Черная смерть

Глава 8. Затишье перед бурей

Возвращение с григорьевского плацдарма напоминало пробуждение после тяжелого, лихорадочного бреда. Эйфория победы, гнавшая людей в атаку сквозь ледяную воду и пулеметный огонь, выветрилась вместе с адреналином, оставив после себя лишь свинцовую, придавливающую к земле усталость и ноющую пустоту внутри. Грузовики, вывозившие десантников обратно в тыл, шли медленно, переваливаясь на ухабах разбитой прифронтовой дороги, поднимая тучи серой, всепроникающей пыли. В кузове царила тишина. Никто не пел песен, не травил баек, не хвастался трофеями. Люди спали, привалившись друг к другу плечами, сидя на полу, испачканном маслом и засохшей кровью. Их лица, покрытые коркой копоти и грязи, напоминали маски античного хора трагедии — застывшие, отрешенные, постаревшие за одну ночь на десяток лет.

Взвод, поредевший на треть, вернулся в старые окопы сектора Дальник. Знакомые блиндажи встретили сыростью и запахом нестираных портянок, который теперь казался запахом дома. Оружие требовало чистки, тела — отдыха, а души — хоть какого-то объяснения тому, что будет дальше. Победа под Григорьевкой была тактической, блестящей, дерзкой, но где-то на периферии сознания, на краю восприятия, уже сгущались тучи стратегической катастрофы. Знание будущего давило на Виктора тяжелее, чем трофейный автомат на шее. История неумолима: немцы уже ломали оборону на Перекопе, открывая ворота в Крым, и судьба Одессы, несмотря на героизм её защитников, была предрешена в высоких кабинетах Ставки. Но здесь, в окопе, об этом пока не знали. Или боялись знать.

Процесс чистки оружия превратился в медитацию. Руки механически разбирали затвор MP-40, протирали детали промасленной ветошью, удаляя песок и нагар, пока мысли блуждали далеко. Трофейный «Шмайссер» стал продолжением тела, надежным инструментом, который не подведет. Рядом Сиротин, кряхтя и морщась от боли в перевязанном бедре, набивал диск своего ППШ.

— Слыхал, Волков? — тихо проговорил он, не поднимая головы. — Говорят, в городе театры работают. В Оперном сегодня «Наталка Полтавка». Представляешь? Мы тут в земле гнием, кишки на штыки наматываем, а там — музыка, бархат, люстры хрустальные…

В его голосе не было зависти, скорее удивление перед сюрреализмом происходящего. Война и мир существовали параллельно, разделенные всего десятком километров.

— Это хорошо, старшина. Значит, город жив. Значит, не зря мы там, на берегу, кровь проливали. Если музыка играет — значит, страх еще не победил.

— Может и так… — Сиротин защелкнул диск. — Капитан тебя искал. Вестовой прибегал, пока ты кемарил. Сказал, как очнешься — в город дуй. В штаб. И увольнительную на сутки выписал.

В руке старшины белел листок бумаги с печатью. Увольнительная. Билет в другую жизнь на двадцать четыре часа.

Поездка в город на попутной «полуторке» напоминала путешествие во времени. Чем дальше оставалась передовая с её лунными пейзажами воронок и запахом разложения, тем больше красок появлялось вокруг. Сначала исчезли свежие воронки, потом появились целые заборы, а затем и целые дома, увитые виноградом, который уже начал краснеть от осени.

Одесса встретила солнцем и странной, тревожной суетой. Город напоминал муравейник, в который ткнули палкой, но муравьи не разбежались, а принялись яростно укреплять свои ходы. Баррикады на улицах стали выше и основательнее — теперь это были не наспех наваленные мешки с песком, а настоящие инженерные сооружения из брусчатки, трамвайных рельсов и бетонных блоков, с амбразурами для пулеметов и проходами для техники.

На стенах домов, поверх старых афиш, пестрели новые плакаты и приказы коменданта. «Смерть немецким оккупантам!», «Одесса была и будет советской!». Но рядом с лозунгами висели и другие объявления: об экономии воды, о сдаче теплых вещей для фронта, о записи в отряды народного ополчения.

Вода. Это слово висело над городом дамокловым мечом. Водокачка в Беляевке оставалась у немцев, и город пил по расписанию. У водоразборных колонок и артезианских скважин стояли длинные, молчаливые очереди. Женщины с ведрами, бидонами, чайниками, дети с бутылками. Никто не толкался, не ругался. В очередях царила суровая дисциплина осажденной крепости. Люди понимали: вода — это кровь города.

Грузовик высадил пассажира у здания НКВД на Маразлиевской. Встреча с капитаном Ковальчуком была короткой. Особист выглядел еще более уставшим, чем обычно, его лицо посерело, а под глазами залегли глубокие тени. На столе громоздились стопки папок.

