Черная смерть

Глава 5. Высота

— Держись!

Крик Виктора сорвался с пересохших губ одновременно с резким рывком тела. Его ноги, обутые в тяжелые ботинки, с силой оттолкнулись от покатой, влажной от ночной росы жестяной кровли, швыряя корпус в спасительную тень массивной кирпичной трубы. Пули цокнули по черепице ровно в том месте, где секундой назад находилась голова главстаршины.

Пф-ф-ф! Пф-ф-ф! Звук был мерзким — тихое, злобное шипение, похожее на плевок рассерженной кобры. Глушители. В общем, нарастающем грохоте начавшейся бомбежки, под аккомпанемент надсадного лая зенитной артиллерии и далекого воя падающих бомб, эти сухие хлопки были почти неразличимы для постороннего уха. Но здесь, на крыше, в вакууме схватки, каждый такой звук звучал как удар молота по натянутым нервам. Били прицельно, экономно, без суеты, характерной для новичков.

Спина Виктора вжалась в холодный, шершавый кирпич трубы. Легкие горели огнем, требуя кислорода, а левое плечо пульсировало тупой, ноющей болью, напоминающей о недавнем ранении на хуторе. Пальцы привычно скользнули по магазину «Вальтера», проверяя боезапас. Пусто. Затвор встал на задержку, обнажив масленый металл патронника. Последние патроны ушли на то, чтобы прижать врага к парапету и дать возможность отползти раненому Сиротину. Арсенал исчерпан. В наличии только нож — переточенный трофейный штык, висящий на поясе, пустая граната-колотушка, годная разве что как увесистая дубинка, и холодная, расчетливая злость загнанного в угол зверя.

Противников двое. Профессионалы из Абвера или полка «Бранденбург» — обычная пехота так не работает, не двигается по крышам с кошачьей грацией. Сквозь шум ветра донеслись короткие, отрывистые команды на немецком. Они расходились веером, обтекая укрытие с двух сторон, беря жертву в классические клещи. Высунуться влево — пуля, вправо — то же самое. Математика смерти.

Сиротин лежал в трех метрах, за скатом крыши, в глубокой тени слухового окна. Живой — оттуда доносилось хриплое, натужное дыхание, перебиваемое сдавленными стонами, но в этом бою старшина больше не помощник. Его ППШ валялся рядом бесполезным куском штампованного железа в ослабевших руках.

— Russe, gib auf! (Русский, сдавайся!) — голос прозвучал совсем рядом, слева, с отчетливой издевательской ноткой. — Du hast keine Chance! (У тебя нет шансов!)

Они считали, что загнали крысу в тупик. Рассчитывали, что жертва будет сидеть, парализованная страхом, и ждать контрольного выстрела. Им было невдомек, что крыса, которой некуда бежать, прыгает на горло. И уж тем более они не могли знать, что их противник прошел школу войны двадцать первого века, где городской бой в трех плоскостях возведен в ранг науки.

Взгляд Виктора метнулся вверх. Над трубой нависал ржавый жестяной козырек — защита дымохода от дождя. До острого края — полтора метра. Слева хрустнул гравий. Первый диверсант пошел на сближение, надеясь застать врасплох ударом с фланга. Ждать было нельзя. Вместо того чтобы принять бой на горизонтали, тело сработало на вертикаль. Прыжок, пальцы здоровой правой руки впились в острый, режущий край козырька. Рывок на одних жилах, игнорируя ослепляющую вспышку боли в простреленном плече, — и выход в упор. Секунда — и позиция на плоской площадке трубы занята. Паркур. Элемент «Wall run» с выходом силой. В сорок первом году так не двигались. Уставы учили ползать по-пластунски и ходить в штыковую атаку цепью, а не скакать по стенам, используя инерцию и рычаги.

