Чужие степи – часть десятая

Глава 11

До ночи я просидел в автобусе, уставившись в одну точку. Мысли крутились, наматывая круги, но толку было мало. Слишком много информации, слишком много нестыковок. Время здесь идёт иначе. Быстрее. Значит, если дед прав, я могу ещё успеть до немецкого наступления, до того, как там всё рухнет. Надо только найти способ вернуться.

Я перебирал в голове всё, что знал о порталах. Дикари открывают их пением. Прибор работает на каких-то определенных частотах. Дед знает как тут всё делается, но ничего не помнит. Замкнутый круг.

Ночь наступила мгновенно, как всегда. Я лежал в темноте, слушал ветер и бульканье воды. Глаза закрывались, но мысли не давали провалиться в сон. Всё прокручивал и прокручивал одно и то же, и только под утро, когда свет уже должен был вот-вот включиться, я наконец задремал. Но спал чутко, урывками, и проснулся словно от резкого щелчка — день наступил.

Вскочил, натянул унты, умылся, сварил кофе, перелил в термос, и прихватив шоколадку, побежал к деду. Термос прижимал к груди, перепрыгивал через лужи, петлял между хижин.

Дед сидел на том же месте, в той же позе, с миской в руках. Глаза его были открыты, но взгляд — пустой, устремлённый в никуда. Он не мигал, не шевелился, только ложка замерла на полпути ко рту.

— Дед! — позвал я. — Эй, дед!

Никакой реакции. Я подскочил, присел перед ним, заглянул в глаза. Пустота. Как у всех дикарей. Холодок пробежал по спине. Неужели опять? Неужели он снова превратился в куклу?

Я схватил его за плечо, встряхнул.

— Дед! Очнись!

И тут он ухмыльнулся. Медленно, хитро, уголками губ. Глаза его ожили, в них заплясали смешинки.

— Не бойся, — сказал он хрипло. — Пошутил я так.

Я выдохнул, чувствуя, как от сердца отлегло. Потом стукнул его кулаком по плечу — легонько, чтобы ничего не сломать.

— Шутник, блин. Я думал, всё — кирдык тебе.

— Ага, — дед довольно заёрзал, поставил миску на землю. — Давно не шутил. Лет сто, наверное. Соскучился.

Я открутил крышку термоса, налил себе в крышку, ему в стаканчик. Пар ударил в лицо, запах кофе разнёсся по хижине.

— На вот, выпей. Взбодрись.

Дед взял стаканчик обеими руками, втянул носом аромат и зажмурился.

— Хорошо-то как…

Он пил маленькими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Я сидел напротив и ждал. Вопросы распирали изнутри, но я давал ему время.

— Спасибо, — сказал он наконец, возвращая стаканчик.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Рассказывать всё — от начала до конца — будет долго, но иначе он не поймёт, почему мне так важно вернуться.

— Слушай, — сказал я. — Я тебе расскажу. Всё расскажу, а ты уж реши, поможешь или нет.

Дед кивнул, пододвинулся поближе. Я отпил кофе, передал ему шоколад, и начал.

Рассказывал долго. Про то, как мы жили в Степи все эти пятнадцать лет. Про город, про эпидемию, про немцев которые появились из ниоткуда, про нашу партизанскую войну. Про то, как сын пропал, как я пошёл его искать, как попал в болотный мир, как дикари меня поймали.

Дед слушал молча, только иногда кивал. Шоколад таял в его пальцах, но он не замечал.

Я рассказал про сны. Про Нестерова, который оказался реальным. Про танкистов и их огромные танки, которые уходят на восток, облученные, умирающие. Про то, что эти сны — не просто сны, а окна в другие реальности, где живут такие же, как мы, только в других обстоятельствах.

— Я знаю, что они есть, дед. Я их видел. Они умирают от радиации, а может, уже умерли. Но они были.

Дед слушал, и лицо его становилось всё серьёзнее. Шоколад он так и не доел, положил на колено, забыл.

