Аптекарь

Глава 22

На этот бой я ехал, как король на собственные именины. За мной прислали тонированный микроавтобус, за рулем которого сидел Волк. Крокодил, его товарищ, сел в салоне, видимо, опасаясь, что я дам деру в самый последний момент. Он довольно ненавязчиво перекрывал своей тушей выход. Шерхан просчитался. Никуда я убегать не собирался, только с удивлением смотрел, что мы движемся не в сторону свалки, а в направлении строго противоположном. И я подозревал, что в этом месте я уже совершенно точно был.

— Мы на арену едем, что ли? — спросил я.

— Ага, — кивнул крокодил и пророкотал, потешно двигая челюстями. — Шеф анонсировал особенно жестокое убийство в исполнении спятившей Лилит. Так, ты знаешь, почти все ложи забронировали. У нее есть свой клуб поклонников, многим охота посмотреть, как у нее крыша поехала. Шерхан сказал, не хрен деньги мимо кассы пускать. Пусть, грит, лох-аптекарь подохнет с пользой для фирмы.

— А если я не подохну? — поинтересовался я.

— Это будет косяк с твоей стороны, — почему-то обиделся крокодил. — Я на Лилит сотку поставил. Да и Волк тоже. Ты вроде нормальный пацан. С чего бы тебе так братве подсирать?

Больше я вопросов задавать не стал, и остальной путь мы проделали в полнейшей тишине. Обидно о себе такое выслушивать, да еще и в исполнении этого одноклеточного. Я просто смотрел в окно, невольно притягиваясь завораживающей жутью Хтони, которая бежала мимо. Лучи закатного солнца освещали причудливо искривленные деревья и непривычного вида кустарники. Из глубины темной чащи на нас пристально смотрят неблагожелательные глаза. Но, видимо, эманации эфира сегодня благоприятны, и на нас никто не нападает. Я-то понимаю, что десяток курвобобров вмиг разорвет наши покрышки, а потом вскроет тонкий металл и доберется до сладкого мяса. Сегодня спокойно, и даже татау на руке меня не беспокоит. Очевидно, маги Зоотерики не так просты. Они знают, когда можно ехать в эти места, а когда соваться сюда не стоит.

А какие здесь травы! Травы здесь такие, подобных которым я не видел никогда. Хотя нет, такой огромный лопух я точно видел. В прошлой жизни, на фотке с Сахалина. Диаметр листа у него метра полтора. Интересно, может, организовать продажи экологичной туалетной бумаги для троллей?

— Да что за бред в голову лезет? — пробурчал я. — Это у меня нервное!

Длинный язык луга, который по какой-то непонятной причине не поддался напору Хтони, снова был залит огнями и музыкой. Цирк, с трех сторон окруженный колдовским лесом, сиял, как новогодняя елка. Народу в этот раз приехало поменьше, да и трансферов из аэропорта на парковке совсем немного. Видимо, интерес к моему бою не так велик.

— А вот тут обидно стало, — почему-то надулся я. — Я не каждый день умираю, между прочим. Ну, ничего! Я вам это припомню. Год голодный придет, хлебушка попросите.

— Выходи! — скомандовал Волк. — Тебе в гримерку для артистов.

— Мне в кассу, — гордо ответил я, — и только потом в гримерку.

— А ты на кого хочешь поставить? — с наивной простотой спросил Крокодил.

— На себя, — фыркнул я. — Если я на Лилит поставлю, мне как бы и побеждать незачем. Разве не понятно?

— Логично, — крокодил почесал чешуйчатый череп и повел меня к окошку, где сидела знакомая кошечка. Та самая, чернокожая, похожая на эльфийку, с которой мы на прошлых боях близко хм-м… познакомились.

— Привет, Оль, — сказал я. — Ставки принимаешь?

— Принимаю, — она смотрела на меня, как на привидение. — Один к ссорока воссьми идет. Тут пара придурков только что ради ссмеха… Ой, проссти, Вольт, я не хотела! — И она в испуге прикрыла рот изящной ладошкой с разноцветным маникюром.

— Да ничего, — милостиво махнул я. — Я чеком расплачусь.