— Живой? — он даже не поднял взгляда от документов. — Хорошо. Твои трофеи с десанта… та папка обгоревшая… мы её в Москву самолетом отправили. Там такие чертежи, что у инженеров волосы дыбом. Этот твой немец, Клаус… он не просто фортификатор. Он гений. Злой, опасный гений.

— Он не мой немец, товарищ майор. Он наш общий враг.

— Тем более. Отдыхай, Волков. Сутки тебе. Помойся, побрейся, на человека стань похож. А то бойцы тебя уже за лешего принимают. Завтра работы будет много. В порту неспокойно. Кто-то ворует взрывчатку со складов.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди. И… посмотри на город. Запомни его.

В последней фразе прозвучало что-то такое, от чего сердце сжалось. Капитан знал. Он знал то, что еще не было озвучено в приказах. Одессу готовят к сдаче.

Выход на улицу был подобен выходу из склепа. Солнце, акации, роняющие желтые листья на брусчатку, запах моря и жареных бычков. Ноги сами понесли к центру. Дерибасовская, Пушкинская, Ришельевская. Знакомые названия, знакомая архитектура, но все это было покрыто налетом войны. Витрины магазинов забиты досками, памятник Дюку обложен мешками с песком так, что видна только бронзовая рука, указывающая на море.

У Оперного театра было людно. Невероятно, но театр действительно работал. У входа толпились люди — офицеры в парадной форме, дамы в шляпках, раненые с перевязанными головами. Из открытых дверей доносились звуки настраиваемого оркестра. Скрипки, духовые… Звуки мирной жизни, которые казались здесь инородными, но такими необходимыми. Это был вызов. Город говорил врагу: «Ты можешь нас бомбить, можешь лишить воды, но ты не заставишь нас перестать быть людьми».

Ноги гудели, требуя отдыха, но сидеть не хотелось. Хотелось впитать в себя этот город, запомнить каждый камень, каждую трещину на штукатурке. Путь лежал на Привоз. Знаменитый рынок, сердце Одессы, бился даже в блокаде, хотя пульс его был слаб и аритмичен. Рядов с изобилием продуктов, которыми славился Привоз, больше не было. Прилавки стояли полупустыми. Торговали (а чаще меняли) всем, что могло пригодиться: старая одежда, керосиновые лампы, гвозди, соль, спички. Продукты — роскошь. Кусок сала стоил как золотое кольцо. Буханка хлеба — как жизнь. Среди рядов, где торговали всякой мелочью, взгляд зацепился за знакомый силуэт.

Женщина. Пожилая, в темном платке, в том самом ватнике. Она стояла у края прилавка, разложив на газетке несколько вязаных носков и пучок сушеной рыбы. Это была она. Та самая женщина с хутора, которую удалось спасти от немцев в первый день. Та, что вонзила вилы в спину врага. Сердце екнуло.

— Мать? — голос дрогнул.

Она подняла голову. Глаза, выцветшие от слез и солнца, смотрели с недоверием. Лицо осунулось, морщин стало больше, но взгляд остался тем же — твердым, крестьянским. Она всмотрелась в лицо главстаршины — чисто выбритое (в парикмахерской по дороге), но с теми же глазами.

— Сынок? — она всплеснула руками. — Живой! Господи, живой!

Она бросила свой товар и шагнула навстречу, прижимаясь к жесткому сукну бушлата, как к родному. От нее пахло полынью, старым домом и дымом.

— Живой, мать. А ты как? Добралась?

— Добралась, добралась… Болотами шла, как ты велел. К сестре на Молдаванку прибилась. Живем. Тесно, голодно, но живем. А я за тебя свечку ставила в соборе. Думала, сгинул ты там, в степи.

— Не сгинул. Видишь, форму дали, документы. Воюю.

Она отстранилась, вытирая слезы концом платка. Потом засуетилась, схватила с газетки связку рыбы — сушеных бычков, твердых как дерево.

— На вот, возьми. К пиву хорошо, или так погрызть. Соленые. Бери, бери, не обижай! Денег не надо. Ты мне жизнь спас.

— Спасибо, — бычки перекочевали в карман бушлата. Это был самый дорогой подарок за всю войну.

— А наши… вернутся? — спросила она тихо, глядя прямо в душу. — Немца прогонят?

Вопрос, на который было страшно отвечать. Знание будущего жгло язык. Вернутся. Через два с половиной года. В 1944-м. Но до этого будет оккупация. Будет ад.

— Вернутся, мать. Обязательно вернутся. Мы их отсюда выбьем. Просто… время нужно. Ты береги себя. Не высовывайся.

— Я сдюжу, — она перекрестила его. — И ты берегись. У тебя глаза страшные стали. Как у старика.