— А теперь главное, — сказал я. — Время. Ты сказал, оно здесь идёт иначе. Быстрее. Значит, там, в Степи, может, немцы не напали ещё, может успею…

Я замолчал, выдохнул. Дед сидел, уставившись в стену, и молчал долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на меня.

— Дела… — протянул он.

— Поможешь?

Он усмехнулся — невесело, одними уголками губ.

— А чем я могу помочь? Я же говорил тебе, сам не знаю, как это работает.

— Но попробовать-то можно?

— Можно. — кивнул дед. — Попробовать можно. Только выйдет ли? Может, вместо твоей Степи откроется дыра в какой-нибудь ад с демонами. Согласен на такой вариант?

— Согласен, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — На всё согласен. На любой ад, на любую дыру, на что угодно. Только давай попробуем…

Дед смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах плескалось что-то такое, чему я не мог подобрать названия. То ли жалость, то ли понимание, то ли просто усталость.

— Ну хорошо, — сказал он, кряхтя поднимаясь. — Пошли. Чего тянуть?

Я вскочил, помог ему выбраться из хижины. Дед шёл медленно, опираясь на мою руку, но с каждым шагом двигался увереннее. Глаза его блестели — то ли от кофе, то ли от предвкушения.

Мы вышли из стойбища и направились к свалке. Дед оглядывался по сторонам, словно видел эти места впервые. Может, так оно и было — он ведь годы просидел в трансе, не замечая ничего вокруг.

Когда мы подошли к моему «автодому», он остановился, уставившись на ржавый кузов.

— Это что? — спросил он.

— Моё жильё.

— Хоромы, — хмыкнул дед. — У меня хижина попроще будет.

Я усмехнулся и повёл его дальше, к УАЗу. Машина стояла на месте. Дед обошёл её кругом, постучал по колесу, заглянул в кабину.

— Ничего себе… — протянул он.

Потом заметил снегоход, стоявший чуть поодаль. Подошёл, потрогал погнутый руль, заглянул в прицеп, присвистнул.

— Ну ты даёшь, Вася.

Я пожал плечами и подвёл его к прибору. Долго разглядывал его, обходя со всех сторон, даже понюхал.

— Хитро сделано, — сказал он. — Включи-ка.

Я завёл генератор. Проверил бензин — долил до полного, подумав мельком: надо бы приспособить систему, чтобы генератор питался напрямую из большой ёмкости, а не из маленького бачка. Но это потом.

Воткнул вилку в розетку. Прибор загудел, засветился экран. Дед придвинулся ближе, всматриваясь в цифры и графики. Он ничего не трогал, просто смотрел и слушал. Минуту, другую.

— Хорошая вещь, — сказал он наконец.

— Поможет? — спросил я.

— Возможно. — он ткнул пальцем в экран. — Но Степи тут нет.

— Откуда ты знаешь?

— Чую.

— Как же тогда?

— Понимаешь, — дед почесал затылок, подбирая слова, — эта штука, она как радио. Может ловить сигналы, усиливать их, даже сама что-то вещать. Но чтобы поймать нужную станцию, надо знать частоту.

— А если просто крутить ручку наугад?

Дед задумался. Посмотрел на экран, «пожевал» губами.

— Нет, не пойдет. Не получится. Тут надо точно знать.

— Ну ладно, пусть так. А как тогда дикари, то есть эти — я мотнул головой в сторону поселка — открывают порталы без всяких приборов?

Дед вздохнул, присел на корточки, взял прутик и начал чертить на земле.

— Смотри. Дикари — как ты изволил выразиться, они не люди. Вернее, не совсем люди. Они как… как инструменты. Их запрограммировали, и они не думают, не выбирают, они просто делают. Как муравьи.

— А кто запрограммировал?

— А хрен его знает, — дед развёл руками. — Может, те, кто эту буферную зону создал. Может, само так вышло. Я ж говорю, не знаю.