Немец, вынырнувший из-за угла с пистолетом наготове, выстрелил в пустоту. Он искал цель на уровне глаз, а смерть пришла сверху. Удар был сокрушительным. Тяжелые ботинки с рифленой подошвой «Vibram» впечатались в плечи диверсанта с силой падающего с пятого этажа мешка с цементом. Немца сбило с ног, вышибив воздух из легких, и оба тела, сплетенные в клубок, покатились кубарем по наклонной крыше, сдирая кожу о шершавые стыки жести. Пистолет вылетел из руки врага при ударе о кровлю. Его пальцы метнулись к поясу, пытаясь выхватить нож, но реакция подвела. В партере шансов у него не оставалось. Инерция падения и гравитация сыграли свою роль. Короткий, жесткий удар лбом в переносицу — влажный хруст хряща, горячие брызги крови в лицо Виктора. И тут же — рубящий удар ребром ладони по кадыку. Гортань хрустнула. Немец захрипел, глаза вылезли из орбит, тело обмякло, став тряпичной куклой. Крыша под ногами кончилась.

Скольжение к бездне прервал отчаянный рывок. Пальцы успели уцепиться за край ржавого водосточного желоба. Железо заскрежетало, прогнулось под весом тела, но выдержало, впиваясь в ладонь. Мертвый немец сорвался вниз. Его падение сопровождалось коротким криком, который тут же потонул в грохоте близкого разрыва авиабомбы где-то в порту. Глухой, влажный удар о брусчатку двора поставил жирную точку в его биографии.

Один готов. Подтянуться, перевалиться через карниз обратно на крышу стоило титанических усилий. Мышцы дрожали от перенапряжения, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая шум боя, перед глазами плясали красные круги. Но расслабляться было рано.

Второй — командир группы — оказался хитрее и опытнее. Он не бросился спасать напарника, не стал палить наугад в темноту, выдавая себя. Он ждал. Силуэт врага четко вырисовывался на фоне багрового зарева пожара, разгоравшегося над портовыми складами. Он стоял у слухового окна, метрах в десяти, держа сектор под прицелом. Длинный ствол пистолета с глушителем смотрел немигающим глазом прямо в центр груди Виктора. Оружия дальнего боя нет. Пистолет первого улетел в бездну. Свой пуст. Под рукой оказалась старая, тяжелая глиняная черепица, которой была крыта соседняя часть ската. Пальцы сомкнулись на шершавой глине.

Бросок. Черепица ударила в жестяной лист в метре от немца, громко звякнув. Звук отвлек его внимание на долю секунды. Рефлекс сработал безукоризненно — ствол дернулся в сторону шума. Этого мгновения хватило. Рывок вперед. Десять метров по скользкой, наклонной крыше. Спринт, ценой в жизнь. Выстрел прозвучал, когда дистанция сократилась до минимума. Пуля обожгла левый бок, рванув сукно бушлата, но прошла по касательной, лишь оцарапав кожу. Удар плечом в корпус. Тело немца впечаталось спиной в деревянную раму слухового окна. Стекло брызнуло осколками, трухлявое дерево хрустнуло, и клубок тел влетел внутрь чердака, подняв облако вековой пыли, паутины и голубиного пуха.

Пистолет вылетел из руки противника, заскользив по доскам куда-то в темноту. Возня на полу, сбитая старая мебель, треск ломающихся стульев. Немец оказался жилистым, сильным зверем. От него пахло дорогим табаком и хорошим одеколоном — запах сытой Европы, пришедшей убивать. Он вырвался, оттолкнув Виктора ногой, и вскочил в боевую стойку. В его руке тускло блеснул кинжал. Длинный, узкий эсэсовский клинок с черной рукояткой.

— Komm her, Schwein! (Иди сюда, свинья!) — прошипел он.

В полумраке чердака, освещаемом лишь сполохами зениток через дыру в крыше, его глаза светились фанатичным блеском. В ответ в руке Виктора лег трофейный штык — укороченный, переточенный под обратный хват. Ножевой бой — это не красивое киношное фехтование с звоном стали. Это грязная, быстрая математика смерти, где любое уравнение решается за секунду.

Выпад немца — классический, прямой, нацеленный в сердце. Уход в сторону скручиванием корпуса. Лезвие рассекло бушлат на груди, холодя кожу. Близко. Слишком близко. Еще выпад. Быстрый, техничный. Немецкая школа фехтования. Но он учился по уставу. А его противник прошел школу улиц и спецназа будущего, где понятие «честь» заменено понятием «эффективность». Нога намеренно скользнула по голубиному помёту. Падение на одно колено, имитация ошибки, открытие зоны поражения. Враг клюнул. Он бросился добивать сверху, уже торжествуя победу. Левая рука сгребла с пола горсть пыли, щепок и сухого помета. Резкий бросок в лицо. Немец зарычал, отшатнулся, мотая головой, пытаясь протереть запорошенные глаза. Прыжок снизу вверх, тело распрямилось как сжатая пружина. Нож вошел под ребра, снизу вверх, обходя костяную защиту грудной клетки. Прямо в печень. Лезвие провернулось, скрежеща о кость.

