Я – Товарищ Сталин 9

Глава 6

Вашингтон в конце лета 1936 года был городом, полным жизни и энергии. Пенсильвания-авеню, главная улица столицы, оживала с первыми лучами солнца: автомобили с блестящими хромированными бамперами медленно двигались в утреннем потоке, клерки в строгих костюмах с кожаными портфелями спешили по широким тротуарам, а женщины в лёгких платьях с цветочными узорами прогуливались под тенью высоких вязов, чьи ветви мягко покачивались на тёплом ветру. Уличные торговцы раскладывали свои лотки, предлагая прохожим свежие газеты, яблоки и прохладительные напитки, а курьеры с пачками документов пробирались сквозь толпу, направляясь к правительственным зданиям. Белый дом, возвышавшийся в центре города, окружённый аккуратно подстриженными газонами и коваными оградами, выглядел символом американской мощи и стабильности. Его белоснежные стены сияли в солнечном свете, а флаги над парадным входом слегка колыхались, напоминая о значимости этого места. На улицах вокруг здания царила деловая атмосфера: газетчики выкрикивали заголовки о восстановлении экономики, о новых рабочих местах, созданных благодаря Новому курсу, и о предстоящих выборах. Прохожие — от молодых юристов до пожилых сенаторов — обсуждали успехи президента Рузвельта, его планы по дальнейшему укреплению страны и слухи о том, как Америка должна позиционировать себя на мировой арене. Вашингтон был сердцем политической жизни Соединённых Штатов, и в воздухе витало ощущение, что страна стоит на пороге важных решений, которые определят её будущее.

Внутри Белого дома всё было организовано с продуманной эффективностью. Коридоры с высокими потолками и полированными деревянными полами наполнял мягкий свет, лившийся из широких окон с тяжёлыми бархатными шторами. Служащие в строгих костюмах и секретарши с аккуратными причёсками шли по коридорам, неся папки с отчётами, письма и телеграммы. Охрана в тёмных пиджаках стояла у входов в ключевые кабинеты, внимательно следя за каждым движением, но их присутствие оставалось ненавязчивым, почти незаметным. В Овальном кабинете Франклин Делано Рузвельт, президент Соединённых Штатов, сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, газетами и записками от советников. Его кресло, специально приспособленное для человека с ограниченной подвижностью, стояло чуть ближе к окну, откуда открывался вид на южную лужайку, покрытую изумрудной травой и окаймлённую цветочными клумбами с яркими георгинами. Рузвельт, несмотря на физические ограничения, излучал уверенность: его взгляд был живым, а жесты рук — энергичными. Он просматривал отчёт о состоянии экономики, отмечая успехи Нового курса в борьбе с безработицей, восстановлении промышленности и поддержке фермеров. Но его мысли были заняты более широкими вопросами — ролью Америки в мире, её позицией в условиях нарастающих международных напряжений и необходимостью балансировать между внутренними приоритетами, такими как социальные реформы, и внешними вызовами, которые требовали внимания.

Стук в дверь прервал его размышления.

— Войдите, — сказал Рузвельт, отложив бумаги и выпрямившись в кресле.

В кабинет вошёл Генри Стимсон, бывший государственный секретарь и один из самых опытных политиков страны, высокий, с прямой осанкой, в строгом сером костюме с безупречно повязанным галстуком. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны, а лицо выражало лёгкую озабоченность. Стимсон нёс под мышкой кожаную папку, в которой, судя по всему, лежали его заметки и предложения. Он поздоровался с президентом лёгким кивком и занял место в кресле напротив стола, положив папку на колени.

— Добрый день, господин президент, — начал Стимсон. — Благодарю, что нашли время. Я пришёл, чтобы обсудить будущее Америки. Наша страна восстанавливается после депрессии, и Новый курс даёт результаты, но мир вокруг нас меняется, и я убеждён, что политика нейтралитета, которая защищала нас в прошлом, теперь может стать препятствием для наших интересов. Америка должна начать устанавливать своё влияние в Европе и Азии, пока другие державы не заняли наше место.

Рузвельт внимательно посмотрел на Стимсона, слегка улыбнувшись. Он ценил его за прямоту и стратегическое мышление, хотя их взгляды нередко расходились. Стимсон был сторонником активной внешней политики, тогда как Рузвельт предпочитал осторожность, учитывая настроения американской общественности, всё ещё сосредоточенной на внутренних проблемах — восстановлении экономики, создании рабочих мест, укреплении социальной стабильности.

