Черная смерть

Глава 2. Чужая земля, свои звезды

Бег по ночной степи не имел ничего общего с утренней оздоровительной пробежкой. Это была изматывающая, звериная борьба с пространством, где каждый шаг вырывался у земли с боем, а легкие горели от нехватки кислорода. Хваленые современные ботинки с мембраной Gore-Tex и анатомической стелькой, конечно, спасали ступни от кровавых мозолей. Мокрая шерсть напиталась влагой, стала тяжелой, жесткой и натирала шею грубым воротником до крови. Ночной ветер, сухой и пронзительный, характерный для причерноморской осени, безжалостно выдувал остатки тепла из разгоряченного тела, заставляя зубы выбивать дробь, а пальцы коченеть на цевье винтовки.

Позади, со стороны берега, доносился лай, который то затихал, пропадая в складках пересеченной местности, то вспыхивал с новой силой, разносимый порывами ветра. Это были не злобные, низкие, уверенные голоса служебных овчарок, от которых кровь стынет в жилах. Это был беспорядочный, визгливый, истеричный брех разномастной деревенской своры. Румыны, видимо, не имели полноценных кинологических расчетов в этом секторе и пустили по следу местных дворняг, натасканных на охрану курятников, а не на поиск диверсанта. Но даже трусливая дворняга, обладающая нюхом и голосом, могла привести вооруженный патруль точно к цели, превратив беглеца в легкую добычу.

Путь пролегал по дну неглубокой балки, прорезавшей степь извилистым шрамом, скрытым от посторонних глаз. Склоны оврага густо поросли жестким, колючим кустарником — держи-деревом и терновником, чьи шипы были острыми как иглы. В темноте переплетенные ветки казались бесконечными рядами ржавой колючей проволоки. Они хлестали по лицу, оставляя горящие царапины, цеплялись за одежду, рвали штанины, словно сама природа, вставшая на сторону врага, пыталась удержать беглеца, не дать ему уйти. В памяти Виктора невольно всплыла карта Одесской области, внимательно изученная перед поездкой на фестиваль. Вывод был неутешительным: если точка приземления находится восточнее Одессы, в районе Григорьевки или Чабанки, то это глубокий тыл румынской 4-й армии. Линия фронта проходит значительно западнее, ближе к Аджалыкскому лиману. Чтобы выйти к своим, нужно двигаться на юго-запад, к морю, или пытаться просочиться через линию фронта у перешейков лиманов. Но там, скорее всего, сплошные минные поля, пулеметные гнезда и секреты, пройти через которые незамеченным практически невозможно.

Спасение от преследующих собак нашлось неожиданно — дно балки оказалось покрыто толстым слоем вязкой, соленой грязи. Лиманная грязь, считавшаяся целебной в мирное время, сейчас стала единственным стратегическим союзником. Она обладала резким, удушливым сероводородным запахом, который надежно перебивал человеческий дух и сбивал со следа даже самых чутких псов. Полкилометра изнурительного марша по чавкающей жиже, погружаясь по щиколотку в холодное, скользкое месиво, закончились выходом на каменистый уступ, где грязь подсохла и превратилась в твердую корку. Лай стих окончательно, растворившись в ночной тишине. Собаки потеряли след, и погоня осталась позади.

Тело рухнуло под раскидистый куст дикой маслины, даря долгожданную передышку. Сердце колотилось о ребра так сильно, что пульс отдавался в ушах глухими, ритмичными ударами. Пришло время перевести дух, восстановить сбившееся дыхание и трезво оценить обстановку. Небо над головой было усыпано мириадами звезд — ярких, южных, по-осеннему холодных и колючих. Созвездие Большой Медведицы, опрокинув свой ковш, четко указывало на Север, служа единственным надежным ориентиром в этой чужой ночи. А зарево… Зловещее багровое зарево стояло на юго-западе, там, где должна быть Одесса. Небо в той стороне то и дело озарялось оранжевыми и желтыми вспышками, беззвучными на таком расстоянии. Спустя несколько секунд долетал глухой, ворчащий гул, похожий на раскаты грома перед надвигающейся грозой. Это работала артиллерия. Враг бил по городу непрерывно, методично перемалывая жилые кварталы и укрепления защитников, не давая им ни минуты покоя.