Немец замер. Его руки судорожно вцепились в плечи убийцы, сжали их мертвой хваткой, а затем ослабли. Кинжал со звоном упал на пол. Губы Виктора приблизились к его уху:

— Willkommen in der Hölle (Добро пожаловать в ад).

Тело рухнуло на колени, затем повалилось на бок, забившись в агонии. Тяжелое дыхание разрывало грудь. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью. Бок горел огнем, плечо ныло нестерпимо, но сознание фиксировало главное: жив.

Обыск трупа занял секунды. Руки работали автоматически, профессионально. Планшет. Кожаный, добротный офицерский планшет. Внутри — карта Одессы. Красные крестики: порт, склады, штаб. Таблица радиокодов. Блокнот с шифрами. Джекпот. То, ради чего капитан послал людей на смерть. Под рукой оказался и пистолет — тот самый «Вальтер» ППК с глушителем. В кармане кителя — два запасных магазина. Оружие перекочевало за пояс победителя.

— Сиротин!

Рывок обратно на крышу через разбитое окно. Старшина был в сознании, но его лицо цветом сравнялось с мелом. Он лежал, прислонившись спиной к трубе, и зажимал бедро рукой, сквозь пальцы которой сочилась густая темная кровь.

— Живой, бродяга? — колени скользнули по мокрой от росы жести рядом с раненым.

— Твоими молитвами, Волков… — прохрипел он, пытаясь изобразить улыбку посиневшими губами. — Уложил их?

— Всех. Под чистую.

Брючный ремень был сорван с петель мгновенно. Жгут лег выше раны, затянулся до упора, пережимая артерию. Сиротин зарычал, закусив губу до крови, но не дернулся. В кармане убитого диверсанта нашелся индивидуальный пакет и шприц-тюбик с красным колпачком. Немецкая педантичность — у спецназа уже был морфий в удобной упаковке. Игла вошла в бедро прямо через ткань галифе.

— Вот так. Сейчас отпустит.

Снизу, со двора, донеслись крики, топот кованых сапог и лязг затворов.

— Всем стоять! Милиция! Окружай дом!

Лучи фонарей заметались по стенам, выхватывая фигуру на крыше.

— Стреляю без предупреждения! Слезай, гады! Руки в гору!

Свои. Самые опасные люди в такой ситуации. Нервы на пределе, в каждом тени видится враг. Сейчас просто изрешетят, не спрашивая документов.

— Не стрелять! — крик полетел вниз, в колодец двора. — Здесь Особый отдел! Свои! У нас раненый!

— Какие к черту свои?! — голос снизу был истеричным, молодым, срывающимся на фальцет. — Огонь по фашистам!

Бах! Бах! Бах! Свинцовые осы защелкали по кирпичу трубы, выбивая красную крошку в лицо. Пришлось вжаться в укрытие.

— Идиоты! — злость захлестнула сознание. — Сиротин, твой выход! Рявкни им! Меня они не послушают, а ты в форме!

Старшина, которого морфий начал укутывать в ватное одеяло безразличия, набрал воздуха в грудь, приподнялся на локте, собирая остатки командирской воли:

— Отставить огонь, сукины дети! Я старшина Сиротин из комендатуры! Кто еще раз выстрелит — лично под трибунал пущу! Вызывайте «Скорую» и звоните в отдел капитану Ковальчуку! Пароль «Гроза»!

Выстрелы стихли. Фонари перестали метаться, замерев на месте.

— «Гроза»? — переспросил голос снизу, уже без истерики, но с недоверием. — А отзыв?

— «Молния», мать твою! — рявк Виктора в ответ был таким, что, казалось, завибрировала жесть. — И лестницу тащите, быстро! Человек кровью истекает!

