Черная смерть

Глава 12. Маскарад

К середине октября ночи на передовой стали по-настоящему холодными, предвещая скорую зиму. Стылый, пронзительный ветер, прилетающий с соленых лиманов, пах гниющими водорослями, йодом и близкой бедой, пробирая до костей даже сквозь плотное, но уже изрядно потрепанное сукно бушлата. Однако холод был наименьшей из бед, с которыми столкнулись защитники Одессы. Куда страшнее была тишина, которая с каждой ночью становилась все глубже, плотнее и зловещее на позициях сектора Дальник. Раньше, всего неделю назад, здесь кипела жизнь, превратившая степь в муравейник: скрипели колеса полевых кухонь, развозящих перловую кашу, перекликались часовые, слышался отборный мат телефонистов, тянущих бесконечные километры кабеля под обстрелом. Теперь траншеи опустели, превратившись в шрамы на теле земли. Ушли артиллеристы, увозя пушки на конной тяге, ушли пехотные полки, маршируя к порту под покровом ночи, ушли санитары с последними ранеными. Осталась лишь горстка людей — сводный отряд прикрытия, арьергард, чья задача была играть в войну, когда сама война уже паковала чемоданы в порту.

Виктор шел по ходу сообщения, проверяя посты. Под сапогами хлюпала жидкая, жирная грязь, перемешанная с стреляными гильзами, обрывками бинтов и втоптанными в глину листовками. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустых, осиротевших коридорах обороны. На участке фронта, который раньше держала полнокровная рота — сто двадцать штыков, усиленных пулеметами, — теперь сидело трое бойцов. Они, как заведенные, перебегали от амбразуры к амбразуре, таская за собой пулеметы, меняли ленты, запускали в небо осветительные ракеты, создавая иллюзию бурной деятельности и плотного огня.

— Как обстановка, орел? — спросил Виктор у молодого матроса, вчерашнего школьника, который старательно, с высунутым от усердия языком, набивал соломой старую, пробитую осколками шинель, надетую на деревянную крестовину.

— Тихо, товарищ главстаршина. Фрицы молчат, как рыбы. Видать, поверили нашему концерту. Боятся сунуться.

— Хорошо, если так. Но расслабляться нельзя. Сегодня ночью они могут послать разведку, проверить, не ушли ли мы. Если поймут, что нас тут полтора землекопа и три калеки — пиши пропало. Раскатают гусеницами и не заметят.

План «Маскарад», разработанный в штабе Приморской армии и творчески доработанный Виктором на месте с учетом знаний из будущего, работал на пределе человеческих и технических возможностей. Немцы были осторожны, наученные горьким опытом. Они помнили григорьевский десант, помнили внезапные контратаки «черных бушлатов» и боялись ловушек. Но их терпение, как и их снаряды, не могло быть вечным.

Виктор подошел к блиндажу, где был оборудован импровизированный «командный пункт» их маленького театра теней. Там, у старого, трофейного патефона с огромной жестяной трубой, дежурил Сиротин. Старшина выглядел уставшим, его лицо осунулось, но глаза горели азартом игрока.

— Заводи шарманку, старшина. Время «прогрева моторов». Шоу должно продолжаться.

Сиротин кивнул, аккуратно поменял иглу и опустил тяжелый тонарм на вращающуюся эбонитовую пластинку. Из жестяного рупора, выведенного через вентиляционную трубу наружу и усиленного вкопанными в землю ведрами-резонаторами, вновь понесся низкий, утробный, вибрирующий рев. Звук работающих на холостых оборотах мощных танковых дизелей, лязг металла о металл, скрип гусеничных траков. Звук, многократно отражаясь от стенок окопов и глинистых скатов, создавал полную, пугающе достоверную иллюзию того, что за бруствером ворочается, просыпаясь, стальное чудовище, целая танковая бригада, готовящаяся к ночному броску.

— Красиво поет, зараза, — усмехнулся Сиротин, закуривая самокрутку и пряча огонек в кулак. — Жалко только, что танки эти только на виниле. Были бы настоящие — мы бы им показали «Drang nach Osten» наоборот.

— Главное, чтобы они в это верили. Пока они верят — они сидят в норах. А наши корабли выходят в море.