— Генри, я всегда рад вашим идеям, — сказал он. — Вы говорите о нейтралитете. Что вас беспокоит? И какие шаги вы предлагаете, чтобы Америка могла усилить своё влияние?

Стимсон наклонился вперёд.

— Господин президент, Америка не может оставаться в стороне, пока мир движется к новым конфликтам. Наша экономика укрепляется, но наше влияние в мире ещё не соответствует нашему потенциалу. Начнём с Испании. Гражданская война там — это не просто местный конфликт, а борьба, где пересекаются интересы великих держав. Советы поддерживают республиканцев, среди которых сильны коммунисты, а Франко опирается на националистов, ищущих союзников в Германии и Италии. Обе стороны опасны: коммунисты несут угрозу радикальных идей, которые могут распространиться в Европе, а Франко, если победит, создаст авторитарный режим, который может стать марионеткой Германии. Ни один из этих исходов нам не выгоден. Я предлагаю надавить на Британию и Францию, чтобы они поддержали нейтральную фигуру в Испании — умеренного политика, не связанного ни с коммунистами, ни с Франко. Это может быть либерал или социалист, способный стабилизировать ситуацию и предотвратить усиление крайних сил.

Рузвельт задумался. Предложение Стимсона о нейтральной фигуре в Испании было неожиданным и амбициозным. Он понимал, что гражданская война в Испании — это не только местная борьба, но и арена, где проверяются интересы великих держав. Однако идея продвижения нейтрального лидера вызывала у него сомнения. Американская общественность, всё ещё озабоченная внутренними проблемами, не хотела ввязываться в заграничные дела, а Конгресс ревниво оберегал политику нейтралитета, закреплённую в законах 1935 года.

— Генри, — сказал он, — идея нейтральной фигуры в Испании звучит заманчиво, но её сложно реализовать. Британия и Франция ввели блокаду, чтобы заморозить конфликт, и они вряд ли согласятся поддерживать третью сторону. К тому же найти в Испании лидера, который мог бы объединить враждующие фракции, почти невозможно. Коммунисты и националисты слишком поляризованы. И если мы начнём вмешиваться, даже дипломатически, нас обвинят в нарушении нейтралитета. Что конкретно вы предлагаете для продвижения этой идеи?

Стимсон открыл папку и достал несколько листов с записями, аккуратно разложив их перед собой.

— Господин президент, я не призываю к прямому вмешательству — это было бы ошибкой. Но мы можем использовать дипломатические рычаги. Через наших послов в Лондоне и Париже мы могли бы предложить идею переговоров между испанскими фракциями под эгидой нейтрального посредника. Например, поддержать умеренных социалистов или либералов, таких как лидеры из числа каталонских или баскских политиков, не связанных с крайними идеологиями. Мы можем также убедить Британию и Францию ослабить блокаду для поставок гуманитарной помощи — продовольствия, медикаментов, одежды — под предлогом предотвращения гуманитарной катастрофы. Это покажет, что Америка заинтересована в мире в Европе, не втягиваясь в войну. Если мы не сделаем ничего, исход определят Советы или Германия, и ни один из этих вариантов не служит нашим интересам.

Рузвельт нахмурился, обдумывая слова Стимсона. Идея нейтрального посредника была привлекательной, но он знал, что Британия и Франция неохотно пойдут на изменения в своей политике. Их блокада была направлена на то, чтобы ни одна сторона в Испании не получила решающего преимущества, и любое вмешательство Америки могло вызвать раздражение союзников. К тому же американская общественность скептически относилась к любому участию в европейских делах.

— Вы предлагаете тонкую игру, Генри, — сказал он. — Продвижение нейтральной фигуры может быть воспринято как поддержка одной из сторон. Советы увидят в этом попытку ослабить их влияние, а Франко и его союзники обвинят нас в подыгрывании левым. К тому же Конгресс не поддержит даже дипломатическое вмешательство без чётких доказательств, что это в интересах Америки. Как вы планируете убедить Лондон и Париж?

Стимсон кивнул, продолжая говорить уверенным тоном.