— Война не молодит.

Расставание было коротким. Смотреть ей в глаза было невыносимо стыдно, зная, что армия скоро уйдет, оставив её и тысячи других в тылу врага. Оставив на растерзание. Вечер опускался на город мягкими синими сумерками. С моря потянуло прохладой. Приморский бульвар. Потемкинская лестница, уходящая вниз, к порту. Там, внизу, кипела работа. Порт не спал. Краны ворочали стрелами, грузя ящики на палубы транспортов. Буксиры сновали по акватории, заводя суда в гавань. Но если присмотреться, можно было заметить странность. Грузили не только боеприпасы для обороны. Грузили станки. Оборудование заводов. Ящики с архивами. Город эвакуировали. Не людей — промышленность. Ценности. А люди… люди пока оставались живым щитом.

Взгляд Виктора уперся в горизонт, где небо сливалось с морем. Там, за чертой воды, был Севастополь. Крым. Мысли вернулись к Клаусу. Немецкому инженеру, попаданцу, который сейчас, возможно, сидит где-то в штабе Манштейна под Перекопом и чертит схемы прорыва. Его слова в бункере звучали в голове набатом: «Я строю укрепления, чтобы мои солдаты не умирали бессмысленно». Клаус меняет историю. Он делает Вермахт умнее, бережливее к людям. Он убирает тупые лобовые атаки, заменяя их инженерным расчетом. И это страшно. Потому что в истории, которую знал Виктор, Германия проиграла во многом из-за ошибок Гитлера и истощения ресурсов. А если ресурсы сберегут? Если тактика изменится?

Папка с чертежами, которую удалось захватить, была лишь верхушкой айсберга. «Восточный вал». Доты с наклонной броней. Это технологии 1943-44 годов, внедряемые в 1941-м. Виктор достал из кармана трофейный портсигар, щелкнул крышкой. Последняя папироса. Огонек зажигалки осветил лицо, отразившись в темных стеклах бинокля.

— Ты хочешь сыграть в шахматы, Клаус? — прошептал он дыму, уносимому ветром к морю. — Хорошо. Но ты забыл одно правило. Русские не играют в шахматы, когда их бьют по лицу доской. Русские бьют в ответ. И доска у нас тяжелее.

Со стороны порта донесся вой сирены. Воздушная тревога. Лучи прожекторов скрестились в небе, выискивая вражеские бомбардировщики. Зенитки на молу открыли огонь, расцвечивая ночь пунктирами трассеров. Начинался очередной налет. Затишье кончилось. Отдых, которого по сути и не было, подошел к концу. Внутренний таймер отсчитывал часы до рассвета. Нужно возвращаться в часть. Но перед этим — заглянуть в порт. Слова капитана про воровство взрывчатки не давали покоя. Кто в здравом уме будет воровать тол в осажденном городе? Только тот, кто хочет помочь врагу войти. Или тот, кто хочет подорвать что-то важное изнутри.

Пятая колонна. Ноги сами повернули к спуску в Военную гавань. Бушлат привычно лег на плечи, скрывая рукоять пистолета. Город за спиной погружался во тьму, ощетиниваясь стволами зениток, а впереди ждала новая загадка, решение которой могло стоить дороже, чем жизнь одного попаданца.

Спуск по Потемкинской лестнице в темноте, под аккомпанемент разрывов где-то на окраине, был похож на спуск в преисподнюю. Ступени, казалось, не кончатся никогда. Внизу пахло мазутом, угольной пылью и гнилой рыбой. Тени от портовых кранов плясали на пакгаузах, словно гигантские скелеты динозавров. Патрули НКВД проверяли документы на каждом перекрестке. Красная книжечка с печатью Особого отдела открывала проход, но взгляды патрульных оставались колючими. В порту царило напряжение, натянутое как струна. Все ждали беды.

— Эй, старшина! Курить есть? — окликнул часовой у ворот третьего пакгауза.

— Кончились, браток.

— Жаль. А то нервы ни к черту. Говорят, диверсанты опять шалят. Вчера у пирса водолаза видели.

— Водолаза? — Виктор остановился.

— Ну да. Голова черная вынырнула, и обратно. Может, дельфин, а может и фриц. Кто их разберет в этой мути.

Водолаз. Это было интересно. Немцы не использовали боевых пловцов так активно в 41-м. Итальянцы? У князя Боргезе была 10-я флотилия МАС, но они на Средиземном море. Или Клаус и здесь подсуетился? Мысль о подводной диверсии холодом ошпарила спину. Транспорты. Если они заминируют корабли ниже ватерлинии…

Ночь обещала быть длинной, и вряд ли она закончится просто рассветом. Скорее всего, она закончится взрывом. И нужно успеть перерезать фитиль.