Чужие степи – часть десятая

Глава 13

УАЗ прыгал по кочкам, проваливался в ямы, но упрямо лез вперёд, туда, где среди чёрных стволов угадывалась тропа, протоптанная дикарями. Я не гнал, стараясь держаться на расстоянии — дикари шли медленно, и обгонять их не имело смысла, но как-то незаметно всё же вырвался вперед. Они где-то свернули, я поехал по своим же, оставленным в прошлый раз, следам.

Минут через двадцать лес начал редеть. Впереди показалась знакомая поляна с каменным кругом. Я заглушил мотор метрах в пятидесяти, вылез, прислушался. Тишина, дикари ещё не подошли.

Осмотревшись, подошёл к кругу, потрогал холодные, скользкие камни. Сколько раз я уже проходил через порталы? Сколько раз пытался понять их природу?

Поначалу считал, но теперь сбился. Только как бы там не было, механизм перемещений оставался для меня загадкой. Прибор ловил какие-то частоты, дикари пели, но как это работало? Я даже чертить что-то пытался, графики строить, вот только как не старался, понять ничего не мог. Сейчас тоже, задумался было, но тут махнул рукой и отошёл к машине. Бесполезно. Не хватает чего-то, или вообще, просто не мой уровень.

Сев на подножку УАЗа, я достал сигарету, закурил. Дым поднимался в серое небо, таял, исчезал.

И дед. Да, он сказал как его зовут, как попал сюда, знал такие вещи которые посторонний знать не мог, но все равно, нет-нет, да и закрадывались сомнения. Я пытался вспомнить его лицо из того времени когда он исчез, но не выходило, было только смутное ощущение что я его видел, и всё на этом.

В кустах зашуршало. Я поднял голову — из леса, гуськом, выходили дикари. Они подошли к кругу, замерли, лицами к центру. Секунда, другая — и из из тел поплыл низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши.

Я затушил сигарету, забрался в УАЗ. Завёл двигатель, но газовать не спешил. Ждал.

Марево появилось не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом гуще, плотнее. И наконец — прозрачная, дрожащая стена, за которой угадывался иной свет. Более яркий, с проблесками чего-то похожего на солнце.

Дикари, не оборачиваясь, шагнули в портал. Один за другим.

Я выжал сцепление, включил первую передачу и медленно, очень медленно, подъехал к самой границе марева. Передний бампер почти касался дрожащего воздуха. Выдохнул и въехал.

Переход всегда вышибает дух, но в этот раз получилось совсем неожиданно, выехав из марева, я попал в дождь.

Серый, мелкий, нудный, он лил с неба, застилая всё вокруг мутной пеленой. В лицо ударил влажный воздух. Асфальт блестел под колёсами, в лужах плавал мусор, с крыш домов стекала вода.

Тормознув, я встал посреди разбитой дороги. Впереди, метрах в семидесяти, маячили пёстрые спины дикарей. Им было плевать на дождь — они вообще не замечали погоды, они просто шли на поиски хлама. Я высунул голову из кабины, подставил лицо дождю. Тёплый. Почти летний. Но наверняка радиоактивный

Выдохнув, я включил передачу и покатил к магазину.

Вокруг практически ничего не изменилось. Город встретил меня привычной картиной хаоса. Брошенные машины стояли вдоль дороги, повсюду шныряли крысы, и конечно же, трупы. Они были везде. На тротуарах, в дверных проёмах, на сиденьях автомобилей. Теперь, под дождем, они выглядели иначе. Мокрые, обтянутые потемневшей от влаги кожей, ещё сохраняли черты, но дождь размывал их, превращая в бесформенную массу. Запах — сладковатый, тошнотворный — смешивался с сыростью, делая дыхание почти невыносимым.

Вспомнив свою реакцию в первое посещение этого мира, я поймал себя на мысли что давно перестал обращать на это внимание, разбросанные повсюду трупы стали вполне привычным пейзажем. Сейчас меня волновало только одно — водка.

УАЗ подкатил к магазину, я затормозил прямо у входа, заглушил двигатель. Взял автомат, перекинул ремень через плечо, проверил магазин. Вышел под дождь.

Капли барабанили по капоту, стекали по лицу, затекали за воротник. Я не обращал внимания. Подошёл к разбитой двери, перешагнул через чью-то руку — она так и торчала из-под обломков, сухая, мумифицированная, с обгрызенными пальцами, — и двинулся вглубь магазина. Запах здесь стоял такой, что хоть топор вешай.

