Черная смерть

Глава 4. Особый отдел

Полевой лазарет располагался в глубокой, извилистой балке, врытой в землю так основательно, что даже близкие разрывы немецких мин отдавали здесь лишь глухим дрожанием дощатого настила под ногами. Воздух был тяжелым, густым, хоть ножом режь. Пахло карболкой, йодом, нестираными бинтами, махоркой и тем сладковатым, тошнотворным запахом, который ни с чем не спутать — запахом гниющей плоти и запекшейся крови.

— Терпи, казак, — бормотал пожилой военврач с усталыми, красными от бессонницы глазами, орудуя металлическим пинцетом в левом плече. — Атаманом будешь. Хотя с такой дыркой в плече танцевать тебе пока не светит.

Виктор шипел сквозь стиснутые зубы, вцепившись здоровой правой рукой в край грубо сколоченного операционного стола так, что побелели костяшки. Обезболивающего не было. Вернее, оно было, но его берегли для ампутаций и полостных операций. «Наркоз для бедных» — глоток разбавленного спирта — лишь слегка притупил чувства.

— Удивительно, — проговорил врач, накладывая швы грубой, суровой ниткой. Игла протыкала кожу с неприятным хрустом. — Рана рваная, грязная, ты с ней по болотам ползал, в грязи валялся. А воспаления почти нет. Ткани чистые, розовые, как у младенца. На тебе заживает как на собаке, парень. Другой бы уже в жару валялся с сепсисом.

— Генетика хорошая, доктор. И в детстве кашей кормили хорошо.

На самом деле, это была не только генетика. Это было питание двадцать первого века, полное витаминов и микроэлементов, которыми был насыщен организм Виктора. Это были прививки, о которых в сорок первом году даже не слышали. Иммунитет, закаленный современной медициной, работал как танк Т-90 против мопеда, перемалывая инфекцию на подступах. Но объяснять это старому доктору, который валился с ног от усталости, было бы безумием.

Когда перевязка закончилась и Виктору дали глотнуть мутной, теплой воды из жестяной кружки, он огляделся. Землянка была забита под завязку. Раненые лежали на нарах в три яруса, некоторые — прямо на земляном полу, на охапках соломы. Стоны, бред, молитвы, матерщина сливались в единый гул. В углу лежал парень без ног, совсем мальчишка, который просил у санитарки закурить. Рядом — матрос с полностью замотанной головой, где была лишь щель для рта, пытался петь «Раскинулось море широко», но сбивался на булькающий хрип. Это была цена того прорыва, который удалось остановить. И это была лишь малая часть той кровавой жатвы, которую собирала война каждый день.

У входа в землянку, прислонившись к опорному столбу, стоял боец с винтовкой. Конвой. Он смотрел на Виктора не как на героя, подбившего танк, а как на проблему, которую нужно решить.

— На выход, Волков. Тебя ждут. Особый отдел не любит ждать.

Путь был недолгим, петляя по системе траншей, где грязь чавкала под ногами. Впереди показался отдельный блиндаж, накрытый тремя накатами толстых бревен. Часовой у двери проверил документы у конвоира, кивнул на дверь. Тяжелая дверь скрипнула, впуская в полумрак. Внутри было прохладно и тихо. Земляные стены обшиты досками, на полу лежал ковер (видимо, трофей из какого-то богатого дома), в углу тихо гудела рация. За столом, освещенным керосиновой лампой под зеленым абажуром, сидел человек.

Капитан госбезопасности. Васильковые петлицы на гимнастерке, рубиновые шпалы. Лицо гладкое, словно высеченное из серого камня, глаза внимательные и холодные, как дула пистолетов. На столе перед ним, разложенные как в музее, лежали вещдоки: MP-40, бинокль Carl Zeiss, ботинки с подошвой «Vibram» (Виктору пришлось разуться еще на входе, и теперь он стоял в носках) и бескозырка с чужого плеча.