В эту ночь немцы, видимо, решили проверить нервы защитников на прочность. Сначала ударили минометы — серия разрывов легла точно по первой линии траншей, с ювелирной точностью взметая фонтаны мерзлой земли и щепок от разбитых деревянных макетов орудий. Воздух наполнился свистом осколков и запахом тола. Потом, под прикрытием темноты и дыма разрывов, по нейтральной полосе поползли тени.

— Разведка! — свистящим, срывающимся шепотом передал наблюдатель по цепочке. — Идут по центру, ориентир — сломанная груша! Человек десять, не меньше!

Виктор мгновенно оценил ситуацию. Если немецкая разведгруппа дойдет до окопов, перережет проволоку и увидит чучела вместо людей, патефон вместо танков и бревна вместо пушек — вся операция по эвакуации, вся эта грандиозная игра рухнет в одночасье. Немцы поймут, что фронт гол, как кость, и рванут вперед всей мощью, к порту, где сейчас, при свете прожекторов, шла лихорадочная погрузка последних эшелонов и раненых. Это будет бойня. Варфоломеевская ночь.

— Взвод! — скомандовал он, хотя взвода давно не было в помине, была лишь измотанная группа из двенадцати человек, разбросанных на километр фронта. — Огонь по готовности! Пулеметы на фланги! Не подпускать ни на метр! Патронов не жалеть!

Он сам лег за «Максим», стоявший в центре позиции, в оборудованном дзоте. Кожух пулемета был холодным, покрытым росой, лента заправлена аккуратно, без перекосов. Руки привычно легли на гашетку. Тени приближались. Они шли грамотно, профессионально, короткими перебежками, прикрывая друг друга, используя каждую складку местности. До них оставалось метров пятьдесят — дистанция броска гранаты.

— Огонь!

Виктор нажал на гашетку. Пулемет забился в руках, как живой, выплевывая длинную, злую очередь. Трассеры прочертили темноту огненными пунктирами, ударили в землю перед немцами, взбивая фонтанчики пыли. Те мгновенно залегли, растворившись в траве. Одновременно с флангов, создавая «мешок», ударили два ручных пулемета ДП-27, которые бойцы, задыхаясь, перетащили туда заранее. Создавалось полное впечатление плотного, многослойного перекрестного огня, непреодолимой стены свинца.

— Гранаты! — крик Сиротина.

В темноту полетели «лимонки» и немецкие «колотушки» на длинных ручках. Взрывы слились в единый гул, земля дрожала.

Немцы, встретив такой яростный, организованный отпор, решили не рисковать. Они не знали, что перед ними всего десяток человек, играющих ва-банк. Они думали, что наткнулись на усиленное боевое охранение, прикрывающее те самые «танки».

— Zurück! (Назад!) — донеслась гортанная команда. — Abbrechen! (Отход!)

Тени поползли обратно, волоча кого-то по земле. Атака захлебнулась.

— Отбили… — выдохнул Сиротин, сползая по стенке окопа и вытирая грязный пот со лба рукавом. — Чуть не поседел, ей-богу. Если бы они знали… если бы только знали, что нас тут кот наплакал…

— Если бы знали — нас бы уже черви доедали, а они бы пили шнапс на Дерибасовской, — жестко, чтобы сбить мандраж, сказал Виктор. — Меняем позиции! Быстро! Хватай станки, ленты! Сейчас они накроют это место артиллерией. Они не прощают обид.

Они бежали по извилистым ходам сообщения, спотыкаясь, падая, таща на себе тяжелые пулеметы, коробки с лентами и запасные стволы. И вовремя. Через две минуты место, где они только что были, превратилось в лунный пейзаж. Немецкие 105-миллиметровые гаубицы перепахали землю с немецкой педантичностью, квадрат за квадратом, не оставив камня на камне. Бревна блиндажей разлетелись в щепки, земля встала дыбом.

— Вот так мы и воюем, — сказал Виктор, глядя на разрывы из безопасного далека, из запасной ячейки. — Бегаем, как зайцы, кусаемся, как волки, и врем, как сивые мерины. Искусство войны, чтоб его.

К утру 15 октября, когда небо окрасилось в серый цвет, пришел последний приказ. Покинуть позиции в 19:00. Полный отход в порт. Скрытно. Без шума. Все, что нельзя унести на себе — уничтожить. Не оставлять врагу ни патрона, ни сухаря.