— Ладно, — я потёр виски. — Допустим. А как мне попасть в Степь? У меня есть прибор, который может открыть портал, но в нём нет нужных координат.

Дед помолчал, потом ответил:

— Я размышлял над этим… Но однозначного ответа дать не смогу.

— А не однозначный?

— Возможно надо, чтобы ты сам стал настройкой. Понимаешь? Не просто подумал, а… погрузился. Глубоко. Как во сне. Или как под наркозом. Чтобы твоё тело, твои клетки, твоя память — всё вместе зазвучало на одной частоте с нужным миром. Тогда прибор, может, уловит эту частоту и откроет дверь.

— А почему нельзя просто подумать?

— Потому что мысли — они «верхние», — дед постучал себя по лбу. — Они быстро приходят и быстро уходят. А нужно, чтобы всё нутро твоё резонировало. Чтобы ты сам стал этим миром на время. Во сне так и бывает — ты там, ты живёшь в том мире, дышишь им. Но, в то же время, во сне ты не управляешь своими желаниями, и не факт что все пройдёт как надо.

— Давай попробуем, — сказал я, поднимаясь. — Прямо сейчас.

Дед хмыкнул, покачал головой.

— Нет. Так не получится. Нужна подготовка.

— Какая? — я готов был на всё.

— Во-первых, — дед загнул палец, — дай-ка мне ту бутылку, что осталась.

Я удивлённо посмотрел на него, но спорить не стал. Достал из автобуса начатую бутылку водки, протянул ему. Дед взял её бережно, как реликвию, и сунул под свою лоскутную накидку.

— Во-вторых, — продолжал он, — тебе нужно сложить круг из камней. Где-нибудь здесь, рядом с твоей железной коробкой. Небольшой, но чтобы ты внутри поместился. Понял?

— Камней? — я огляделся. Вокруг были только жижа, гнилые коряги и груды металлолома. Камней нет.

— Ищи, — дед усмехнулся. — Они есть. И когда сделаешь, спать ложись прямо в этом круге, подстели себе что-нибудь, и отдыхай.

Он развернулся и, прихрамывая, побрёл в сторону стойбища, прижимая к себе бутылку.

— А ты куда? — крикнул я вдогонку.

— По делам, — бросил он через плечо. — Ты круг делай. Не отвлекайся.

Я проводил его взглядом и вздохнул. Камни. Где же их взять?

Сначала обошел по небольшому радиусу поселок, но ни одного камня не встретил. Потом вернулся на свалку, стал бродить между покрышек и гор металлолома. Пошёл к ближайшей горе. Начал разгребать — ничего. Перешёл к другой куче, потом к третьей. Через полчаса отчаяние начало закрадываться в душу.

И тут я заметил у самого обрыва, там, где жижа подходила к корням старого, давно упавшего дерева, из земли торчал край чего-то отличающегося по цвету. Я подошёл, нагнулся, поковырял руками.

Камень. Настоящий, твёрдый, с ладонь величиной.

Я вытащил его, отряхнул от грязи и положил в сторону. Рядом, под тем же корнем, нашёлся ещё один, потом третий. Я копался в жиже, как крот, выуживая камни один за другим. Руки задубели, ногти сломались, но я не останавливался.

Минут через сорок у меня набралась приличная куча. Камни были разного размера — от кулака до небольшой дыни. Я перетаскал их поближе к УАЗу, на ровную площадку, и начал выкладывать.

Круг получался неровный, но замкнутый. Я проверил — диаметр шага три, внутри можно лечь.

Когда последний камень встал на место, я выпрямился и посмотрел на свою работу.

И тут заметил движение в стороне стойбища. Дикари собрались на вечернюю трапезу.

Дед сидел среди них. Он был как все — с миской в руках, с ложкой. Рядом с ним, на земле, стояла бутылка водки. Дикари не обращали на неё внимания — они вообще ни на что не обращали внимания. Просто ели свою водичку.