Кабинет капитана Ковальчука тонул в сизом табачном дыму. Воздух был настолько плотным, что его можно было резать ножом. На стуле, морщась от боли, сидел человек в грязной тельняшке, пока фельдшер обрабатывал новую царапину на боку жгучим йодом. Капитан стоял у стола, склонившись над трофейной картой, разглядывая её через массивную лупу. Свет лампы вырезал на его лице глубокие тени.

— Водокачка… Склады ГСМ… Штаб флота… — бормотал он, водя пальцем по красным крестикам. — А это что? Сетка наведения авиации по квадратам. Коды сигнальных ракет.

Он поднял взгляд. Впервые за все время в его глазах исчезла ледяная корка недоверия. Там читалось искреннее удивление и уважение.

— Ты понимаешь, что ты принес, Волков?

— Билет в жизнь? — усмешка вышла кривой, но искренней. Свежая тельняшка, выданная каптером, приятно холодила кожу.

— Больше. Намного больше. Ты спас порт. Завтра они планировали массированный налет по этим координатам. Мы бы потеряли половину транспортного флота, который сейчас грузится для эвакуации раненых. Ты спас тысячи жизней, парень. Одной этой картой.

Капитан закрыл планшет, щелкнув замком. Звук прозвучал как печать.

— Я слово держу. Чекисты слов на ветер не бросают.

Ящик стола выдвинулся. На столешницу легла новенькая красноармейскую книжка.

— Волков Виктор Сергеевич. Главный старшина. Призван Одесским городским военкоматом. Год рождения… — пауза, внимательный взгляд, — 1910-й поставили. Подойдет?

— В самый раз.

Пальцы коснулись документа. Он пах типографской краской, клеем и новой судьбой. Паспорт в этот мир. Больше не беглый зек, не шпион, не призрак без имени. Официальное лицо. Защитник Родины.

— И вот еще.

На стол легло предписание с гербовой печатью.

— 1-й полк морской пехоты. Сектор Дальник. Командир полка полковник Осипов просил пополнение. У него там жарко, людей не хватает. Он просил опытных волкодавов.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Оружие оставь себе, — кивок на трофейный «Вальтер» с глушителем, заткнутый за пояс. — И автомат, который принес. Тебе пригодится. Там, куда ты едешь, филиал ада на земле.

— Я знаю. Я там уже был. В будущем.

— Что? — брови капитана поползли вверх.

— Ничего. Поговорка такая. Разрешите идти?

— Иди, Волков. И… живи долго. Нам такие нужны.

Грузовик трясся по разбитой колее, поднимая клубы едкой серой пыли. Путь лежал на западную окраину, к Дальнику.

В кузове, кроме ветерана ночных крыш, сидело еще десяток бойцов. Молодые ребята, призывники, вчерашние школьники и рабочие заводов с одухотворенными, но испуганными лицами. В новых, необмятых бушлатах, с длинными трехлинейками в руках, они вздрагивали и жались друг к другу при каждом близком разрыве снаряда.

Фигура у борта выделялась на их фоне. Грязный, пропитанный чужой и своей кровью бушлат, трофейный немецкий автомат на груди, бинокль на шее, недельная щетина и взгляд, в котором застыла тяжесть прожитых жизней. Они смотрели на соседа как на полубога войны. Или как на бандита с большой дороги, которому сам черт не брат.

— Дядя, а там… страшно? — голос парнишки, веснушчатого, совсем ребенка, дрожал. Он сжимал винтовку так, что побелели костяшки.

Взгляд скользнул по его лицу. Всплыли воспоминания о курсантах из 2024-го, сытых, экипированных по последнему слову техники, играющих в войну на полигонах. Те тоже спрашивали, страшно ли. Но они не знали цены ответа.

— Страшно, сынок. Очень страшно. Но страх — это топливо. Главное — не дай ему залить свечи, иначе мотор заглохнет. Жги его, и он даст тебе силы двигаться.

Парень не понял метафору про свечи зажигания, но спокойный, уверенный тон подействовал лучше валерьянки. Он кивнул.

Позиции встретили темнотой и запахами фронта. Здесь не было пафосных плакатов, трамваев и музыки из репродукторов. Здесь была земля. Перекопанная, вздыбленная, пахнущая разлагающимися трупами, толом и фекалиями. Окопы полного профиля, зигзагами уходящие в темноту. Блиндажи в три наката бревен. Пулеметные гнезда, тщательно замаскированные сетками и ветками.