Необходима была полная инвентаризация имеющихся ресурсов. В руках Виктора — тяжелая трофейная винтовка, австрийский «Манлихер» образца 1895 года, основное оружие румынской пехоты. Система была знакомой по историческим справочникам: затвор прямого действия, открывающийся рывком назад и закрывающийся толчком вперед. Это обеспечивало высокую скорострельность, за что винтовку прозвали «пулеметом среди винтовок» в Первую мировую, но имело существенный минус: открытое окно ствольной коробки, куда легко набивалась пыль и грязь. Пришлось оторвать кусок подкладки бушлата и тщательно, с маниакальной педантичностью, протереть затвор и пазы от налипшего песка — малейшая песчинка могла привести к клину в самый неподходящий момент. В магазине обнаружилась полная пачка на пять патронов калибра 8×50R. Пули тупоконечные, тяжелые, старого образца — попадание такой пули наносит страшные рваные раны, дробит кости в крошево, оставляя выходное отверстие размером с кулак. Еще четыре картонных пачки нашлись в кожаных подсумках убитого солдата. Итого двадцать пять выстрелов. Это ничтожно мало для современной войны, где боекомплект измеряется сотнями патронов, поэтому придется беречь каждый, стреляя только наверняка.

Граната — немецкая М-24, знаменитая «колотушка» на длинной деревянной ручке. Румыны, как верные вассалы Рейха, часто использовали качественное немецкое снаряжение. Это была удача: «колотушка» — вещь надежная, ее можно метать далеко благодаря рычагу ручки. Главное, чтобы терочный запал не отсырел. Проверка нижней крышки показала, что шнурок с фарфоровым шариком на месте и сухой.

Однако самый острый вопрос касался воды. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой, намертво прилипшей к нёбу. Губы потрескались и кровоточили при любой попытке облизнуть их. Морской воды было проглочено немало во время жесткого «приводнения», и теперь жажда мучила втройне, вызывая легкую тошноту и головокружение. Обезвоживание в степи — враг не менее опасный, чем вражеский патруль, способный убить медленно и мучительно. Нужно было идти, пока темно, потому что днем в голой степи, лишенной лесополос и глубоких оврагов, одинокую фигуру засекут за километр. Степь пахла полынью, чабрецом и вековой пылью. Этот запах был древним, неизменным, не меняющимся столетиями; так пахло здесь и при скифах, и при казаках, и будет пахнуть после этой войны.

Через час изматывающей ходьбы впереди, в предрассветной серой мгле, начали проступать неясные силуэты. Это были тополя — высокие, пирамидальные деревья, выстроившиеся в ряд, как скорбные часовые, охраняющие покой. А за ними белели стены хат под соломенными крышами. Хутор выглядел совершенно вымершим. Ни огонька в окнах, ни лая собак, ни мычания скотины — только скрип открытой ставни, раскачиваемой ветром, нарушал мертвую тишину. Зловещее место, откуда ушла жизнь, но там могла быть вода, ради которой стоило рискнуть. Приближение к крайней хате было предельно осторожным, крадучись вдоль полуразвалившегося плетня, стараясь не производить ни звука. Забор местами был повален, во дворе валялось перевернутое корыто, а в пыли виднелись четкие, свежие следы протекторов мотоциклетных шин. Здесь уже были гости, и гости незваные.

У старого колодца-журавля, чья длинная жердь торчала в небо как виселица, стояла одинокая фигура. Женщина крутила ворот, с трудом поднимая тяжелое ведро, и ржавая цепь предательски скрипела на всю округу, выдавая присутствие человека. Это был огромный риск: она могла закричать, позвать солдат, ударить в рельс, подняв тревогу. Но без воды смерть наступит раньше, чем от пули. Фигура в грязном бушлате бесшумно отделилась от тени забора и шагнула вперед.

— Мать… — голос Виктора прозвучал тихо, хрипло, чтобы не испугать женщину до смерти внезапным появлением.

Женщина вздрогнула всем телом, выпустила ручку ворота, и ведро с грохотом полетело вниз, в темную шахту. Звук удара о воду эхом разнесся по двору, подобно выстрелу.

— Тише! Свои! — пришлось сделать шаг вперед, показывая пустые руки, в то время как винтовка висела за спиной стволом вниз.

Она всмотрелась, щурясь в темноте, и увидела полосатую тельняшку в разрезе грязного, расстегнутого бушлата.

— Наши? — прошептала она, торопливо осеняя себя крестным знамением. — Господи Иисусе… Откудова ты, сынок? Тут же румыны кругом, как саранча.

— Отбился от своих. Окруженец. Воды дай, мать. Христа ради.