Я же, уставший как собака, сделал то о чем говорил дед. Расстелил спальник прямо на земле, и только улёгся, как свет погас и наступила ночь. Хотел поудобней устроиться, но в груди вдруг стало тяжело, перед глазами поплыло. Сознание дёрнулось, выскользнуло из реальности, и я снова провалился в сон — или не в сон, а в чужую голову, в чужое тело.

Я был не собой. Я снова был командиром танка, только сейчас сидел не в командирском кресле, а на месте механика-водителя. Руки сжимали рычаги, ноги упирались в педали. В уши давил надсадный рёв двигателя, в нос бил запах солярки и горелого масла.

Я оглянулся. В башне — тишина. Сзади кто-то сидит, безвольно откинувшись на сиденье. Дышит? Кажется, нет.

Мне было плохо. Очень плохо. Тело ломило, голова раскалывалась, перед глазами плавали чёрные пятна, но руки продолжали сжимать рычаги.

Надо ехать.

Я не помнил куда. Не помнил зачем. Осталась только одна мысль, въевшаяся в подкорку, в самую глубину умирающего мозга: ехать. Вперёд. На восток. Подальше от того багрового зарева, подальше от невидимой смерти.

Танк полз. Гусеницы месили пепел, серую пыль, которая когда-то была землёй. За стеклом триплекса — бесконечная равнина, покрытая пеплом, и редкие остовы деревьев. Больше ничего.

Я ехал потому что не мог остановиться. Потому что знал, если остановлюсь — умру.

Сознание угасало, вспыхивало, снова угасало. В какой-то момент я перестал понимать, где верх, где низ. Только руки на рычагах, только гул мотора, только одна мысль: ехать.

А потом — свет. Яркий, жёлтый. И рывок. Танк провалился куда-то, гусеницы потеряли опору, и меня швырнуло вперёд, на приборную панель.

Удар. Темнота.

Я открыл глаза.

Надо мной — серое небо болотного мира. Рядом — дед, с полупустой бутылкой в руке. За его спиной — трое дикарей, раскачивающихся в трансе и поющих свой бесконечный гимн.

— Проснулся? — дед усмехнулся. — Вовремя. Гляди.

Я сел, растирая лицо. Голова гудела от этого сна, слишком реального, слишком тяжёлого.

И тут я увидел марево портала неподалеку от круга.

И из него, из этого марева, выползало нечто огромное, стальное. Танк.

Он выезжал медленно, неуверенно, будто его вёл слепой. Гусеницы вязли в жиже, двигатель надсадно ревел, выпуская клубы чёрного дыма.

Он проехал метров сто и остановился. Двигатель чихнул в последний раз и заглох. Наступила тишина, нарушаемая только гудением дикарей.

Я вскочил и побежал.

Ноги вязли в разбитой гусеницами жиже, я спотыкался, падал, поднимался и снова бежал. Танк стоял, тёмный, огромный, чужой.

Я подбежал, ухватился за край люка спереди, подтянулся. Заглянул внутрь.

Он сидел на месте водителя, откинувшись на спинку кресла. Лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Глаза закрыты. На губах — запёкшаяся кровь. Командир, которого я видел во сне. Которым я был всего минуту назад.

Он был мёртв.

Я спрыгнул на землю, отошёл на пару шагов. Дед подошёл, встал рядом, молча. Дикари за спиной продолжали петь.

— Один, — сказал я хрипло. — Только один. И тот… не доехал.

Дед вздохнул, погладил бутылку.

— Доехал, Вася. До тебя доехал. Значит, не зря.

Глядя на танк, на портал, на дикарей, я чувствовал, как внутри закипает что-то тяжёлое, горькое.

— Я видел его, дед. Только что. Я вёл этот танк. А они все умерли.

— Знаю, — тихо ответил дед.

Мы стояли молча. Пение дикарей стихало, портал за спиной начал истончаться, таять. Скоро он исчезнет совсем.