Комвзвода — здоровенный матрос с перевязанной головой, в тельняшке навыпуск, встретил пополнение без энтузиазма.

— Пополнение? — он сплюнул под ноги, оглядывая молодняк тяжелым взглядом. — Дети. Опять мясо прислали. А это кто?

Кивок в сторону Виктора с немецким автоматом.

— Главстаршина Волков. Из Особого отдела. Прикомандирован для усиления.

Матрос прищурился, оценивая вид и трофеи. Слово «Особый отдел» здесь не любили, но уважали силу.

— Нюхачи? Ладно. Если воевать умеешь, а не только бумаги писать — вставай на левый фланг. Там у нас «Максим» стоит, расчет вчера накрыло миной. Примешь?

— Приму. Пулемет знаю.

Путь по траншее сопровождался чавканьем грязи. Люди спали прямо в нишах, вырытых в стенах окопа, обняв винтовки, укрывшись шинелями с головой. Кто-то писал письма при неверном свете огарка, кто-то тихо молился. Пулеметное гнездо встретило прохладой. «Максим» стоял на станине сиротливо, кожух пробит осколком, но дырка аккуратно заварена, щиток исцарапан пулями. Старый, надежный боец. Лента проверена — полная. Вода в кожухе булькает. Затвор ходит мягко, смазанный. Тело опустилось на ящик из-под патронов. Рука достала трофейный блокнот и огрызок карандаша. Надо написать. Не для почты — почта отсюда вряд ли дойдет туда, куда нужно. Для себя. Чтобы сохранить рассудок, чтобы осталась ниточка, связывающая с реальностью.

«Привет, Маша. Сегодня 15 сентября 1941 года. Я в Одессе. Ты не поверишь, но тут красиво, несмотря ни на что. Море такое же, как мы видели с тобой пять лет назад в отпуске. Только вода красная… Я жив. Я нашел работу по специальности. Не скучай. Я вернусь. Обязательно вернусь, даже если придется ждать 80 лет».

Листок свернут треугольником и спрятан в нагрудный карман, к самому сердцу, рядом с документами.

Ночь опустилась на передовую плотным одеялом. Тишина была обманчивой, звенящей, готовой разорваться в любой миг. Со стороны немецких окопов, метрах в трехстах, вдруг ожил, захрипел мощный громкоговоритель.

— Русские матросы! — голос диктора был чистым, громким, без акцента, но с мерзкой, елейной интонацией. — Ваше положение безнадежно. Вы окружены. Комиссары гонят вас на убой, спасая свои шкуры. Сдавайтесь. Мы дадим вам горячую еду, отдых и работу. Переходите к нам. Бросайте оружие. Это ваш единственный шанс.

Затем грянула музыка. Вагнер. Тяжелая, пафосная, давящая на психику. А потом голос изменился. Стал жестче, злее, перешел на личности.

— И персонально обращаемся к бандиту в тельняшке, который убил наших офицеров на улице Госпитальной. Мы знаем, что ты здесь, «Черный дьявол». Мы знаем твое лицо. Мы найдем тебя. Тебя ждет не плен. Тебя ждет виселица. Сдавайся сам, и мы пощадим твоих товарищей.

Губы тронула усмешка. Ладонь Виктора погладила холодный металл пулемета. Они знают. Слухи распространяются быстрее ветра. Или шпионская сеть в городе работает лучше, чем хотелось бы. Ну что ж. Стать личным врагом Рейха — это честь. Высшая награда для солдата. Знак качества.

— Эй, фриц! — крик полетел в темноту, перекрывая музыку Вагнера. — Иди сюда! Я тебе галстук из пеньки сам завяжу! И мыла не пожалею!

Второй номер расчета, молодой боец, проснувшийся от звуков радио, завозился в углу.

— Чего они брешут, старшина? — спросил он сонно, протирая глаза.

— Брешут, что мы им поперек горла встали, — ответом был лязг патрона, досланного в патронник. — Спи. Скоро рассвет. А на рассвете они попрут. И мы должны их встретить так, чтобы им тошно стало.

Глаз прильнул к прицелу, вглядываясь в серую, шевелящуюся мглу ничейной земли. Война только начиналась. И каждый был на своем месте.