— Садитесь, гражданин… Волков, кажется? — голос у него был тихий, интеллигентный. Этот спокойный тон пугал больше, чем крик и мат. Так говорят люди, которые знают, что власть полностью в их руках.

Виктор сел на колченогий табурет. Плечо ныло, напоминая о себе пульсацией.

— Так точно. Главстаршина Волков Виктор Сергеевич.

— Главстаршина… — капитан повертел в руках остро заточенный карандаш. — Странное дело, Виктор Сергеевич. По спискам личного состава Приморской армии и Черноморского флота такого главстаршины не числится. Ни в разведбате, ни в морской пехоте, ни в пехотных полках. Мы проверили.

Взгляд капитана давил, заставляя чувствовать себя бабочкой под микроскопом энтомолога.

— И документы ваши, как вы утверждаете, утонули. Удобно. И форма на вас… пошива странного. Сукно больно хорошее, плотное, но нить синтетическая. А сапоги… — кивок на ботинки, стоящие на столе. — Подошва итальянская? Или немецкая горнострелковая, экспериментальная? Уж больно рисунок протектора хитрый. Не делают у нас таких.

Молчание было единственным выходом. Врать про «купил на Привозе» было глупо. Этот человек — профи. Он видит ложь по расширению зрачков, по дрожи пальцев. Он искал шпионов всю жизнь.

— А еще этот ваш… подвиг, — капитан усмехнулся, но глаза остались ледяными. — Выскочили из ниоткуда, подбили танк связкой гранат, положили экипаж из немецкого автомата. Геройски. Бесспорно. Или… профессионально?

Он подался вперед, и лампа осветила тонкий, белый шрам на его щеке.

— Вы кто, Волков? Диверсант из полка «Бранденбург-800»? Решили внедриться к нам под видом героя, втереться в доверие, чтобы потом ударить в спину? Думаете, я поверю в сказку про окруженца, который говорит по-немецки лучше, чем наш переводчик, и знает тактику вермахта лучше, чем комбат?

Времени на раздумья не было. Секундная стрелка в голове тикала, отмеряя время до расстрела. Молчание — расстрел. Ложь про потерю памяти — расстрел или психушка. Правду про 2024 год? Признают сумасшедшим и все равно шлепнут. Нужна правда. Но такая, в которую чекист 1941 года сможет поверить. Правда, смешанная с легендой.

Виктор выпрямился, превозмогая боль. Взгляд прямой, жесткий.

— Товарищ капитан госбезопасности. Я не могу назвать номер своей части. Приказ НКО 0047/С. Группа особого назначения. Мы были переброшены для организации диверсионной работы в глубоком тылу врага. Транспорт уничтожен при перелете линии фронта. Я единственный выживший.

Бред. Приказа такого не существовало, но номер звучал солидно, а гриф секретности всегда действует магически.

— Группа особого назначения? — бровь капитана дернулась. — И кто же вас готовил? В каком управлении?

— Инструктора, которых нет в штатном расписании. Моя военно-учетная специальность — городская герилья. Штурмовые действия в условиях плотной застройки. Рукопашный бой, минно-взрывное дело, контрдиверсионная тактика малых групп.

Капитан хмыкнул. Встал из-за стола, прошелся по тесной землянке, заложив руки за спину. Сапоги скрипели.

— Городская герилья… Слова-то какие мудреные. Испанские, что ли? А на деле? Словами бросаться каждый может.

Он остановился и кивнул в темный угол землянки. Там, в тени, стоял дюжий сержант, его ординарец. Бычья шея, переходящая сразу в уши, кулаки размером с пивную кружку, лицо простое, но злое.

— Сержант Петренко — мастер спорта по классической борьбе. Призер окружных соревнований. Покажи ему, «инструктор», чему тебя учили в твоей секретной школе.

Сержант ухмыльнулся, разминая шею. Хруст суставов прозвучал как выстрел. Он шагнул вперед, расставляя руки.

