Аптекарь

Глава 15

Тем утром я проснулся от телефонного звонка. Неделя не моя, а потому на работу я пойду чуть попозже. Можно и в постели поваляться, наслаждаясь тишиной, которая внезапно наступила в нашем доме. Концентрация «Неваляшки» в крови дяди Ганса понизилась до некритичных значений, и по ночам из-за стены теперь слышалась только непродолжительная возня.

— База торпедных катеров слушает, — сонным голосом протянул я. — Мичман Наливайко у аппарата. Диктуйте большими буквами. Я записываю.

— Ты козел, Вольт! — услышал я разъяренный голос Маринки. — Я звоню тебе сказать, что ты мне не нравишься! И что я встречаться с тобой не буду! Ты не развиваешься! Не стремишься ни к чему! Ты конченый, беспробудный лох! Не подкатывай ко мне больше! Да что ты о себе возомнил, лягушка зеленая! Ты что, Брэддилин Питтил? Как ты посмел мне не позвонить? Я бы тебя все равно продинамила, но позвонить-то ты был обязан!

— А Брэддилин Питтил — это еще кто? — поинтересовался я, ничуть не удивляясь причудливым изгибам женской логики. Они не зависят ни от расы, ни от вселенной, в которой проживает несчастный мужик. Я ко всему этому уже давно привык.

— Брэддилин Питтил — это знаменитый актер из Авалона! — проверещала Маринка. — Хтонь ты дремучая! Хоть бы в кино сходил!

— А ты в курсе, что меня служба безопасности Петра Львовича Ольденбургского приняла сразу после нашей прогулки? — спросил я. — Мне сказали, что если я еще раз около тебя проявлюсь, то конец мне. Прикопают и фамилию не спросят. Я им сказал, что народ снага-хай фамилиями не пользуются, но меня уверили, что на ощущения это никак не повлияет.

— Врешь! — выдохнула она в трубку.

— А еще они мне сказали, что у тебя мужика никогда не было, — поддел ее я.

— Хм, не врешь, — смутилась Маринка. — Я про это даже подружкам не рассказывала. А то смеяться будут. И зачем это людям его высочества?

— В вашей школе прислугу для лордов эльфов готовят, — завил я. — И непременно из девственниц. Поэтому мне категорические рекомендовали ничего постороннего в тебя не совать. Хотя для меня это совсем не постороннее, наоборот даже… Кстати, вам какие-нибудь напитки дают?

— Дают, — уверенно ответила Маринка. — Растворы витаминов для волос и кожи.

— Не пей, — посоветовал я. — Вас там обрабатывают чем-то. Перстень на пальце у старухи — это амулет. Он внушаемость повышает. Ты когда обо мне вспомнила? Сегодня? Наверное, у тебя перерыв в занятиях, вот и отпустило немного.

— Да, у нас перерыв в пару дней, — ответила она растерянно. — Да быть такого не может, ты чушь какую-то говоришь. Какая еще прислуга? Там, на Авалоне, меня сказочная судьба ждет. Я буду в настоящем замке жить, видеть прекрасных существ, наслаждаться искусством и архитектурой…

— Тут что-то не то, — сказал я ей. — Остерегайся, Марин.

— Чушь! — решительно повторила она. — Все, не звони мне больше! И в школу не приходи! Хириль говорит, что нам нельзя встречаться со всякими мужланами. Это исказит наши тонкие тела, и высокие господа нами побрезгуют. Их окружает только то, что исполнено истинного совершенства. А я понемногу становлюсь такой. У меня даже родинки исчезли, и кариес на левом нижнем клыке сам собой прошел. Понял? Все, прощай, неудачник!

— Ну, прощай, — я послушал гудки в трубке и пробормотал. — Я скакала за вами три дня, чтобы рассказать, как вы мне безразличны. Интересно, мне хоть одна нормальная баба в обоих мирах попадется? Или у всех будет запредельно тонкая душевная организация и запредельно высокий базовый минимум? Ладно, раз уж я не сплю, то пойду-ка на работу.

У меня осталось не так много времени. Мне нужно отработать несколько рецептов, которые я нашел в старых книгах. У меня только один шанс победить в следующем бою — противопоставить свою алхимию магии Зоотерики. А то, что я выделывался перед Шерханом — это голый понт. Нет у меня пока ничего. По сравнению с мощью секты, которая столетиями набирала свои знания и опыт, я дырка от бублика, ноль без палочки, пирожок с никто. Лилит меня одним ударом на тот свет отправит.