Варвара сидела на своём месте, у кассы. В прошлый раз, когда я был здесь, её только начинали есть — нога была объедена, но лицо ещё держалось. Сейчас процесс зашёл далеко. По сути, от Варвары остался только бейджик на груди — «Варвара», кассир. И ещё одна туфля на уцелевшей левой ноге, обтянутой почерневшей, но всё ещё державшейся кожей.

Я отвернулся и пошёл дальше.

Алкогольный отдел был в конце зала, за рядами разбитых стеллажей. Я лавировал между перевёрнутыми тележками, рассыпанными товарами, чьими-то останками.

Сначала думал показалось, но потом присмотрелся, и да, полки с алкоголем выглядели иначе, чем в прошлый раз. Кто-то здесь уже побывал. Бутылки, которые я оставил нетронутыми, частично валялись разбитыми на полу, частично исчезли. Несколько полок были раскурочены, на стеклах — следы грязных рук.

Подошёл ближе, осмотрел то, что осталось. Водка — её стало заметно меньше. В прошлый раз здесь были целые ряды, сейчас же уцелело только то, что стояло в самом низу, под прилавком.

Я присел на корточки, пошарил рукой. Четыре бутылки. Обычная, дешёвая водка, в поллитровых бутылках, с почти одинаковыми зелёными этикетками. «Пшеничная» и «Особая». Я вытащил их, поставил на пол, повертел одну в руках.

Задумался.

Водка от радиации помогает. Это научный факт. То ли выводит, то ли тормозит что-то, я не химик, поэтому деталей не знаю. Но здесь… здесь всё пропитано радиацией. Дождь, что льёт с неба, — радиоактивный. Грунт, воздух, вода — всё. И эта водка… Она хранилась здесь всё это время, впитывала в себя радиацию. Радиоактивная водка. Если выпить её, она убьёт радиацию? Или наоборот — добьёт тем, что уже впитала?

Ответа, понятно, у меня не было. Отмахиваясь от назойливой мысли, я сунул бутылки в рюкзак, закинул его на плечо, поправил лямки, и уже собрался уходить, когда взгляд упал на стеллаж с газировкой. Кока-кола. Банки, покрытые пылью, но целые. В прошлый раз я брал несколько штук, и здесь их было ещё много.

Я подошёл, отодвинул сломанную полку, закинул в рюкзак несколько банок. На выходе обратил внимание на раскуроченную табачную витрину, отмечая, что сигарет тоже стало меньше. Кто-то точно здесь шарился.

Можно было еще пособирать полезностей, но время поджимало. Дикари могли в любой момент закончить сбор хлама и уйти обратно в портал. Опоздаю — останусь здесь до следующего раза.

Я вышел из магазина, щурясь от дождя. Было тепло, почти по-летнему, но от осознания того что этот тёплый дождь несёт с собой радиацию, я чувствовал себя весьма некомфортно. Оно и так-то не особо хорошо здесь, а когда знаешь что прямо сейчас тебя пропитывают отравленной водичкой, становится совсем не по себе.

Надо бы таблетку принять, но потом. Я закинул рюкзак на заднее сиденье УАЗа с правой стороны, закрыл дверцу, обошёл машину, чтобы сесть за руль.

И тут услышал шорох.

Сначала подумал — крысы. Они тут везде, шныряют под ногами, шуршат в мусоре. Но звук был другим. Тяжёлым, низким, с хриплым дыханием.

Я медленно повернул голову.

Из-за угла магазина, припадая на переднюю ногу, вышла собака. Большая, лохматая, с широкой грудью и мощными лапами. Кавказская овчарка, или помесь, но явно с кавказом. Шерсть на ней свалялась в колтуны, местами вылезла, оставляя проплешины с покрасневшей, воспалённой кожей. Один глаз мутный, бельмом затянутый, второй — жёлтый, немигающий, смотрел прямо на меня. На боку — глубокая рана, не то драная, не то гниющая.

Пёс замер, оскалив жёлтые клыки. Из пасти тянулась слюна, смешанная с чем-то тёмным. Он зарычал — низко, угрожающе, предупреждая.

Медленно, не делая резких движений, я снял с плеча автомат. Пёс следил за каждым моим движением, но не нападал. Он был болен, искалечен, но всё ещё боролся за жизнь. Я направил ствол ему в морду. Пёс замер, перестал рычать, только смотрел на меня своим жёлтым глазом. Секунда, другая. Потом он развернулся и, прихрамывая, скрылся за углом, растворившись в серой пелене дождя.