Началась самая тяжелая, самая морально невыносимая часть работы. Уничтожение своего. Того, что защищали, что берегли, что поливали потом и кровью.

Бойцы с каменными лицами ломали приклады винтовок, которые не могли забрать (хотя старались унести всё, навешивая на себя по три ствола). Забивали землей и камнями стволы пулеметов, снимали замки и прицелы с орудий (настоящих, которые пришлось бросить из-за нехватки тягачей и времени), топили их в колодцах. Сжигали карты, документы, письма.

Виктор лично минировал блиндажи и командные пункты. Он ставил растяжки на входах, используя гранаты Ф-1, закладывал толовые шашки под нары, маскировал «сюрпризы» под брошенные вещи — забытый котелок, пачку папирос.

— Пусть заходят, — бормотал он сквозь зубы, скручивая провода детонаторов. — Пусть греются. Теплый прием я им обеспечу. За каждый наш шаг назад они заплатят литром крови.

Но самым страшным, от чего сердце сжималось в комок, было другое. Лошади. В глубокой балке за позициями, в укрытии, стояли лошади обоза. Худые, измученные бесконечной работой, с умными, влажными глазами, они жевали сухую траву, не подозревая о своей участи. Их нельзя было взять на корабли — места на палубах и в трюмах не хватало даже для людей и пушек. И оставлять врагу, как тягловую силу, было преступлением.

Приказ был коротким и страшным: пристрелить. Молодой боец, вчерашний крестьянский сын, которому поручили это дело, стоял перед гнедой кобылой с наганом в руке и плакал. Слезы текли по грязным щекам, рука с револьвером тряслась так, что он не мог прицелиться.

— Не могу, товарищ старшина… — всхлипывал он. — Она же живая… Она мне хлеб возила… Она теплая… Смотрит…

Виктор подошел к нему. Мягко, но настойчиво забрал наган из ослабевших пальцев.

— Иди на пост, — сказал он тихо, не глядя парню в глаза. — Иди. Я сам. Не смотри.

Боец убежал, закрывая лицо руками. Виктор остался один. Он смотрел в глаза лошади. Она не боялась. Она просто устала и доверяла человеку.

— Прости, родная, — сказал он, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. — Прости нас, дураков. Так надо. Чтобы на тебе фрицы не катались. Чтобы пушки на нас не возили. Спи.

Выстрел. Сухой, резкий хлопок. Лошадь дернулась и осела. Еще один. И еще. Каждый выстрел отдавался в сердце больнее, чем собственная рана. Это была грязная, страшная, необходимая работа войны, о которой не пишут в газетах и не рассказывают в школах. Но ее нужно было сделать, чтобы лишить врага ресурса.

Вечером, когда стемнело и тучи закрыли луну, они двинулись в путь. Последние защитники Одессы. Грязные, оборванные, злые, с душами, выжженными, как степь вокруг. Они шли по пустым, гулким улицам окраин. Застава, Пересыпь. Город был темен и страшен, словно вымер. Ветер гонял по брусчатке обрывки газет, советских плакатов и сухие листья. Окна домов, заклеенные крест-накрест, смотрели на отступающих черными, слепыми глазницами. Где-то вдалеке выла собака, брошенная хозяевами, чувствуя беду.

Мародеры, почуяв безвластие, уже вылезли из щелей. Виктор видел тени, шныряющие у разбитых витрин магазинов, слышал звон битого стекла.

— Стрелять? — спросил Сиротин, вскидывая автомат, его палец лег на спуск. — Падаль.

— Нет. Не шуметь, — Виктор положил руку на ствол. — Патроны беречь. Пусть подавятся. Нам надо дойти до порта. Наш враг не они.

Они шли молча, быстрым шагом, оставляя за спиной город, который любили, который защищали семьдесят три дня, в который вросли кожей. Город, который через несколько часов станет чужим, немецким. Впереди, в разрыве низких туч, уже виднелось море — черное, холодное, спасительное. И там, в порту, горели прожектора, разрезая тьму, — последний маяк надежды, ворота в жизнь. Но путь к нему лежал через мертвый, затаивший дыхание город, и этот путь, длиной в несколько километров, мог оказаться длиннее и опаснее, чем вся оборона. Виктор поправил автомат и ускорил шаг. Времени оставалось все меньше.