Я вышел на улицу. Сейчас начало июня, и по городу летит тополиный пух, который визжащая от восторга пацанва жжет, бросая в него горящие спички. Я и сам таким был, причем дважды. Пух горит с невероятной скоростью, оставляя на асфальте вместо воздушно-белой кучи правильный черный круг. Мальчишки орут от восторга и бегут к следующей горке пуха, который ветер собрал для них в каком-нибудь углу. В земщине за такое уши оборвут, а в сервитуте на это всем плевать. Мы и так каждый день на лезвии бритвы танцуем, незачем тратить нервы на пустые переживания. Когда ходишь руку об руку со смертью, то чувствовать жизнь начинаешь совсем по-другому. Так что пусть малышня позабавится.

Наливайка «Лучшее бырло на районе» жила своей обычной жизнью. Гоблины в оранжевых жилетках прислонили метлы к стене, решив слегка зарядиться волшебным нектаром, от которого уже почти неделю никто не откинул копыта. В этот раз они не танцевали, а обступили Юру Хтоня, который наяривал на гитаре, выдавая в эфир:

— Хо-ба! Хо-ба! Девки у ограды-ы!

Чуть не трахнули мента, а ему не нады-ы!

Я даже глаза закатил в разочаровании. Ну, совсем беда с русским языком у нашего районного панка. Видимо, здесь ноосфера давала сбой, и проникновение информации шло с серьезными искажениями. Впрочем, гоблинам нравилось, и они дружно хлопали в ладоши, хохоча, как дети. Эта мелкая зелень вообще на редкость простой народ. Они, как я слышал, даже новости по телевизору смотрят и верят тому, что там говорят. А это как бы свидетельствует об определенном уровне интеллекта.

Я иду, наслаждаясь каждым вдохом. Елки-палки! А ведь через неделю с небольшим меня может разорвать на куски звереющая от крови кошка. Тут поневоле начнешь ценить каждый листик, что распустился на сиротливом клене, чудом уцелевшем около моей аптеки.

Дзынь!

— Привет, теть Валь, — сказал я, с нежностью глядя на этот центнер любви и заботы, который сначала зацеловал меня, а потом едва не сломал ребра. Здоровая она все-таки баба.

— Ой, Вольтик, — сказала она, когда прекратила заботливо кудахтать. — У меня аж сердце не на месте было. Думала, ты уже все, отбегался, зелененький!

— Да нет, — махнул я рукой. — Еще неделю меня никто не убьет. Не переживай.

— Да ты умеешь успокаивать, как я погляжу, — глупо похлопала она глазами. — Ладно, если захочешь, расскажешь. Не буду лезть к тебе. Ты в последнее время страсть, до чего деловой стал. В рецептурном поработать пришел?

— Ага, — ответил я, надевая халат.

— Доля твоя, — она поставила на стол глухо звякнувший мешочек. — Хорошо идет товар. Бабы просто косяком прут. У меня соседка в управе работает, так сказала, что у нас в сервитуте разводы на убыль пошли.

Дзынь!

В аптеку вошла знакомая мне старушка в кокетливой соломенной шляпке и с монструозным револьвером на поясе. Та самая, которая у меня аспирин покупала. Ну, я и решил клиентоориентированность проявить. Показал, так сказать, что мы тут всех покупателей в лицо помним.

— Вам аспирин, сударыня? — спросил я, и та гордо фыркнула.

— Мне «Неваляшку». Три, — и она положила деньги на прилавок.

— А вам зачем? — я так растерялся, что ляпнул первое, что пришло в голову.

— Хам! — гордо отвернулась старушка, схватила пузырьки и вышла, от души хлопнув дверью.

— Ты мне тут торговлю не порть! — тетка Валя погрозила похожим на сосиску пальцем. — Это ж постоянный клиент! Эх, молодежь! Никакого уважения к старости! Да у нее дети выросли, внуки выросли, деда своего она в том году схоронила. Может женщина хоть перед смертью для себя пожить?

— Ухожу! Ухожу! — поднял я перед собой руки и бочком проскочил в лабораторию.