— Встать. Без оружия.

Виктор поднялся. Плечо дернуло острой болью, но она была загнана в дальний угол сознания. Адреналин снова хлынул в кровь.

— Не советую, товарищ капитан. Я уставший, раненый. Могу не рассчитать. Рефлексы.

— Боишься? — усмехнулся Петренко. — Не бойся, сильно бить не буду. Так, помну немного.

Он бросился вперед, как медведь. Резко, мощно. Захват за корпус, попытка броска через бедро. Классика самбо сороковых годов. Грубая сила и техника. В 1941 году это работало безотказно. Но против знаний биомеханики 2024 года, крав-мага и системы Кадочникова, это было слишком прямолинейно.

Сопротивления силе не последовало. Полшага назад и вбок, уход с вектора атаки. Левая (больная) рука лишь обозначила блок, а правая перехватила запястье противника. Рычаг. Воздействие на сустав в неестественном направлении. Инерция собственной массы Петренко сыграла против него. Его рука была выкручена за спину, одновременно с давлением на локтевой сустав и болевую точку под ухом. Сержант взвыл и, потеряв равновесие, рухнул лицом в утрамбованный земляной пол.

Мгновенный контроль сверху — колено давит на шею, чуть ниже затылка. Одно резкое движение — и шейные позвонки хрустнут.

— Достаточно? — вопрос прозвучал спокойно, взгляд направлен на капитана снизу вверх. Схватка заняла ровно три секунды.

Капитан смотрел с нескрываемым интересом. Он не ожидал такого исхода. Борьба — это долго, это возня. А то, что было показано — смесь джиу-джитсу и полицейской техники задержания будущего — выглядело для него магией. Быстро, сухо, безжалостно.

— Отпусти его.

Голос изменился. В нем появилось уважение хищника к хищнику. Виктор убрал колено, отряхнул одежду. Петренко поднялся, красный как рак, потирая вывихнутое плечо и массируя шею. Он смотрел уже без ухмылки — с опаской.

— Ловко. Не наша школа. Но эффективно.

Капитан вернулся за стол. Достал новую папиросу «Казбек», размял табак пальцами, закурил. Дым поплыл к низкому потолку.

— Значит так, Волков. Или кто ты там есть на самом деле. Твои сказки про секретную группу я проверю. Запрос в Москву, в Управление, уже ушел. Но ответ придет не скоро. Война, бардак, связь рвется. А дело делать надо сейчас.

Струя дыма выпущена в лицо собеседнику.

— Я могу тебя расстрелять прямо сейчас. Как шпиона без документов. И буду прав по всем законам военного времени. Никто мне слова не скажет. Но… ты мне нужен. Такие волкодавы на дороге не валяются.

— Служу трудовому народу!

— Не спеши служить. Сначала послужишь делу. У нас проблема в городе. В Одессе. Немцы бомбят порт прицельно. Слишком прицельно. Вчера накрыли склад с продовольствием, сегодня чуть не утопили транспорт с ранеными. Кто-то наводит. Ракетчики. Сигналят с крыш зелеными ракетами. Милиция с ног сбилась, поймать не может. Уходят по крышам, как коты. Местные пацаны не справляются, а мои опера все на передовой или в контрразведке флота.

Капитан подался вперед, опираясь кулаками на стол.

— Ты говоришь — городская герилья? Тактика малых групп? Вот тебе задача. Найди этих гадов. Обезвредь. Живыми брать желательно, чтобы допросить, но если нет — хоть тушками. Главное — прекратить наводку. Сделаешь — выпишу тебе документы. Справку, что ты контуженный герой, потерявший память, но преданный партии. Легализую тебя. Не сделаешь…

Многозначительный взгляд на трофейный «Вальтер» с глушителем, лежащий в ящике стола.

— Я понял, товарищ капитан. Задача ясна.

— В помощь тебе дам человека. Чтоб не сбежал и дров не наломал. Старшина!