Я выдохнул, опустил автомат, сел в УАЗ, завёл двигатель, развернулся и поехал обратно.

Особо не гнал, но успел как раз когда дикари уже подходили к порталу, волоча свой хлам. Ждать пока они дотащатся, я не стал, — хлопок, перепад давления, серый свет болотного мира.

Не останавливаясь, продолжил путь, ориентируясь по своим следам. Дорога много времени не заняла, и вскоре я уже различал ржавые горы хлама, силуэт автобуса. Я припарковал УАЗ рядом, заглушил двигатель, вышел. Первым делом разгрузил добычу. Четыре бутылки водки аккуратно поставил в автобусе, в угол напротив входа. Колу выставил рядком вдоль стенки, не удержался, открыл одну баночку, и на мах выпил.

И тут вспомнил про дозиметр, про теорию о зараженной водке. Достал из кармана, включил. Экран засветился, и почти сразу прибор разразился тревожным, захлёбывающимся писком. Я поднёс его к глазам, вчитался в цифры. На английском, но понятно.

1.8 мЗв/ч. Exceeds background by 62 times. Danger! Life-threatening!

В нормах и допусках количества рентген я не разбираюсь, в английском тоже не дока, но предупреждение прочитал. Если верить прибору, получается что фон здесь зашкаливает, и зашкаливает очень сильно, в 62 раза.

Я проверил фон в автобусе — 1,7 мЗв/ч. В УАЗе — 1.8. Танк, стоявший в ста метрах, наверняка давал ещё больше. Но проверять водку, сигареты, колу на таком фоне было бессмысленно. Прибор всё равно показывал общий фон, а не излучение конкретных предметов. Они могли быть чисты, могли быть грязны — в этой каше не различить.

Задумавшись, я прошёлся по свалке, следя за показаниями. Цифры прыгали, но не опускались ниже 1.5. Гора покрышек — 2.2. Ржавый остов грузовика — 3.5. Куча мелкого металлолома, откуда особенно сильно несло болотом, выдала 4.7 мЗв/ч — в сто пятьдесят раз выше нормы. Выходит что свалка, по которой я хожу как у себя дома, дышит смертью. Каждая груда покрышек, каждый ржавый остов, каждая железяка — всё это фонит так, что нормальный человек сдох бы здесь за неделю.

Я остановился посреди этого кладбища, и меня осенило. А ведь получается что дикари таскают хлам из мёртвых миров не ради железа. Им нужна радиация. Они собирают её здесь, накапливают, живут в этом поле, дышат им, «едят» свою воду, которая тоже, наверное, впитывает излучение. Свалка — это их аккумулятор. Их источник жизни.

Разумеется это лишь теория, но я был уверен что она верна, и возможно это знание и есть ключ к механизму переносов между мирами. Даст ли оно что-то конкретное мне, время покажет, а пока нужно заняться танком.

Ошеломленный открытием, я направился к огромной махине, возвышавшейся неподалеку. Подошёл к гусенице, поднёс дозиметр. Прибор зашёлся писком — 2.1 мЗв/ч. В семьдесят раз выше нормы. Танк прошёл через эпицентр, впитал смерть и теперь нёс её на себе.

Но… плевать. Я смотрел на эту гору стали и думал о другом.

Когда мы откроем портал в Степь, я перегоню танк туда. Полный боекомплект — двадцать восемь снарядов. Каждый — осколочно-фугасный, дичайшего калибра. Против немецких T-IV, «Тигров» и прочего, более мелкого хлама, эта махина будет как слон среди мосек. Броня у него будь здоров. Немецкие пушки её не возьмут, а его орудие разнесёт любой немецкий танк в клочья.

Современные машины, вроде Т-72, он, конечно, не потянет просто за счет несоизмеримых прицелов и дальности, но в Степи, где у немцев только техника сороковых годов, он станет настоящим монстром. Королём поля боя.

Я усмехнулся. Мечты, мечты. Сначала надо портал открыть., а до этого разобраться как эта штуковина ездит. По хорошему бы прокатиться, привыкнуть к управлению. Хотя с другой стороны, чего тут привыкать? Трактор — он трактор и есть.

Убрав дозиметр в карман, прислушался к себе. К своему телу, которое наверняка впитало в себя столько радиации, что хватило бы на целую роту смертников.

Ничего.

Организм работал как часы. Только желудок напомнил о себе привычным спазмом — есть хотелось зверски. Видимо, это и был главный побочный эффект: регенерация жрала энергию без остановки.

Подойдя к танку вплотную, я похлопал его по броне и полез.