Щелк! — я повернул тумблер, поставив на прогрев перегонный куб. Сегодня его одного будет мало. Рецепты в старых книгах довольно затейливы. Я полез в шкафы за спецоборудованием, которое в аптеке быть должно, но которым мы сроду не пользовались. Химическое стекло с тонкими носиками, реторты, муфельная печь, тигель и даже «пеликан» — стеклянная колба для многократной перегонки. Она возвращает конденсат назад, в перегонный куб.

Я работаю в полутьме. На столе лежит книга, раскрытая на странице с нужным рецептом. Передо мной на гранитной плите расставлены керамические чаши. Начинаю с основы. В реторту я плеснул три меры алкагеста. Эта жидкость тяжела, серебриста, и она переливается, как живая. Поверх нее наливаю одну меру эфира волчьего корня. Жидкости не смешиваются, они лежат друг на друге слоями, как коктейль. Теперь нужен огонь. Не открытый, нет. Песчаная баня. Тепло должно подниматься медленно и равномерно. Пока основа нагревается, я принимаюсь за главное.

Печень цапли-кровососа. Я достаю ее из холодильника. Она черна, как египетская ночь, и на разрезе отливает багровым. Это препарат высшего сорта. Ни пятнышек, ни узелков. Вокруг него разливается ровное, успокаивающее свечение. Настоящий алхимический нож сделан из обсидиана. Металл убивает душу, сохраняющуюся во внутренностях хтонической живности. Я нарезаю печень на тончайшие ломти, каждый не толще лепестка розы. Семь ломтей. Семь — число предела.

Теперь глаза. Они хранятся в стеклянной банке с глицерином и кровью самой цапли. Я вылавливаю их костяным пинцетом. Два шара, мутно-желтые, с вертикальными зрачками, которые до сих пор сужаются на свету. Эта тварь мертва, а ее глаза все еще живы. Я опускаю их в ступку из черного агата. Один удар пестиком, и они лопаются, как переспелые ягоды, разбрызгивая студенистую влагу. Я растираю их до состояния пасты. Терпкий, сладковатый запах заполняет ноздри. В лаборатории появился аромат леса. Это значит, что я все делаю правильно.

Следующим идет толченый бобровый зуб. В моей каменной ступке, отдельной для минералов, я превращаю его в мельчайшую пыль. Она пахнет болотом и мускусом. Я проверяю его между пальцами и не чувствую крупинок. Годится.

Сердце курвобобра. Эта тварь, которую создала сама природа в минуту дурного настроения. На вид — безобидная зверушка, только уж очень крупная, а нрав, как у взбесившегося ротвейлера. Сердце у него размером с мой кулак, темно-красное, с тремя камерами вместо четырех. Оно все еще бьется. Слабые, очень редкие толчки передаются в мои пальцы. Я кладу его на деревянную дощечку и разрезаю вдоль. Внутри не кровь. Внутри — какая-то тягучая черная смола, которая пахнет горечью и железом. Я выскабливаю ее серебряной ложечкой. Это металл благородный, он не вступает в спор с такой мерзостью, и я добавляю смолу к печени цапли.

Теперь в ступке собралось многое. Печень, глаза, сердечная смола. Я растираю все это в единую массу. Пестик ходит по кругу, медленно и равномерно. Сто восемь раз по солнцу. Сто восемь раз против солнца. Масса темнеет, густеет, начинает тускло поблескивать, став похожа на гудрон. Я подглядываю в книгу, переливая смесь в стеклянную колбу, и ставлю всё на водяную баню. Пусть ждет своего часа.

Сушеная селезенка хтонолося. Это самое ценное в моем наборе. Хтонолося пойди еще возьми. Тварь эта сильная и свирепая. Я беру щепотку порошка, не больше, чем поместится на кончике ножа, и бросаю в ступку. Растираю легко, почти не нажимая. Порошок получается летучим, он поднимается в воздух серебристым облаком, и мне кажется, что в этом облаке я вижу лица тех, кто не вернулся из леса. Тех, кого хтонолось съел давным-давно.

— Да ну, на хер! — я потряс головой, отгоняя жуткое видение. — Глючить уже начинает! Ну да ничего, совсем немного осталось.

Теперь основа в реторте нагрелась до нужной температуры. Алкагест и эфир волчьего корня, наконец, смешались, став единой прозрачной жидкостью, которая мерцает на дне, как расплавленный лунный свет. Я подключаю змеевик, проверяю все соединения. Капля за каплей дистиллят начинает стекать в приемную колбу.