Она засуетилась, снова начала крутить ворот, стараясь делать это тише, чтобы не привлекать внимание. Вода из жестяного ведра была ледяной, с привкусом мела и старого дерева, но в тот момент она казалась вкуснее самого дорогого вина. Глотки были жадными, вода проливалась на подбородок и грудь, возвращая силы и ясность мысли, смывая вкус соли и крови.

— Много их тут? Румын? — вопрос прозвучал уже после того, как первая жажда отступила.

— Тьма, — женщина махнула сухонькой рукой в сторону дороги, проходившей за хутором. — В селе, в Свердлово, штаб у них. А по дороге всё едут и едут. Всю ночь гудело. Пушки тянут. Огромные, страсть! Земля трясется, штукатурка в хате сыплется.

— Пушки? — это насторожило. Реконструкторский мозг мгновенно включился в работу, анализируя информацию. — Какие пушки? Опиши.

— Да кто ж их разберет, я в этом не понимаю. Огромные, стволы длинные, как телеграфные столбы. На гусеницах, но не танки. Тягачи их тянут, рычат, дымят черным. И солдаты там другие. Не мамалыжники эти чернявые, что кур воруют, а германцы.

— Германцы? — переспрос был автоматическим, полным недоверия. — Точно?

— Точно. Форма другая, серая, мышиная. Каски глубокие, уши закрывают. Рыжие, злые, лают по-своему, гавкают. На наших румын смотрят как на батраков, свысока.

Слово «германцы» заставило мысль работать лихорадочно. Под Одессой немцев почти нет, только инструкторы, саперы и авиация. Осаду ведут румыны. Если здесь появилась немецкая часть, да еще с тяжелой артиллерией на гусеничной тяге, это меняет весь расклад. Это катастрофа. В памяти всплыли исторические факты: в сентябре 41-го немцы действительно перебросили под Одессу несколько дивизионов артиллерии РГК (Резерва Главного Командования), чтобы разрушить порт и подавить береговые батареи, которые не давали им подойти к городу. Описание «тягачи на гусеницах, длинные стволы» идеально подходило под 15-сантиметровые тяжелые полевые гаубицы sFH 18 или даже 21-сантиметровые мортиры Mrs 18. Если они развернутся здесь, в пределах досягаемости, они накроют порт, и корабли не смогут подойти к причалам. Эвакуация раненых, подвоз боеприпасов — всё встанет, и город задушат за неделю.

Внезапно со стороны дороги, километрах в двух от хутора, послышался нарастающий гул моторов. Тяжелый, низкий, вибрирующий рокот дизелей, от которого действительно мелко дрожала земля под ногами, и лязг гусениц разрывали утреннюю тишину.

— Едут! — женщина испуганно прижала руки к губам. — Опять едут! Господи, спаси и сохрани!

— Спрячься, мать. В хату иди, и не высовывайся.

Рывок к краю хутора, на пригорок, заросший высоким бурьяном и чертополохом, позволил занять идеальное место для наблюдения. Бинокль Zeiss, качественный трофей с фестиваля с просветленной оптикой, был прижат к глазам.

Светало. Солнце еще не взошло, но восток уже окрасился бледно-розовым, словно разбавленным кровью, светом. В серой утренней дымке по грейдерной дороге, поднимая клубы пыли до небес, ползла бесконечная колонна. Это были не танки. Вернее, не совсем танки. Впереди шли броневики — легкие, юркие, с пулеметами в башнях, осуществляя разведку. За ними ползли неуклюжие, клепаные коробочки — танки R-2 (чешские LT-35, стоявшие на вооружении Румынии). Слабые, устаревшие, с тонкой броней на заклепках, но для пехоты без противотанковых ружей они представляли смертельную угрозу. Но не они были главными в этой процессии смерти. В центре колонны, рыча мощными двигателями, ползли немецкие полугусеничные тягачи 7. Огромные, угловатые машины, перемалывающие пыль широкими гусеницами. В кузовах сидели артиллерийские расчеты — немцы в касках, спокойные, деловитые, уверенные в себе. И они тащили за собой монстров. Длинные стволы, смотрящие в небо, массивные лафеты на больших колесах. Это были не просто пушки. Это был приговор городу — 21 cm Mörser 18. «Осадный парк», — с ужасом фиксировало сознание. Немцы прислали тяжелую артиллерию, чтобы снести порт с лица земли. Если эти дуры встанут на позиции в Чабанке или Григорьевке, они будут простреливать всю бухту и фарватер насквозь.