Дел тронул меня за плечо.

— Включай прибор, Вася.

Я поднял на него глаза.

— Зачем? Смысл? Они все мертвы.

— Затем что прибор запомнит координаты — дед говорил спокойно, но настойчиво, — Вдруг пригодится.

Я посмотрел на портал. Он истончался, дрожал, готовый вот-вот исчезнуть. Дикари за спиной пели всё тише, силы их были на исходе.

Я вскочил, рванул к генератору. Дёрнул шнур — двигатель затарахтел, загудел. Подключил прибор, экран засветился, по нему побежали какие-то цифры, задергались столбики графиков.

В ту же секунду пение прекратилось и портал схлопнулся. Дикари замерли на миг, а потом, как сомнамбулы, развернулись и побрели в сторону стойбища, не глядя ни на меня, ни на деда, ни на танк. Только жижа чавкала под их босыми ногами.

Я выключил прибор, заглушил генератор. В наступившей тишине было слышно только моё дыхание и далёкое бульканье воды.

— Запомнил? — спросил дед.

— Наверное.

Я подошёл к танку, подтянулся и через верхний люк залез внутрь.

В танке было темно. Я включил фонарик, осветил внутренности.

Машина была огромной. Намного больше, чем любой танк, который я видел в своей жизни. Снаружи это чувствовалось, но внутри — особенно. Боевое отделение напоминало металлическую пещеру. Башня — просто гигантская, в ней могли поместиться несколько человек. Орудие — короткое, толстое, калибра, наверное, миллиметров двести, не меньше. Рядом с ним, на корме башни, в специальных укладках, лежали снаряды. Огромные, размером с небольшую тумбочку, с маркировкой, которую я не понимал.

Я насчитал тридцать штук. Судя по полностью занятым гнёздам, полный боекомплект.

Посидев ещё немного, я вылез из танка и отошёл на пару шагов, переводя дух. Внутри было нечем дышать — запах солярки, масла, и выхлопных газов смешался в удушливый коктейль.

Тела надо доставать.

Командира вытащил через люк. Он был тяжёлым — мертвый груз, который не помогает, только сопротивляется каждому движению. Я кряхтел, матерился, но вытащил и отволок в сторону, подальше от танка, на относительно сухое место.

Вернулся за вторым. Молодой был легче, но его пришлось вытаскивать из башни, через узкий лаз. Я извернулся, подхватил его под руки, потащил. Голова его моталась из стороны в сторону, руки волочились по броне. Вытащил, спрыгнул, отнёс к первому.

Уложил их рядом. Теперь можно осмотреть.

Начал с молодого. Обыскал карманы куртки — пусто. Брюки — в одном смятая бумажка. Я поднёс её к свету, но прочитать не смог, слишком неразборчиво.

Сунул обратно. Пусть останется с ним.

Под курткой — тельняшка. Документов не было ни в нагрудном кармане, ни в поясной сумке. Только маленький образок — Николая Чудотворца, на грязном шнурке. Я не стал снимать.

Перешёл к командиру. Он был старше, лет сорока, с жёсткими чертами лица, даже в смерти сохранившими выражение упрямства. На гимнастёрке — погоны, какие-то нашивки. В нагрудном кармане лежали документы.

Удостоверение личности. Фотография, печать, подпись. Ротмистр Леонов Анатолий Борисович. Командир танковой роты. Год рождения — 1905-й. Место рождения — Калуга.

Ещё там лежала фотография — женщина с двумя детьми, мальчиком и девочкой. Жена? Мать? Я не знал. Аккуратно сложил всё обратно, положил в карман гимнастёрки, застегнул пуговицу.

Поднялся, отошёл. Дед стоял рядом и курил.

— Молодой совсем. Жалко. — глядя на парня в тельняшке, сказал он.

Я кивнул.

— Жалко.

Мы помолчали. Я смотрел на огромную махину, на мёртвых, на серый свет болотного мира, и думал где взять лопату.