Пока он идет, я занимаюсь последним. Яйцо огненного зимородка. Оно лежит передо мной в гнезде из ваты. Яйцо это размером с голубиное, но цветом оно, как кусочек багрового заката, который кто-то забыл в лаборатории. Оранжевое, с красными прожилками, яйцо излучает тепло даже на расстоянии. Я беру его в руки, и тепло разливается по пальцам, по запястьям, поднимается выше, к груди. Я должен разбить его в самый последний момент. Когда дистиллят будет готов, когда смесь на водяной бане дозреет до нужной кондиции, я разобью яйцо и волью его содержимое в общую чашу. Не раньше и не позже.

— Ну, господи, благослови, — говорю я, водя пальцем по строкам потрепанного раритета, купленного за сумму в половину моей зарплаты.

Дистиллят медленно течет из носика змеевика. Капля. Еще капля. Я считаю. Семь капель пустые, это обычная вода. Восьмая это именно то, что нужно. Она не прозрачна, как первые. Она молочного цвета, густая, и в ней плавают крошечные искры, будто кто-то разбил бриллиант и бросил осколки в колбу. Снова семь капель пропускаю и ловлю восьмую. А потом еще раз, и еще.

Я отключаю змеевик. Приемная колба тяжела в руке, намного тяжелее, чем должна быть. На водяной бане зреет смесь: печень, глаза, сердце курвобобра, селезенка хтонолося. Смесь нагрелась и набухла. Масса стала текучей, как мед, и пахнет теперь не болотом и не железом, а чем-то сладким и тошнотворным одновременно. Я выливаю дистиллят в эту колбу.

Жидкость шипит, мечется, пытается вырваться из стеклянных стенок. Цвет меняется от молочного до черного, от черного до багрового, от багрового до прозрачного. Я жду. Когда зелье успокаивается, оно становится густым, как патока, и цветом напоминает старую бронзу, я беру в руки яйцо огненного зимородка. Мой ноготь стучит по скорлупе. Раз. Два. Три. Скорлупа трескается, а я раздвигаю половинки пальцами.

Внутри его не желток. Внутри какое-то жидкое пламя. Оно льется в колбу, и на секунду все вокруг становится белым, слепящим, и я чувствую жар на лице, на руках, жар, который не обжигает, но проникает внутрь, в кости, в самое сердце. Я плотно закупориваю снадобье и любуюсь нежно-сапфировым цветом, которым стеклянная колба сияет в моей руке.

— Охренеть! — только и вымолвил я. — Кажись, зелье «Быстрой жизни» у меня все-таки получилось. Как бы теперь его опробовать?

Я разлил бесценную субстанцию по пузырькам, отложил один для себя, а остальные упаковал в картонную коробку, которую подписал: «Не трогать-на!» и положил в холодильник. Я со вздохом осмотрел загаженную магическими потрохами лабораторию, без труда догадываясь, кому все это придется убирать, и пошел искать тряпку. Тетя Валя не поймет, если я тут свинарник оставлю.

Минут через тридцать я сунул книгу в рюкзак и, насвистывая, двинулся в сторону дома. Мне в этот момент казалось, что я сейчас взлечу. Зелье это не ахти какое сложное, но выпускникам медучилища о таком и думать нечего. Это уровень алхимика-провизора, не меньше. А откуда возьмется в сервитуте такой специалист? Да я вас умоляю! Это зверь редкий, балованный и высокооплачиваемый. Нечего ему в нашей хтонозаднице делать. Я же до сих пор еще на плаву, потому что даже в местной Зоотерике сидят отнюдь не звезды. Это простые ремесленники, которые варят зелья по присланным из головного офиса рецептам. Если бы у них тут был настоящий маг с дипломом, мою лавочку уже давно прикрыли бы. Просто задушили бы конкуренцией.

— Да как же эту жижу попробовать? — напряженно думал я, и тут решение нашлось само собой.

— Возду-ух! — истошно заорала давешняя старушка в шляпке. Она прогуливалась под ручку с каким-то кавалером соответствующего возраста, но теперь они оба бросили свои телячьи нежности и следили за небом через прицелы револьверов.

Прямо над нами кружили тучи цапель, и два пенсионера открыли огонь на поражение, стреляя с завидной эффективностью. Массивные туши падали все ближе и ближе к нам, а старичок, который ловко перезаряжал опустошенный барабан, сказал.

