Черная смерть

Глава 13. Тишина

Группа двигалась колонной по одному, прижимаясь к шершавым стенам домов, сливаясь с тенью. Оружие наготове, пальцы на спусковых крючках, предохранители сняты. Нервы были натянуты, как струны на гитаре, готовые лопнуть от малейшего прикосновения. Каждый шорох, каждый скрип ржавой петли ставни, каждый стук катящегося камня казался шагом врага, засадой, выстрелом в спину.

В районе Молдаванки, проходя мимо старых кирпичных пакгаузов с выбитыми стеклами, Виктор резко поднял руку, сжатую в кулак. Знак «Стоп». Вся цепочка замерла, растворившись в темноте.

Из-за угла, из подворотни, доносились звуки. Глухие удары, звон разбитого стекла, скрип тележки и приглушенные, злые голоса.

— Немцы? — шепнул молодой боец, самый младший во взводе, судорожно передергивая затвор винтовки.

— Нет. Язык наш. Русский. С матерком. Мародеры.

Виктор осторожно, на миллиметр, выглянул из-за угла. Картина была отвратительной. У разбитой витрины разграбленного продовольственного магазина копошились трое. Местные бандиты, «урки», шакалы, почуявшие безвластие и запах наживы. Они торопливо вытаскивали мешки с мукой, ящики с консервами, рулоны ткани, грузили их на ручную тележку. Рядом, прижавшись спиной к стене, стояла женщина в наброшенном пальто, закрывая собой девочку-подростка. Один из бандитов, в кепке-восьмиклинке и кожаной куртке, держал в руке длинный нож и что-то говорил женщине, тыча лезвием ей в лицо, наслаждаясь её страхом.

— Отдай кольцо, сука! И серьги снимай! Быстро, кому сказал, пока уши не отрезал вместе с мясом!

Внутри Виктора вскипела холодная, белая ярость. Рациональная часть мозга — командира, ответственного за выполнение задачи, — говорила: «Проходи мимо. Это не твое дело. Твоя задача — довести людей до порта живыми, сохранить секретность отхода. Любая стычка, любой выстрел привлечет внимание немецкой разведки, которая может быть рядом. Жизнь одной женщины не стоит жизни взвода и успеха эвакуации».

Но другая часть — человека, мужчины, русского солдата — кричала: «Если ты пройдешь мимо, ты перестанешь быть собой. Ты превратишься в функцию, в машину. За что ты воюешь, если позволишь этой мрази править бал?»

Он посмотрел на Сиротина. Старшина встретил его взгляд. В глазах старого служаки читалось то же самое. Он все понял без слов. Он тоже не мог пройти.

— Ножи. Приклады. Без стрельбы. Тихо и быстро.

Виктор, Сиротин и татарин Ринат, мастер ножевого боя, отделились от группы и скользнули в тень. Они двигались бесшумно, как кошки на охоте, используя каждый выступ стены, каждую тень.

Бандит с ножом не успел ничего понять. Он был слишком увлечен своей властью над беззащитной жертвой. Виктор подошел сзади, тенью вырос за его спиной. Левая рука жестко зажала рот, запрокидывая голову назад, а правая вогнала финку под ребро. Точно, глубоко, прямо в сердце. Тело дернулось и обмякло, став тяжелым. Виктор аккуратно опустил его на землю, чтобы не шуметь.

Ринат и Сиротин сработали синхронно, как единый механизм. Удар тяжелым деревянным прикладом ППШ по затылку второму мародеру — глухой хруст, тело падает мешком. Подсечка и молниеносный удар ножом в горло третьему. Секунда — и все кончено. Только предсмертные хрипы, бульканье крови да звон упавшего на брусчатку ножа.

Женщина медленно сползла по стене, все еще прижимая к себе дочь, закрывая ей глаза ладонью. Она смотрела на людей в грязных бушлатах, возникших из ниоткуда, с ужасом, не понимая, спасение это или новая беда.

— Тихо, мать, — сказал Виктор, вытирая нож о штанину убитого бандита. Голос его был спокойным, будничным. — Свои. Морская пехота. Уходите. В подвал, на чердак, к соседям. Запритесь и сидите тихо, как мыши. Немцы утром будут здесь. Не высовывайтесь.

— Спасибо… — прошептала она одними губами. — Спасибо, родненькие… Храни вас Бог.

Они растворились в темноте так же быстро, как и появились, не ожидая благодарности. Это была не подвиг, это была санитарная очистка.

Путь продолжился. Центр города. Улица Ленина (Ришельевская). Баррикады, которые еще вчера, при свете дня, охраняли суровые ополченцы и милиционеры, стояли пустыми. Мешки с песком, сваленные в брустверы, противотанковые ежи, сваренные из рельсов и опутанные колючей проволокой, — все это теперь было лишь мрачной декорацией в театре абсурда, где актеры ушли, а зрителей еще не пустили.