Рядом с тягачами на мотоциклах BMW и Zündapp ехали офицеры связи и охранение. Их было немного, но они выделялись выправкой и качественным снаряжением на фоне понурой, пыльной румынской пехоты, бредущей по обочинам в своих мешковатых шинелях не по размеру.

«Вот она, помощь союзников», — пронеслось в голове Виктора. Антонеску сам взять город не может, обломал зубы о советскую морскую пехоту, и позвал старшего брата с кувалдой.

Внезапно от хвоста колонны отделился один мотоцикл с коляской BMW R75. Он свернул с грейдера на проселочную дорогу, ведущую к хутору. Видимо, экипаж решил проверить, есть ли чем поживиться — яйца, молоко, шнапс. Обычные мародеры на войне. В коляске сидел пулеметчик, лениво поводя стволом MG-34. За рулем — водитель в пыльных очках-консервах. Сзади, на пассажирском сиденье, сидел офицер в фуражке с высокой тульей — обер-лейтенант. Они ехали прямо на колодец. Женщина не успела уйти в хату. Она стояла у плетня, оцепенев от страха, прижимая к груди пустое ведро, как единственный щит. Мотоцикл затормозил резко, с заносом, подняв облако пыли. Офицер, не слезая с седла, вальяжно потянулся, разминая затекшую спину.

— Heda! Mütterchen! — крикнул он, указывая стеком на тощих кур, бродивших по двору. — Hühner! Eier! Schneller! (Куриц! Яйца! Быстрее!)

Женщина отрицательно покачала головой, что-то лепеча про то, что «всё забрали» и «самим есть нечего». Офицер нахмурился. Он не привык к отказам. Его рука лениво потянулась к кобуре и вытащила «Люгер». Не для угрозы. Просто так. От скуки и вседозволенности. Он прицелился и выстрелил в ближайшую курицу. Птица закудахтала, взметнув перья, и упала в пыль. Офицер рассмеялся. Громко, лающе. Потом перевел ствол на женщину. Он не собирался стрелять. Он просто пугал. Ему было весело смотреть на чужой страх.

Внутри что-то щелкнуло. Переключатель упал в положение «Война». Это не был героизм. Это была естественная реакция нормального мужчины на мерзость, реакция памяти предков. Невозможно смотреть, как фашистская мразь развлекается на родной земле, целясь в безоружную старуху. Расстояние — двести метров. Для старого, но точного «Манлихера» — рабочая дистанция. Ветер боковой, слабый. Тело упало в траву, локти уперлись в землю, приклад вжался в плечо. Затвор передернут с мягким лязгом металла.

«Целься в грудь. Офицер — приоритетная цель. Выдох. Плавный спуск. Не дергай». Прицельные приспособления старой винтовки были грубыми, мушка казалась огромной на фоне фигурки в сером кителе. Офицер в прицеле смеялся, что-то говоря водителю. Выстрел. Приклад ударил в плечо, звук выстрела разорвал тишину утра, распугивая ворон. Офицер в седле дернулся, словно его толкнули в грудь невидимой рукой. Его фуражка слетела. Он медленно, неестественно завалился набок.

— Попал! — выдох удивления смешался с запахом сгоревшего пороха.

Пулеметчик в коляске среагировал мгновенно. Профессионал. Он даже не стал смотреть на убитого офицера. MG-34 развернулся в сторону вспышки выстрела с пугающей скоростью. Длинная, злобная очередь взрезала бурьян в метре от позиции, обдав лицо землей и срезанными стеблями.

— Бежать! — инстинкт самосохранения заорал в голове.

Перекат через плечо, скатываясь с пригорка в балку. Над головой свистели пули, щелкая, как пастушьи кнуты. Второй номер, водитель, уже помогал пулеметчику развернуть сектор обстрела. Они прижали стрелка. Стоит высунуться — и «циркулярная пила Гитлера» разрежет пополам. Шансов в перестрелке против пулемета нет. Болтовая винтовка против скорострельности в 1200 выстрелов в минуту — это самоубийство.

Но немцы совершили роковую ошибку. Они съехали с дороги на хутор. А там, у колодца, за плетнем, была грязь — та самая грязь от пролитой воды. Водитель газанул, пытаясь развернуть мотоцикл бортом к угрозе, но заднее колесо, попав в лужу, забуксовало. Тяжелая машина с коляской села на «брюхо», превратившись в неподвижную мишень.