— Бесс прроблемм, — промурлыкала она. — Берем в любой форме и в любой валюте. Нал, безнал, бартер, крипта…

— А тут крипта есть? — изумился я.

— Я ее ещще не видела, — кошечка с сожалением пожала плечами и понизила голос до заговорщицкого шепота. — Я даже не сснаю, что это такое!

— Вот чек, — сказал я. — Шесть тысяч пятьсот восемьдесят семь денег.

— А чего сумма такая странная? — удивилась эльфокошка.

— Так это все, что у меня есть, — честно ответил я. — Либо победа за мной, и тогда я молод и богат, либо мне эти деньги больше не понадобятся.

— А-ах! — кошка снова прикрыла рот ладошкой, но в этот раз взгляд у нее был уже совсем другой. Ошалелый, оценивающий, плотоядный. Оля быстро написала что-то на бумажке и отдала ее мне. Она чуть наклонилась вперед, вывалив на мое обозрение развесистую тяжесть груди, и чуть повернула голову влево. Видимо, у нее эта сторона рабочая для соцсетей. — Позвони мне завтра!

— Уверена? — прищурился я, принюхиваясь к запаху феромонов, который выбросила сидящая передо мной девушка.

— На все ссто, — уверенно ответила она. — У меня на персспективных мужиков нюх.

Я отошел от кассы, и терпеливо ожидавший Крокодил провел меня в служебное помещение, где я швырнул свой рюкзак на туалетный столик. Бумажку с телефоном я, не глядя, выбросил в мусорку. Общаться со шкурами мне и в той жизни надоело. Я не хочу тянуть их базовый минимум. Ненавижу эту породу баб.

В гримерке было довольно мило. Розовый диванчик, розовые пуфики и целая сушилка, на которой черлидерши развесили униформу и кружевное белье. Чувствовал я себя мужиком, который случайно попал в женский предбанник. Вот-вот набегут распаренные тетки и погонят меня отсюда мокрыми вениками.

Я выставил перед собой четыре флакона. Лазурно-голубой, изумрудный, насыщенно-фиолетовый и бесцветный. Четвертый — это «Мнимая смерть». Мне нужно будет как-то извернуться и влить его в рот Лилит. Надо его где-то спрятать? А где? Арена под постоянным светом софитов. Надо думать. Я едва успел смахнуть зелья со стола, как скрипнула дверь.

— А вот и наш герой! — в гримерку вошел Шерхан собственной персоной, который смотрел на меня даже с некоторой нежностью. — Что-нибудь хочешь перед боем? Любая еда, выпивка, дурь. Возьми любую бабу, какая понравится. Я разрешаю. Если хочешь, возьми двух. Тебе сегодня никто не посмеет отказать.

— Графиню хочу, — стараясь не заржать, сказал я. — На шлюх что-то не тянет.

— Сегодня у нас только одна присутствует, — с сожалением произнес Шерхан. — Но от души не советую. У нее с мозгами даже хуже, чем у Лилит. Да и страшна…

— А Лилит как, уже в кондиции? — вскользь поинтересовался я.

— Совсем отъехала, — поморщился Шерхан. — Сколько наши алхимики ни бились, ничего сделать не смогли. Обращается в зверя, и все тут. Так что ты не волнуйся. Умрешь быстро.

— У меня просьба будет, — сказал я. — Сначала она выходит на арену, потом я.

— Так и задумано, — усмехнулся Шерхан. — Сначала она побегает по арене, публику повеселит. А уж потом выйдешь ты. Гвоздь, так сказать, сегодняшней вечерней программы.

— Ну и отлично, — кивнул я. — Мне тогда ничего больше не нужно. Я Лилит сам похороню после боя. Ты не против?

— Если ты победишь, делай с ней что хочешь, — Шерхан уставился на меня внимательным взглядом желтых тигриных глаз. — Странно. Ты похож на психа, но ты точно не псих. Я чего-то о тебе не знаю, парень?

— Ты обо мне вообще ничего не знаешь, — спокойно ответил я. — Если не возражаешь, Шерхан, последние минуты перед боем я проведу наедине с собой.