— Мы можем представить это как гуманитарную инициативу, господин президент. Американская общественность поддержит помощь голодающим и раненым, если мы подчеркнём, что это не военная поддержка. Через наших послов мы можем предложить Британии и Франции план, который позволит направить гуманитарные грузы через нейтральные порты, например в Португалии или Швейцарии. Это ослабит напряжённость в Испании и создаст условия для переговоров. Если мы найдём умеренного лидера, способного выступить посредником, это даст нам рычаг влияния. Мы не выбираем сторону, а предлагаем путь к миру, который предотвратит победу крайних сил.

Рузвельт откинулся в кресле, его взгляд скользнул к окну, где виднелись аккуратные газоны и цветочные клумбы с яркими георгинами. Вашингтон за окном жил своей жизнью: клерки спешили в офисы, автомобили двигались по Пенсильвания-авеню, курьеры доставляли свежие газеты с заголовками о восстановлении экономики и успехах Нового курса. Но президент знал, что за этой повседневной суетой скрывается мир, полный неопределённости. Предложение Стимсона было смелым, но рискованным. Он понимал, что Америка не может вечно оставаться в стороне, но любое действие должно быть тщательно продумано.

— Хорошо, Генри, — сказал он. — Допустим, мы попробуем продвинуть идею нейтральной фигуры в Испании. Но это только часть вашей стратегии. Что ещё вы видите в качестве приоритетов?

Стимсон перелистал свои заметки, его лицо стало серьёзнее.

— Абиссиния, господин президент. Муссолини закрепился там, игнорируя протесты Лиги Наций. Его агрессия — это вызов международным нормам, и, если мы не отреагируем, это вдохновит других агрессоров. Я предлагаю ввести экономические санкции против Италии: ограничить поставки нефти, угля, металлов. Это ударит по их военной машине и покажет, что Америка не будет молчать, когда кто-то нарушает порядок. Муссолини зависит от импорта, и санкции ослабят его быстрее, чем он ожидает.

Рузвельт задумался, его пальцы слегка касались подлокотников кресла. Санкции против Италии были амбициозным шагом, но он знал, что Конгресс не поддержит их без веских причин. Американские компании, торгующие с Италией, поднимут протест, а общественность, всё ещё озабоченная экономическим восстановлением, не захочет новых внешних обязательств.

— Генри, санкции — это риск, — сказал он. — Муссолини может ответить усилением своей активности в Средиземном море, что создаст проблемы для Британии и Франции. Лига Наций уже показала свою слабость в Абиссинии. Почему вы думаете, что наши меры изменят ситуацию?

— Потому что Америка — не Лига Наций, — ответил Стимсон. — Наше экономическое влияние значительно. Ограничение поставок нефти заставит Муссолини пересмотреть свои планы. Он не решится на конфликт с нами — его экономика слишком уязвима. Это также пошлёт сигнал другим державам, что Америка готова защищать свои интересы. И это подводит меня к Японии.

Рузвельт поднял бровь, ожидая продолжения. Япония всё чаще упоминалась в его разговорах с советниками, и её действия в Азии вызывали беспокойство, особенно в свете американских интересов на Филиппинах и в Китае.

— Продолжайте, Генри, — сказал он. — Что с Японией?

— Их присутствие в Маньчжурии становится всё более вызывающим, — сказал Стимсон. — Они укрепляют Маньчжоу-Го, игнорируя международные протесты. Мы должны ясно дать понять, что не потерпим их экспансии. Я предлагаю надавить на Японию через дипломатические каналы и, возможно, ограничить поставки стали и нефти. Это их слабое место. Без ресурсов их армия не сможет продолжать вынашивать агрессивные и экспансионистские планы. Мы должны показать, что Америка следит за Азией так же внимательно, как за Европой.

Рузвельт задумался, его взгляд вернулся к карте мира, висевшей на стене кабинета. Япония была далёкой, но реальной угрозой. Американские интересы на Тихом океане требовали защиты, но открытый конфликт был немыслим. Флот США ещё не оправился от сокращений, а общественность не поддержала бы агрессивные меры.

— Генри, — сказал он, — давление на Японию — сложный вопрос. Если мы ограничим поставки, они могут укрепить свои позиции в Азии, чтобы показать, что их не запугать. Наш флот на Тихом океане не готов к серьёзному противостоянию. Вы уверены, что санкции сработают, не спровоцировав ответной реакции?