Дверь открылась. Вошел тот самый разведчик, Сиротин, с которым был выход с лимана. Рука на перевязи, лицо усталое, но вид бодрый.

— Товарищ капитан, по вашему приказанию…

— Принимай подопечного, Сиротин. Головой за него отвечаешь. Шаг влево — стрелять без предупреждения. Понял?

— Так точно.

Взгляд Сиротина говорил: «Ну что, попал ты, парень».

Кузов раздолбанной полуторки, прыгающей на ухабах, нес в Одессу. Пыль стояла столбом. Сиротин сидел напротив, положив ППШ на колени. Смотрел исподлобья.

— Ты это… не дергайся, Волков. Я мужик простой. Приказали стеречь — буду стеречь. Но если ты правда фриц засланный — я тебя лично кончу. Рука не дрогнет.

— Я не фриц, Сиротин. Я русский. Просто… из другого теста.

— Вижу. Дерзкий ты. И дерешься странно. Где научился?

— Жизнь научила, старшина.

Машина въехала в город. Одесса-мама. 1941 год.

Взгляд Виктора жадно впитывал детали через борт грузовика. Сердце сжалось. Память рисовала Одессу 2018-го, заполненную туристами и смехом. Сейчас город был другим. Суровым. Напряженным. Улица Фрунзе. Брусчатка блестела на солнце. Трамваи ходили, но окна были заклеены крест-накрест бумажными полосами. У водоразборных колонок стояли длинные очереди женщин с ведрами — воды не хватало, водокачка в Беляевке была у немцев. Но город жил. И не собирался сдаваться.

На стенах домов, прямо поверх афиш кинотеатров, висели плакаты: «Враг у ворот! Все на защиту родной Одессы!», «Смерть немецким оккупантам!». У величественного здания Оперного театра стояли противотанковые ежи, сваренные из трамвайных рельсов. На Дерибасовской, в витринах модных магазинов, вместо манекенов лежали мешки с песком.

Люди шли по улицам. Женщины в простых платочках, матросы в черных бушлатах, перепоясанные пулеметными лентами, ополченцы в гражданских пиджаках и кепках, но с винтовками за плечами. Одесситы не унывали даже на краю бездны. Обрывок разговора на остановке:

— Сёма, ты слышал? Гитлер обещал взять Одессу к обеду. Так вот, ужин уже прошел, а он таки остался голодный и без компота!

Сердце защемило от знания будущего. Октябрь. Эвакуация. Румынская оккупация. Виселицы на Александровском проспекте. Гетто. Сожженные заживо в пороховых складах. Этот солнечный, смеющийся, гордый город был обречен. И с этим ничего нельзя было сделать.

— Чего скривился? — спросил Сиротин.

— Плечо ноет. И за город обидно. Красивый он.

Высадка на Молдаванке. Старый бандитский район. Дворы-колодцы, деревянные галереи, белье на веревках, запахи жареной рыбы и помоев. Лабиринт, в котором чужак исчезнет за минуту.

— Здесь их видели последний раз, — сказал Сиротин, сверяясь с мятой бумажкой от капитана. — Улица Госпитальная. Вчера ночью пускали ракеты с крыши дома номер восемь.

— Пошли смотреть место.

Чердак старого трехэтажного дома пах пылью, сухим деревом и голубиным пометом. Паутина висела гирляндами. Осмотр слухового окна выявил след.

— Смотри.

На подоконнике, покрытом толстым слоем пыли, четкий отпечаток рифленой подошвы.

— Сапог?

— Нет. Немецкий горный ботинок. Смотри на рисунок. Это не офицерский сапог, не солдатский с гвоздями. Это каучук. Спецназ.

— Ты по следу определил? Ты следопыт, что ли?

— И по окурку.

С пола поднят расплющенный «бычок». Сигареты «Eckstein». Без фильтра. Табак золотистый, качественный, не махорка.