— Не выйдет, — сожалеюще усмехнулся тигр. — Тут гримерка одна на всех. Придется немного потерпеть. Переодевайся, потом не дадут.

Я понял смысл его слов только тогда, когда отгремела музыка, а в крошечную комнатку прибежали десять кошко-девочек, которые закончили представление. Они щебетали, сплетничали напропалую и меняли лифчики, ничуть меня не стесняясь. Они шипели, ссорясь из-за очереди в душ и в туалет. И пахло в гримерке отнюдь не феромонами. Все-таки десять потных кошко-баб — это то еще испытание для тонкого орочьего обоняния. Я плюнул, взял рюкзак и ушел из этого ада. Слушать пересказы нескольких тупейших сериалов одновременно было свыше моих сил.

Я подошел к самому выходу на арену и остановился в оцепенении. Та женщина, с которой я провел незабываемую ночь, и существо, метавшееся по арене, не имели между собой ничего общего. Лилит стояла на четвереньках, то и дело бросаясь на вспышки света, которыми ее дразнили из-за решетки. Она залезала на железные прутья, трясла их в ярости и даже пробовала перегрызть. Публика в ложах орала и свистела, радуясь мучениям своей вчерашней любимицы. Шлюхи, сидевшие рядом с аристократами, светили лазером, дразня ту, которой еще недавно боялись до судорог.

— Ненавижу, — выдавил я из себя, когда увидел эти прекрасные глаза, подернутые пеленой полнейшего безумия. — Отольются вам кошкины слезы. Если есть бог на этом свете, то он покарает вас, суки!

Я выпил три зелья и вышел на арену. Рюкзак, в котором осталась «Мнимая смерть», полетел в сторону, а я наслаждался рябью, в которую превратилась эта реальность. Сначала набухли мои мышцы, наливаясь заемной силой, а потом онемела кожа. Она сжала всё тело в тиски, а потом стала чужой, плотной, как драконья чешуя, но гибкой, как резина. Я провёл ногтем по предплечью — даже царапины не осталось. «Быстрая жизнь» ударила в мозг пьяной волной, разгоняя время. Мир замер: брошенная пустая бутылка летела медленно, лениво переворачиваясь в воздухе. Люди застыли с открытыми ртами, в каких-то нелепых позах. Начавшийся дождь падал на Твердь, едва роняя капли на песок арены.

В этом застывшем мире двигалась только Лилит. Она сидела на решетке в трех метрах надо мной, поджав ноги по-кошачьи, и поглаживала свой хвост. Серебристый, пушистый, он бился о прутья с ритмом метронома. Её ушки, треугольные, с чёрными кисточками, были повёрнуты ко мне, как два радара. Высокая грудь тяжело вздымалась, а в глаза появились проблески разума.

— Ты пришшёл, — хрипло сказала она. Ее голос — это низкое мурлыканье, в котором шипела ненависть. — Я уж думала, ты сструсил, любовничек.

Она улыбнулась. Ее улыбка показала все клыки — верхние и нижние, острые, как иглы изо льда. Зрачки Лилит расширились, поглотив радужку, и в этой чёрной бездне не было ничего, кроме слепой ярости.

— Зря ты это ссделал, дурак. Надо было бежать.

Она не прыгнула. Она разжалась, словно была пружиной. Хвост вытянулся стрелой, уши прижались к черепу, и за один удар моего сердца она преодолела разделяющее нас расстояние.

Я видел это словно в замедленной съемке. Зелье в моих венах растянуло мгновение в вечность. Вот её левая нога отталкивается от решетки, а пальцы изгибаются, и из них вылезают когти. Вот её корпус скручивается в воздухе — грудь описывает дугу, а хвост работает рулём. Вот правая рука идёт вперёд, когти нацелены мне в горло, прямо под кадык.

Я подставил под удар левое предплечье. Кошачьи когти ударили в кожу. Звук получился как удар алмазным резцом по стали — визг, от которого заныли зубы. Я почувствовал давление, но не боль. На предплечье остались четыре белые полосы, которые исчезли через секунду. Такие царапины зелье регенерировало быстрее, чем они появлялись.

