлама. В зеркало заднего вида видел, как дед стоит у автобуса, маленький, сгорбленный, в своей лоскутной накидке, и смотрит вслед. Рядом с ним, на холмике, торчит ржавый крест.