— Нина Прокофьевна, а не пройти ли нам в соседний подъезд? У меня осталось всего шесть патронов.

— А и пройдем, пожалуй, любезный Егор Васильевич, — милостиво сказала старушка, делая последний выстрел. — Я тоже почти пустая. Пойдемте скорее, а то его закроют сейчас.

Грохотали пулеметы на крышах, с балконов лились короткие автоматные очереди и гулко хлопала картечью Тайга-12, абсолютный хит оружейных магазинов во всех сервитутах Необъятной. То и дело я слышал, как работает разрыв-трава, связанная для усиления мощи по три-четыре пачки. Я, не спеша, достал пузырек, выставил таймер на телефоне и выпил тошнотворную жидкость. Вокруг все поплыло, и перед моими глазами как будто поставили бинокль. Летящая стая стала видна во всех деталях. Я мог каждое перышко разглядеть на брюхе пикирующих цапель.

Время вдруг растянулось резиной. Старушка и ее ухажер медленно-медленно шли к открытому подъезду, из которого им так же медленно махал рукой какой-то снага. Его жена, в домашнем халате, в тапочках и бигуди, садила в небо из карабина, прикрывая детей, бегущих с улицы. Снага-муж оскалил клыки и встал с тесаком на изготовку. Цапля-кровосос плавно пикировала с неба, увидев выводок зеленокожих детишек, еле-еле бредущих к подъезду.

Я вытащил мачете и приготовился встретить жуткую птицу, атакующую нашу маленькую компанию. Она летела медленно, очень медленно. Я дождался, когда она поравняется со мной, а потом одним резким ударом отсек ей голову. Цапля тяжело шмякнулась об асфальт и пролетела еще метров десять, кувыркаясь и заливая все вокруг темной кровью. Медово-желтые глаза смотрели на меня с укоризной, а кривые когти скребли по асфальту в агонии.

— Па-а-аре-е-ень на-ах! — протяжно орал снага, заталкивая последнего из своего выводка в подъезд. — За-а-ахо-ди-и-и! Убью-ю-ю-ют на-ах!

— Я остаюсь! — крикнул я. — Закрывай!

— Ну-у-у-у и ду-у-у-у-ра-а-а-ак на-ах! Ту-у-уда-а-а гля-я-я-янь! — услышал я тягучий, искаженный восприятием голос.

Старушка в соломенной шляпке разрядила в летящих птиц револьвер, и дверь с лязгом закрылась на засов. Это сервитут. Тут с идиотами особенно не церемонятся. Если кто-то хочет сдохнуть, он непременно сдохнет, и никто не посмеет ему мешать. Это свободная земля, а не какая-нибудь панская вотчина с забитыми крестьянами. Свобода воли для нас — это все!

А куда мне, собственно, нужно глянуть? Я повертел головой и обомлел. Цокот тяжелых копыт возвестил о прибытии по мою душу самки аленя. Здоровенная, с хорошего быка тварь смотрела на меня с нескрываемым удовлетворением. Она издала трубный глас, и из-за поворота показался весь ее прайд… отара… стая… косяк… Нет, не помню! В башке от страха помутилось. Хоровод? Ну да, хоровод. Алени ведь ходят хороводами, а не стадами, как все нормальные парнокопытные. Доминирующая самка растянула в оскале невероятно толстые губы и показала впечатляющий набор клыков, травоядным совершенно несвойственный. У меня от этого зрелища даже сердце в пятки улетело.

Пора проверить, как быстро я могу бегать, и как долго моя алхимия будет работать. А еще в моей многострадальной башке билась одна неожиданная мысль: почему твари рванули из Хтони именно сегодня? Совпадение? Не думаю! Эту загадку мне тоже предстоит разгадать.

Реальность внезапно пошла мелкой рябью, и все вокруг стало очень, очень быстрым. Кленовый лист, который только что висел перед моим лицом, полетел вниз и упал к ногам. Я достал телефон из кармана и остановил таймер.

— Минута, сорок восемь секунд! И это все?

Алений хоровод числом в десять голов полностью разделял мое негодование. Он уже наклонил морды к земле, уставив острейшие рога в мою сторону, и постепенно набирал ход, оставляя в асфальте выбоины от копыт.