Черная смерть

Эпилог. Курс на Зюйд

Тральщик «Щит» шел полным ходом, зарываясь носом в тяжелую, свинцовую волну Черного моря. Мерная вибрация дизелей передавалась через палубу, странным образом убаюкивая измученных людей. На корме, под брезентовыми навесами, лежали раненые. Среди них был и Сиротин. Корабельный врач, осмотрев его, сказал, что пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов, но потеря крови критическая. Старшина спал тяжелым, медикаментозным сном, но даже во сне его рука судорожно сжимала край носилок.

Виктор сидел на кнехте, привалившись спиной к теплой металлической надстройке. Боль в пробитой спине после укола морфия притупилась, превратившись в далекое, ноющее эхо. Взгляд был прикован к горизонту, где таял берег. Одесса превратилась в тонкую огненную линию. Пылали портовые склады, горели нефтяные резервуары на Пересыпи, выбрасывая в небо жирные столбы черного дыма, которые смешивались с низкими тучами. Глухие удары взрывов — работа саперов, уничтожающих то, что не удалось вывезти, — звучали как прощальный салют. Город умирал, чтобы воскреснуть, но смотреть на это было физически больно.

Усталость навалилась внезапно, словно кто-то невидимый дернул рубильник, отключая сознание. Веки налились свинцом. Шум моря, стоны раненых, лязг металла и команды боцмана — все это отступило, растворилось в вязком сером тумане. Виктор провалился в сон. Но это был не обычный сон солдата — короткий, рваный и тревожный. Это было видение. Странное, яркое, пугающе реалистичное, словно его сознание подключилось к другим частотам.

Он снова оказался в самолете. В том самом салоне «Боинга», за секунду до катастрофы. Но теперь он не сидел в кресле. Он парил под потолком, невидимый и невесомый наблюдатель. Мир вокруг замер, пошел трещинами, а затем рассыпался на четыре осколка, каждый из которых показывал свою картину в реальном времени. Октябрь 1941 года.

Осколок первый. Дождь.

Сырая, промозглая балтийская осень. Низкое серое небо, моросящий дождь, превращающий мир в акварель. По широкой гравийной аллее захваченного дворца — Петергоф или Гатчина — шел человек. На нем была идеально выглаженная, сухая полевая форма, поверх которой накинут прорезиненный плащ. Сапоги блестели, несмотря на грязь вокруг.

Это был Клаус. Он шел уверенно, по-хозяйски, мимо разбитых статуй и заколоченных окон дворца. В руках он держал кожаный тубус. Клаус остановился, достал чертеж и развернул его, не обращая внимания на капли дождя, падающие на бумагу. Это была схема реконструкции укреплений и… план восстановления дворца?

К нему подбежал адъютант, держа зонт. Клаус небрежно отмахнулся. Он смотрел на горизонт, туда, где в тумане угадывались шпили Ленинграда. На его лице не было злобы завоевателя. Только холодный, инженерный расчет. Он не собирался штурмовать город в лоб. Он планировал задушить его, превратить в идеальный механизм блокады.

Осколок второй. Духота.

Зеленый ад. Влажные, душные тропические джунгли Филиппинских островов. Воздух здесь был густым, как сироп, наполненным криками птиц и звоном насекомых. Сквозь густые заросли, прорубая тропу, шел огромный детина. На нем была промокшая от пота майка оливкового цвета, армейские штаны и тяжелые ботинки. На шее болтались жетоны.

Это был Джон. США еще не вступили в войну официально, но здесь, в колониях, напряжение уже висело в воздухе. Это был учебный патруль, но Джон работал всерьез. В его руке сверкало длинное мачете. С каждым ударом он сносил толстые лианы, расчищая путь для своего отделения.

— Move it, ladies! (Шевелитесь, леди!) — рявкнул он через плечо, смахивая пот со лба. — Если вы здесь сдохнете от жары, что вы будете делать, когда придут японцы?

Он остановился, прислушиваясь к джунглям. Его рука легла на приклад «Томпсона». Джон еще не воевал, но его инстинкты уже проснулись. Он чувствовал, что большая охота скоро начнется.

Осколок третий. Высота.

Холодное, пронзительно-синее небо над Ла-Маншем. Рев мотора «Rolls-Royce Merlin», от которого вибрировала каждая клетка тела. В тесной кабине истребителя «Спитфайр», на высоте пяти тысяч метров, сидел пилот в кожаном шлеме и кислородной маске.

Это был Артур. Он слегка наклонил машину, глядя вниз. Под его крылом, в разрывах облаков, плыла группа тяжелых бомбардировщиков. Они шли плотным строем на восток, в сторону оккупированной Франции.