Стимсон кивнул.

— Господин президент, я не предлагаю военных действий. Дипломатическое давление, подкреплённое экономическими мерами, может заставить Японию пересмотреть свои планы. Мы должны показать, что Америка — сила, с которой нужно считаться. Если мы будем бездействовать, Япония продолжит захватывать территории, и это затронет наши интересы в Азии.

Рузвельт посмотрел на карту, его мысли вертелись вокруг баланса между активностью и осторожностью. Стимсон предлагал амбициозный план, который мог бы вывести Америку на новый уровень влияния, но каждый шаг был связан с рисками.

— Хорошо, Генри, — сказал он. — Теперь о Германии. Сейчас там у власти Геринг. Что вы думаете о его планах?

Стимсон перелистал свои заметки.

— Геринг — прагматик, господин президент. После смерти Гитлера он стал главным игроком в Германии, но его намерения неясны. Наши источники сообщают, что он ведёт переговоры с Британией, возможно, чтобы заручиться их поддержкой. Если это так, он может попытаться расширить влияние Германии — в Австрии или Судетах. Мы не можем позволить ему начать экспансию. Я предлагаю использовать дипломатические каналы, чтобы дать понять Герингу: Америка следит за его действиями. Мы могли бы также работать через Британию и Францию, чтобы усилить давление, если он начнёт агрессивные шаги.

Рузвельт покачал головой, его лицо выражало сомнение.

— Генри, Геринг — не Гитлер, но он всё ещё опасен. Если он договаривается с Британией, наши предупреждения могут быть проигнорированы. Давление на Германию может подтолкнуть её к союзу с другими державами. Мы должны быть осторожны, чтобы не создать новых угроз.

Стимсон кивнул, признавая вес аргументов президента.

— Вы правы, господин президент. Но осторожность не должна означать бездействие. Мы можем действовать через посредников — наших послов в Лондоне, Париже, Берлине. Если мы покажем, что Америка готова играть активную роль, это изменит расклад сил. Геринг, Муссолини, японцы — все они должны знать, что Соединённые Штаты не останутся в стороне, если их действия угрожают мировому порядку.

Рузвельт знал, что Стимсон предлагал амбициозный план, который мог бы вывести Америку на новый уровень влияния, но каждый шаг был связан с рисками.

— Генри, — сказал он наконец, — ваши предложения требуют серьёзного обсуждения. Я согласен, что мы не можем вечно оставаться в стороне. По Испании я поручу Государственному департаменту изучить возможность продвижения нейтральной фигуры через дипломатические каналы. По Италии и Японии — подготовьте подробный отчёт о возможных санкциях. Нам нужно понять, как это скажется на нашей экономике и отношениях с союзниками. По Германии — я хочу больше информации о планах Геринга.

Стимсон кивнул, его лицо выражало удовлетворение.

— Это разумный подход, господин президент. Я подготовлю рекомендации и координирую работу с Государственным департаментом. Мы должны действовать быстро, но с умом.

Рузвельт улыбнулся, его взгляд стал чуть мягче.

— Генри, вы всегда были человеком действия. Я ценю вашу решимость. Но помните, что мы идём по тонкому льду. Американцы хотят восстановления экономики, а не новых обязательств за океаном. Нам нужно найти баланс.

Стимсон встал, аккуратно собрав свои бумаги.

— Понимаю, господин президент. Но я верю, что Америка может стать лидером, который направит мир к стабильности. Мы не можем позволить другим диктовать правила.

— Хорошо сказано, — ответил Рузвельт. — Держите меня в курсе, Генри. И спасибо за вашу прямоту.

Стимсон кивнул и направился к двери. Когда он вышел, Рузвельт остался один. Он посмотрел на бумаги на столе, затем на карту мира на стене. Точки, обозначавшие Испанию, Абиссинию, Маньчжурию, Германию, были связаны невидимыми нитями, и он знал, что его решения могут повлиять на их судьбу. Вашингтон за окном продолжал жить своей жизнью, но Рузвельт чувствовал, что Америка стоит на пороге новой эры. Он начал обдумывать следующий шаг, понимая, что каждый его выбор будет иметь последствия далеко за пределами Белого дома.