Взгляд из-за угла полуразвалившегося сарая выхватил картину боя. Женщина, которую они хотели ограбить, не убежала. Она не забилась под кровать в истерике. Она схватила то, что было под рукой — тяжелое, окованное железом коромысло, прислоненное к плетню. Пока немец-водитель, матерясь, пытался вытолкать мотоцикл, газуя и поднимая фонтаны грязи, она подбежала к нему сзади. С размаху, с бабьим, нутряным выдохом «Эх!», она ударила его коромыслом по спине, чуть ниже шеи. Звук удара был глухим и страшным. Водитель охнул, выгнулся дугой и осел в грязь, выронив руль. Пулеметчик в коляске, услышав крик, обернулся. Он отвлекся от цели всего на секунду.

Этого хватило. Рывок из-за угла. «Манлихер» вскинут. Затвор передернут на бегу, тяжело, с лязгом, чуть не заклинив от перекоса. Дистанция — пятьдесят метров. Выстрел. Пуля ударила в щиток пулемета, выбив сноп искр, срикошетила, но пулеметчик дернулся и схватился за лицо. Осколки или рикошет? Неважно. Он перестал стрелять. Бег к мотоциклу, на ходу дергая затвор. Гильза вылетела, новый патрон вошел в патронник. Пулеметчик пытался достать пистолет, вытирая кровь с глаз левой рукой. Выстрел почти в упор поставил точку. Тело обмякло в коляске. Третий, водитель, которого оглушила женщина, пытался подняться, шатаясь как пьяный. Он тянулся к карабину, притороченному к мотоциклу. Стрелять не было смысла — патроны нужно беречь. Винтовка перехвачена за ствол, как дубина. Удар прикладом в висок. Немец рухнул лицом в грязь и затих.

Наступила тишина. Только рев мотора мотоцикла, работающего на холостых оборотах, и треск чего-то горящего нарушали ее. Мотор был заглушен. Руки тряслись мелкой дрожью от отката адреналина. Женщина стояла рядом, опираясь на коромысло, тяжело дыша. Ее лицо было серым, губы дрожали.

— Уходи, мать, — хрип вырвался из горла Виктора. — Колонна рядом. Они слышали выстрелы. Офицер мертв. Сейчас тут будет карательная экспедиция. Они сожгут хутор дотла.

— А ты? — спросила она тихо, глядя на убитых с ужасом и благодарностью.

— А мне надо к своим. Рассказать про пушки.

Обыск мертвого офицера прошел быстро, с профессиональной сноровкой. Планшет. Кожаный, добротный. Внутри — карта-километровка и приказ, напечатанный на машинке, на немецком языке. Знание языка пригодилось как никогда.

«Sonderkommando der schweren Artillerie… (Особая команда тяжелой артиллерии…) должна занять огневые позиции в квадрате 14–88 к 18:00. Цель — порт Одесса и корабли на рейде».

Квадрат 14–88. Сверка с картой. Это высоты за Григорьевкой. Если они встанут там — порту конец. Эти монстры разнесут причалы, потопят транспорты, превратят гавань в кладбище кораблей. Оборона рухнет за неделю. Взгляд на трофейный мотоцикл был полон разочарования: переднее колесо свернуто при падении, бак пробит пулей, бензин тонкой струйкой вытекает в песок. Бесполезен. Придется бежать. Снова бежать.

С офицера был снят автомат MP-40 (знаменитый «Шмайссер»). Магазины проверены — полные. С водителя снят пояс с подсумками для карабина Kar98k — патроны 7.92 мм, стандарт. Фляга с водой пристегнута к поясу. Карта спрятана за пазуху, ближе к телу. «Манлихер» разбит о камень приклада, затвор выкинут в колодец — лишний груз, да и оставлять оружие врагу нельзя. Автомат лучше.

— Спасибо тебе, мать. Ты настоящий солдат.

— Храни тебя Бог, сынок, — она перекрестила дрожащей рукой. — Беги.

Бег в степь, делая широкий крюк, чтобы обогнать колонну, которая медленно, как жирная гусеница, ползла по дороге. Нужно успеть. Нужно добраться до лимана, найти брешь в линии фронта, пройти через минные поля и предупредить штаб. Иначе завтрашний рассвет Одесса встретит под ударами 210-миллиметровых молотов, от которых нет спасения ни в подвалах, ни в катакомбах. И никакие румынские танки, никакие пехотные дивизии не сравнятся с этой угрозой. Война перестала быть абстракцией из учебников истории. Теперь у нее был калибр. 21 сантиметр. И она шла убивать город.