Артур проверил приборы. Все в норме. Его взгляд сканировал горизонт, выискивая черные точки «Мессершмиттов». Он был спокоен, сосредоточен. Для него война уже стала рутиной — рыцарским турниром в ледяном небе, где цена ошибки — жизнь. Он сопровождал смерть, которую несли бомбардировщики, и был готов убить любого, кто попытается им помешать.

Осколок четвертый. Полумрак.

Тихий, ухоженный сад при казармах где-то в Индокитае или Южном Китае. Сумерки. Стрекочут цикады. На веранде, в позе лотоса, сидел человек. Перед ним на циновке лежала разобранная винтовка. Длинная, хищная «Арисака» Тип 97.

Это был Кенджи. В его руках была мягкая промасленная тряпочка. Он медленно, с почти религиозным трепетом, протирал оптический прицел, затем затвор. Каждое движение было отточенным, плавным, совершенным.

Кенджи собрал винтовку. Щелкнул затвор. Он поднял оружие и посмотрел в прицел на далекую луну. Его лицо было бесстрастным, как маска театра Но. Он не хотел войны, но он был воином. Он знал, что скоро император отдаст приказ, и этот прицел найдет чью-то голову — американца, британца или китайца. Для Кенджи не было разницы. Был только выстрел. И совершенство момента.

— Товарищ главстаршина! Товарищ Волков!

Звонкий голос прорвался сквозь видения, разбив их на тысячи искр. Виктор открыл глаза. Реальность вернулась шумом волн и запахом соли. Над ним склонился молоденький матрос-сигнальщик, его лицо сияло.

— Прибываем! Земля по курсу!

Виктор с трудом сел, стряхивая остатки странного сна. Спина отозвалась тупой болью, но это была живая боль, подтверждающая, что он все еще здесь. Он поднялся, держась за холодные леера, и посмотрел вперед.

Утро. Солнце вставало из-за гор, заливая море расплавленным золотом. А впереди, в утренней дымке, белел город.

Севастополь. Величественный, гордый, пока еще целый и невредимый. Белые колоннады Графской пристани, стройный шпиль памятника Затопленным кораблям, серые, мощные громады линкоров и крейсеров, стоящих в бухте на бочках.

Сердце флота. Крепость, которую еще только предстояло защищать.

— Красивый… — прошептал кто-то рядом.

Виктор обернулся. Санитары вынесли на палубу носилки с Сиротиным. Старшина был бледен, как полотно, но его глаза смотрели ясно и жадно.

— Добрались, командир?

— Добрались, — Виктор положил ладонь на плечо друга. — Вот он, Крым. Наш новый дом. И наш новый окоп.

На палубу поднялся капитан Ковальчук. Он был чисто выбрит, подтянут, в свежем кителе, словно и не было той бессонной, адской ночи в порту.

— Ну что, Волков, — сказал он, подходя и закуривая папиросу. — С прибытием. Думал, отдохнешь? Зря.

— Я и не надеялся, товарищ капитан. На том свете отдохнем.

— Правильно мыслишь. В штабе флота уже знают про твои… таланты. И про ту папку немецкую с чертежами. Тебя хотят видеть. Адмирал Октябрьский лично. Срочно.

— Я готов.

Капитан посмотрел на белый город, щурясь от солнца.

— Они думают, что здесь будет легче, чем в Одессе. Они ошибаются. Манштейн уже под Перекопом. Скоро здесь будет очень жарко.

— Мы привычные, — усмехнулся Виктор, хотя внутри похолодело.

Тральщик медленно входил в Северную бухту, проходя мимо боновых заграждений. Гудок разорвал утреннюю тишину, приветствуя базу. Виктор смотрел на город, который ему предстояло защищать двести пятьдесят дней. Он знал каждый камень этого города из книг, фильмов и своей памяти будущего. Он знал, где будут стоять батареи, где упадут самые тяжелые бомбы, где прольется больше всего крови.

Но теперь он был не зрителем. Он был участником. И у него был козырь в рукаве — знание планов врага. И он знал еще кое-что. Где-то там, в сыром дворце под Ленинградом, Клаус разворачивает свои чертежи. Где-то в джунглях Джон рубит лианы. В небе над Ла-Маншем Артур ищет цели. А Кенджи протирает оптику.

Их пятеро. И они разбросаны по всей войне, по всему земному шару, как фигуры на гигантской, кровавой доске.

— Игра продолжается, — прошептал Виктор, сжимая кулак. — И мой ход — Севастополь.

Конец первой книги.