Лилит приземлилась на четвереньки в метре от меня, развернулась на пятках и прыгнула снова. Теперь она целила в пах. Классический уличный приём, но исполненный с грацией танцовщицы. Я ударил ее ногой. Моя голень встретилась с её животом, и Лилит отлетела к решетке, но не упала. Она впечаталась в нее спиной, оттолкнулась и бросилась на меня снова. Она, налитая звериной яростью, не чувствовала сейчас боли. И она двигалась с невероятной скоростью.

— Ты бысстрый! — засмеялась она, и в смехе слышалось безумие. — Зелья сделали тебя бысстрым? Ха! Аптекарь… Ты забыл, что уже давно ссостою из этих проклятых зелий…

Она атаковала серией. Левой — в глаз, правой — в печень, хвостом ударила по рёбрам, левой ногой — в колено. Я уходил, блокировал, уклонялся. Её когти скрежетали по моей коже, не оставляя ран, но сила ударов была чудовищной: каждый удар толкал меня на шаг назад. Лилит била не просто сильно. Она била так, будто хотела пробить меня насквозь, будто за моей спиной стоял кто-то, кого она ненавидела больше всех на свете.

Я перехватил её хвост. Это было ошибкой, потому что хвост Лилит не просто пушистый аксессуар. Внутри него — гибкий, словно стальной трос, позвоночник, который может работать, как капкан. Когда мои пальцы сжали серебристую шерсть, этого мгновения хватило. Лилит отвела руку в сторону и тут же вцепилась зубами мне в шею. Клыки скользнули по коже, ища щель. Я ощутил давление, не боль, а именно угрозу боли. Её челюсти работали как гидравлический пресс, и если бы не зелье, она бы вырвала мне кусок горла размером с кулак. Я схватил её за затылок. Пальцы утонули в ее волосах, пахнущих медом и какими-то травами, и я оторвал ее от себя. Лилит повисла на моих руках, извиваясь, как угорь, и ударила меня кулаками. Раз, два, три. А потом она изогнулась каким-то немыслимым образом и саданула меня ногой из-за головы, словно скорпионьим хвостом. Когти на ее ступнях царапали кожу, и каждый удар отдавался в позвоночнике.

Я швырнул её в решетчатую стену, стараясь попасть поближе к своему рюкзаку. Лилит врезалась в прутья плечом и сползла вниз, но на песок не упала. Она приземлилась на ноги, согнувшись в три погибели, и замерла. Её хвост хлестал по лужицам, поднимая фонтаны воды. Из рассечённой брови текла кровь — алая, яркая, смешиваясь с дождём.

— Хорошо, — выдохнула она. И улыбнулась шире. — Хорошо, снага. Ты не ломаешься. Так даже веселее.

Лилит начала двигаться иначе, не прыжками, а каким-то странным скольжением. Она мягко переступала с ноги на ногу, струясь, словно вода. Ее хвост стелился по земле. Она обходила меня по кругу, и я крутился вместе с ней, не давая зайти за спину. Капли дождя, печально падающие к земле, дрожали от её движения.

— Ты не хочешь меня калечить, — сказала она. — Я чую это. Твоя жалость воняет. Ты жалеешь меня. Почему?

— Я не хочу убивать, — поправил я, пытаясь подловить ее в захват.

— А я ххочу! — рыкнула она.

И тут Лилит взорвалась вихрем бешеной атаки. Пять ударов за одно мгновение. Первый — в подбородок, когтями вверх, чтобы вскрыть артерию. Второй — в солнечное сплетение, кулаком. Третий — ребром ладони по кадыку. Четвёртый — коленом в пах. Пятый — лбом в переносицу.

Я блокировал всё. Но пятый удар — головой — сотряс меня как удар молота. Зелье не защищало от инерции. В глазах потемнело на долю секунды, и в эту долю секунды Лилит запрыгнула мне на спину. Она обхватила мою голову стальными бёдрами и начала давить. Она поняла, как со мной справиться. Меня бесполезно резать и бить. Она начала медленно скручивать мою шею, чтобы сломать позвонки. Её хвост обвил мою правую руку, а когти впились в лицо, пытаясь добраться до глаз. Я чувствовал её дыхание у своего уха — горячее, пахнущее мятой.