— Они были здесь вчера. Наблюдали.

Взгляд в пыльное окно. Отсюда порт виден как на ладони. Краны, корабли у причалов, дымы буксиров. Идеальная точка для корректировки.

— Они не дураки. Они знают, что их засекли. Они не работают с одной точки дважды. Сегодня они пойдут в другое место.

— Куда? Весь город не перекроешь.

Взгляд на крыши. Одесские крыши — это отдельный мир. Они соединяются, перетекают одна в другую, образуя целые кварталы.

— Туда, где лучший обзор на Военный мол. И откуда легко уйти, если прижмут.

Палец указал на высокое здание с башенкой через два квартала.

— Доходный дом Руссова? Там пожарная лестница сзади, во двор выходит. И чердаки сквозные.

— Идеально. Пошли. Будем ждать гостей.

Позиция на чердаке соседнего дома занята засветло. Маскировка в куче старого хлама — сломанные стулья, матрасы. Ожидание тянулось медленно. Плечо ныло, голод давал о себе знать. Стемнело. Город погрузился в плотную, осязаемую тьму. Светомаскировка была строгой — ни огонька в окнах. Патрули стреляли по любому свету без предупреждения. Только звезды и лучи зенитных прожекторов, шарящие по небу длинными белыми пальцами. Где-то далеко, со стороны моря, нарастал гул моторов. Тяжелый, нудный, вибрирующий звук. «Юнкерсы» или «Хейнкели» шли на заход.

— Тихо. Смотри.

На крыше дома напротив, у той самой башенки, мелькнула тень. Едва заметное движение на фоне чуть более светлого неба. Одна тень. Вторая. Третья.

— Трое, — выдохнул Сиротин, бесшумно снимая ППШ с предохранителя. — Вижу гадов.

— Подожди. Пусть начнут. Нам нужны доказательства. Если спугнем — уйдут.

Тени двигались бесшумно, как призраки. Они были в темных комбинезонах, сливающихся с кровлей. Профессионалы. Один из них достал ракетницу. Поднял руку вверх.

Пш-ш-ш! Яркая, ядовито-зеленая звезда взмыла в небо, описала дугу и зависла над портом, освещая корабли мертвенным светом. Тут же, словно по команде, гул самолетов усилился. Бомбардировщики увидели цель.

— Пора!

Рывок из слухового окна на крышу. В руке — «Вальтер».

— Halt! Hände hoch! — крик по-немецки, в расчете на эффект неожиданности.

Диверсанты обернулись мгновенно. Никакой паники. Никаких лишних движений. Тот, что с ракетницей, нырнул за кирпичную трубу. Двое других открыли огонь.

Пф-ф-ф! Пф-ф-ф! Тихие, сухие хлопки. Пули высекли искры из жести крыши у ног.

— Глушители! Сиротин, в укрытие! Это не ополченцы!

Очередь из ППШ разорвала ночную тишину, эхом отразившись от стен двора-колодца. Один из диверсантов споткнулся, схватился за бедро, но не упал, а продолжил стрелять, отходя к парапету. Ответный выстрел — дважды. Диверсант с ракетницей, который пытался перезарядиться, дернулся и упал. Осталось двое. И тут Сиротин вскрикнул. Его ППШ замолчал.

— Зацепило… — прохрипел он, сползая по наклонному скату крыши. Темное пятно расплывалось на его бедре.

— Держись!

Виктор остался один. На открытой, скользкой крыше. Против двоих профи из абвера, вооруженных бесшумным оружием, которых почти не видно в темноте. Они расходились в стороны, беря в клещи. Один заходил слева, другой справа. В небе ревели бомбардировщики, где-то внизу начали бухать зенитки, расцвечивая небо трассерами, но здесь, на высоте птичьего полета, шла своя, тихая и смертельная война. Глубокий вдох ночного воздуха. Времени на страх не было. Рывок вперед, навстречу ближайшей тени.