Забрался на крыло, потом на башню. Люк механика-водителя по-прежнему был открыт, я убедился, что там пусто, и спустился.

Внутри было тесно, как и положено в любой боевой машине. Узкое пространство, заставленное рычагами, приборами, агрегатами. Водительское сиденье — небольшой кожух, обтянутый чем-то похожим на кожу. Перед ним — два огромных рычага поворота, между ними — педали. Над головой — люк, сбоку — смотровой прибор с триплексом, забрызганным грязью.

Я уселся на место, руки сами легли на рычаги.

Приборная панель показалась простой, как лопата. Несколько циферблатов: температура масла, давление масла, тахометр, амперметр. Кнопки и тумблеры — минимум.

Я нашёл кнопку стартера. Рядом — рукоятка подачи топлива. Перевёл тумблер массы — щёлкнуло, на панели тускло загорелась лампочка. Аккумулятор живой. Хорошо. Вытянул рукоятку подачи топлива до упора, и ткнул в кнопку.

Стартер завыл надсадно, но двигатель даже не чихнул. Я отпустил, подождал, попробовал снова. Тот же результат. Аккумулятор все же дохлый, крутит еле-еле.

— Чёрт, — выдохнул я, и вспомнил, что у немецких танков, кроме электростартера, была система запуска сжатым воздухом. Может здесь так же? Я огляделся. Сзади, за сиденьем, увидел вентиль с маховичком и манометр. Стрелка на манометре стояла в зелёной зоне — давление в норме.

Чуть посомневавшись, я открыл вентиль. Воздух зашипел, засвистел в трубках. Ещё раз нажал кнопку стартера — и на этот раз двигатель чихнул, выдохнул облако чёрного дыма и закашлялся. Чихнул ещё раз, потом ещё, и вдруг заурчал — неровно, с перебоями, но заурчал.

Я дал газу, прислушиваясь. Мотор набирал обороты, тахометр ожил, стрелка давления масла поползла вверх. Из выхлопной трубы, выведенной куда-то наверх, повалил густой чёрный дым, смешиваясь с болотной сыростью.

Слушая эту какофонию звуков — рёв двигателя, вибрацию, проходящую через всё тело — я чувствовал, как внутри разгорается что-то похожее на восторг. Он ожил. Этот стальной монстр, прошедший через ядерный ад, ожил. Убавив газ, я дал мотору поработать на холостых. Стрелки приборов стояли ровно, двигатель урчал ровно, уверенно.

Посидев ещё минуту, я решился.

Левый рычаг на себя, правый вперёд — так, кажется, поворачивают. Осторожно тронув правый рычаг, я добавил газа. Танк дёрнулся, гусеницы заскрежетали по жиже, и машина медленно, очень медленно, поползла вперёд.

Выровняв рычаги, дал газу побольше. Танк пошёл быстрее, вздымая комья чёрной грязи. Я чувствовал каждую кочку, каждый ухаб — подвеска была очень жёсткой. Поворот налево. Левый рычаг на себя, правый отпустить. Танк послушно развернулся. Ещё поворот, теперь направо. Получалось, танк слушался. Он был огромным, неповоротливым, но он слушался. Я мог на нём ехать, я мог на нём поворачивать, а значит, теоретически, мог и воевать.

Доехав до места, где на ровной площадке лежал каменный круг, я заглушил двигатель. Посидел немного, «остывая», и вылез из люка. Из-за груды покрышек показался дед. Он ковылял, опираясь на палку, и смотрел на танк с таким выражением, будто увидел привидение. Подойдя ближе, он постучал по гусенице палкой.

— Ну и дура… — сказал он уважительно.

Я спрыгнул с брони, подошёл к нему.

— Ага, та еще.

— Водку привёз? — спросил он без предисловий.

— Да, — кивнул я. — Два литра.

Дед довольно крякнул.

— Хорошо. Значит, сегодня продолжим. Этого добра нам хватит, чтобы настроить дикарей как следует. А завтра с утра — в круг.

Он замолчал, задумался, потом посмотрел на меня виновато.

— Слушай, Вася… Может, перекусим? Жрать что-то хочется, сил нет.

Я усмехнулся. Похоже, деда больше не подкармливал радиационный аккумулятор. С тех пор как он очнулся, его организм перестал быть частью системы. Теперь он жил как обычный человек — хотел есть, пить, спать.

— Пошли, — сказал я. — Заодно и поговорим.

Мы побрели к автобусу. Дед опирался на палку, но шёл бодрее, чем утром. Видно, перспектива сытного ужина придавала сил.