— Сдавайся, — прошептала она, — и ты умрешь быстро. Я вырву твоё сердце и съем его сырым. Будь мужиком, сдохни красиво.

Я вцепился в её бедра и рванул. Я сжал ее щиколотки так, что кости должны были хрустнуть. Но Лилит была гибкой, как ива. Она просто перетекла за спину, разжала ноги, спрыгнула, и в прыжке ударила меня когтями.

— Ну, девочка, ты сама напросилась, — прорычал я, глядя, как реальность снова идет рябью. У меня остались считаные мгновения. Скоро я потеряю скорость, и мне настанет конец.

И тогда я пошёл вперёд. Я бил тяжело, медленно, но каждый удар напоминал работу кузнечного молота. Лилит уворачивалась, но я все еще был немного быстрее, и я сужал пространство ее маневра. Я загнал ее к решетке. Она отступала, шипела, царапала мои руки, но царапины затягивались быстрее, чем она успевала их наносить.

А потом я ударил стопой. Ударил несильно, прямо под левое колено. И она рухнула, зарычав в бессильной злобе. Из ее горла вырвался жуткий, тоскливый звук, не крик и не стон. Так воют раненые пантеры, когда понимают, что больше никогда не побегут. Я придавил ее к песку, придвинул к себе рюкзак, одним движением достал флакон и сорвал с него пробку.

— Ты… — прошептала Лилит, глядя в небо. Зрачки сузились до игольных уколов, безумие схлынуло, оставив лишь холодную, абсолютную ненависть. — Ты знал.

— Знал, — ответил я. — Ты ведь сама мне сказала.

Лилит попыталась ударить когтями. Левая рука взметнулась к моему лицу, но я осторожно, не слишком сильно сжимая, перехватил её тонкое запястье.

— Замри, — велел я и, неожиданно, она послушалась.

Флакон «Мнимой смерти» я влил в ее оскаленную пасть, и Лилит посмотрела на меня глазами, в которых плеснулось понимание и благодарность.

Дождь, наконец, прорвался в этот застывший мир. Зелья отпускали, а время ускорялось. Капли дождя уже падали нормально, бутылки бились о решетку, а публика начала размахивать руками с обычной скоростью. Лилит закрыла глаза. Ее хвост обмяк и распластался по луже, серебристая шерстка намокла и потемнела. Выражение ярости ушло с ее лица. Передо мной лежала совсем юная девчонка, которая, наконец, обрела свой покой.

Какой-то мужичок в белом халате выбежал на арену, пощупал биение пульса на шее, посветил в зрачок, а потом уверенно заявил.

— Готова!

И тогда ложи взревели. Кошки визжали, бросая на арену трусики, на которых помадой были написаны телефоны. Аристократия милостиво хлопала, не жалея о бездарно потраченных деньгах. Двое выигравших визгливо хохотали, окутанные зеленоватыми клубами дурмана. Им плевать на деньги, они угашены хтонической дурью. А вот Шерхан прятал довольную улыбку. Он сегодня поднял много. Очень много. Даже мой выигрыш станет каплей в море. Ведь богатеи ставили на этот бой десятки тысяч, и все они проиграли. Я бережно поднял Лилит на руки и понес прочь с арены.

— Что ты с ней сделал? — спросил Шерхан. — Мы ничего не успели понять.

— Отравил, я же аптекарь.

— И куда ты ее несешь? — спросил тигр, который тем не менее не стал мне мешать. Ему просто любопытно, что я сделаю с бесполезной тушей, которая больше не принесет ему денег.

— В Хтонь, — ответил я. — Ее место там.

— Псих, — сплюнул Шерхан. — Бабло тебе зашлем завтра, банк уже закрыт. Обозначься с утра. Я не хочу переводить деньги тому, кто идет в Хтонь ночью, да еще и трупом на руках. Если завтра ты еще будешь жив, то получишь все до последней деньги. Не бойся, я не стану тебя кидать, аптекарь. Это плохо для деловой репутации.