Они вышли к Оперному театру. Величественное здание, архитектурная гордость Одессы, стояло темной, молчаливой громадой на фоне звездного неба, похожее на призрачный дворец. На массивных колоннах еще белели свежие афиши. Виктор подошел ближе, посветил трофейной зажигалкой, прикрывая огонек полой бушлата. «Запорожец за Дунаем». Опера. Дата — 14 октября. Вчера. Последний спектакль в свободной Одессе. Музыканты играли, певцы пели, зрители аплодировали, зная, что завтра, возможно, придет враг. Зная, что город обречен. Это было выше понимания. Это был подвиг духа, манифест культуры против варварства.

— Красивый… — выдохнул Сиротин, глядя на скульптуры муз на крыше. — Жалко, если разбомбят. Такую красоту рушить — грех.

— Не разбомбят, — уверенно сказал Виктор, гася огонек. — Им этот город нужен целым. Они хотят здесь жить, хотят сделать его своей здравницей, своим курортом. Но мы им устроим веселую жизнь. Земля у них под ногами гореть будет.

На перекрестке у мрачного здания НКВД они наткнулись на грузовик с работающим мотором. Вокруг суетились люди в форме с васильковыми околышами, вынося из дверей папки с документами, перевязанные бечевкой, и бросая их в кузов. Другие жгли бумаги прямо на тротуаре, в железных бочках. Пламя гудело, пожирая тайны, освещая напряженные, потные лица чекистов. Пепел летал в воздухе черными хлопьями.

— Стой! Кто такие? — окликнул офицер, стоящий у машины, держа руку на расстегнутой кобуре.

— Группа прикрытия, 1-й полк морской пехоты, — отозвался Виктор, не сбавляя шага, давая понять, что останавливаться не намерен. — Идем в порт. Согласно приказу.

Офицер всмотрелся, узнал характерную форму, тельняшки, бескозырки.

— Давай быстрее, морячки. Последний транспорт отходит через час. Поторопитесь. Мы тут хвосты подчищаем, чтобы фрицам ничего не досталось.

— Уходим, — кивнул Виктор. — Удачи.

Оставался последний рывок. Самый опасный. Спуск к порту. Военный спуск. Крутая, извилистая, мощеная крупным булыжником дорога, уходящая вниз, к морю. Оттуда, снизу, из чаши порта, доносился нарастающий гул моторов, лязг лебедок, гудки буксиров и отрывистые крики команд. Порт жил. Он работал на пределе сил, как гигантское сердце, выкачивающее кровь — армию, чтобы спасти её от гибели, чтобы перелить в другое тело.

Но когда они подошли к Таможенной площади, где сходились дороги из города, Виктор почувствовал неладное. Интуиция, то самое звериное шестое чувство, которое спасало его не раз в двух жизнях, забила тревогу, взвыла сиреной в голове. Тишина впереди, в темных переулках, выходящих на площадь, была неправильной. Слишком плотной, напряженной, звенящей.

— Стоп, — он поднял руку, останавливая группу.

Бойцы замерли, мгновенно рассыпались, вжавшись в стены домов, слившись с камнем. Из темноты переулка, ведущего со стороны Пересыпи, донесся звук. Негромкий, но отчетливый в ночной тишине. Рокот мотоциклетного мотора на малых оборотах. И лязг гусениц. Не тяжелых танковых, а легких, быстрых гусениц бронемашины.

Немцы. Разведка. Они просочились. Они поняли, что фронт пуст, что русские ушли, и рванули вперед, на перехват, пытаясь отрезать порт от города, захватить переправы, ударить в спину отходящим.

— Засада, — прошептал Виктор, снимая автомат с предохранителя. — Они хотят перекрыть спуск. Если они поставят пулемет на углу, на выезде — никто не пройдет. Мы окажемся в мышеловке.

Он посмотрел на своих бойцов. Грязные, измотанные до предела, с запавшими глазами, но в этих глазах не было страха. Была решимость.

— Ну что, мужики. Последний бой на этой земле. Надо продержаться двадцать минут. Дать нашим внизу закончить погрузку и отойти от причала. Иначе расстреляют транспорты как в тире.

Сиротин передернул затвор ППШ с хищным лязгом.

— Двадцать так двадцать. Потанцуем, командир. Не впервой.

Виктор достал из подсумка последнюю гранату. Тяжелая ребристая сталь холодила ладонь. Тишина кончилась. Началась война. Прямо здесь, на брусчатке старой Одессы, у ворот в спасение. И эти ворота нужно было открыть силой.