Я – Товарищ Сталин 9

Глава 11

Утро в Кремле начиналось тихо. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна кабинета, ложась золотистыми полосами на массивный стол. На столешнице лежала развернутая карта Европы — с аккуратно нанесенными границами, флажками и пометками красным карандашом. Рядом была стопка папок с грифом «Совершенно секретно», свежие сводки из Берлина, Парижа, Варшавы. Сергей сидел в кресле, откинувшись назад.

Дверь открылась. Вошел Павел Анатольевич Судоплатов. Под мышкой у него была толстая папка, набитая бумагами до отказа. Он прошел через комнату и остановился у стола.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Как вы просили, я собрал свежие материалы по Германии. Разрешите начать?

Сергей поднял взгляд, чуть прищурился, потом махнул рукой в сторону стула напротив, приглашая сесть.

— Садитесь, Павел Анатольевич. Конечно, приступайте. Меня интересует армия. Высший генералитет. Как они воспринимают нового лидера?

Судоплатов сел и положил папку на стол. Он открыл ее аккуратно, как человек, привыкший к порядку даже в мелочах. Вытащил пачку машинописных листов — это была сводка за последнюю неделю, с печатью и подписью резидента. Он положил верхний лист перед Сергеем, рядом — пару фотографий и схему командования.

— Генералитет принимает Геринга с трудом, товарищ Сталин, — начал Судоплатов. — Геринг для них — чужак из люфтваффе. Обещает танки, экспансию, но в приватных беседах генералы вздыхают: рейхсмарки уходят на дворцы, на приемы, на картины, а казармы стоят полупустые, техника недоукомплектована. Бломберг особенно откровенен. Жалуется, что Геринг лезет в дела сухопутных войск, назначает своих летчиков на посты, а сам в пехоте никогда не служил.

Сергей взял лист, пробежал глазами строки. Там были имена, даты, точные выдержки из перехваченных разговоров — все записано резидентом в Берлине, с подтверждениями от нескольких независимых источников. Он кивнул, не отрываясь от чтения, но задал вопрос, не поднимая глаз.

— Бломберг — старый лис, да. Он всегда осторожен. Что конкретно он говорит? Приведите пример, Павел Анатольевич.

Судоплатов перелистнул страницу, нашел нужную запись, пододвинул лист ближе, указал пальцем на строку.

— Вот, пожалуйста, товарищ Сталин. 12 сентября, ужин в загородном доме под Потсдамом. Небольшая компания — Бломберг с двумя доверенными офицерами, оба из старой прусской гвардии. Один из них потом передал дословно: Бломберг сказал: «Новый фюрер думает, что армия — это его личная игрушка. Назначает летчиков на пехотные посты. Это не дисциплина, это бардак». Но дальше слов дело не идет. Боится.

Сергей отложил лист, взял фотографию — парад в Нюрнберге, 8 сентября. Геринг стоит в центре, с орденами, Бломберг слева, Фрич справа, Бек чуть позади, в тени.

— А Фрич? Командующий армией. Он молчит на публике или тоже ворчит в узком кругу?

— Фрич держится нейтрально на публике, товарищ Сталин. На парадах улыбается, когда нужно. Но в приватных встречах — другое дело. Его адъютант передает, что тот встречается с Беком регулярно. По вечерам, в загородных домах под Берлином, подальше от любопытных глаз. Бек особенно зол. Говорит: Геринг разрушает прусскую школу. Вот на этом фото с парада — видите Бека? Стоит в стороне, лицо каменное, как будто на похоронах, а не на празднике.

Сергей прищурился, рассмотрел лица генералов под лупой. Геринг сияет, Бломберг нейтрален, Фрич напряжен, Бек — да, отстранен, взгляд в никуда.

— Бек не улыбается. Это заметно даже на снимке. А разговоры — дальше приватных ужинов идут?

Судоплатов покачал головой.

— Пока нет, товарищ Сталин. Все ограничивается беседами в кулуарах, за закрытыми дверями, в загородных домах или клубах. Но реальных шагов нет. Генералы боятся — и есть чего. Гестапо везде: в штабах, на полигонах, в канцеляриях, даже в офицерских столовых. Любой намек на заговор — и арест на следующий день, без суда.

Сергей постучал пальцами по столу.

— Присяга держит их, конечно. И страх. После смерти Гитлера они видели, как партия давит любые попытки проявить недовольство. Геринг использует это умело. Но ведь недовольство растет? Бломберг на той встрече 12 сентября что-то еще сказал, кроме упоминания бардака?

— Да, добавил, товарищ Сталин: «Если так пойдет дальше, армия потеряет лицо перед Европой, перед всем миром». Фрич кивнул, но промолчал. Он вообще осторожнее — слова на ветер не бросает.

— Расскажите теперь о Беке подробнее.

— Бек, начальник генштаба сухопутных войск. Наш человек в штабе сухопутных войск передает: Бек собирает единомышленников. Проводит неформальные встречи, обмен мнениями за ужином. Говорит о «восстановлении чести армии», о том, что Геринг разрушает дисциплину своими фаворитами. Вот слова от 16 сентября: Бек говорит Фричу — «нужен порядок, а не бардак». Фрич отвечает коротко: «ждем подходящего момента». Но пока только ожидание.

Сергей нахмурился.

— Момент… Какой момент они имеют в виду, Павел Анатольевич? Экономический провал? Внешнеполитический? Или просто ошибка Геринга?

— Ждут, когда Геринг сам споткнется, товарищ Сталин. Если он даст слабину, генералы могут стать активнее. Но пока инерция их держит: присяга, страх перед Гестапо, отсутствие явного лидера. Бломберг слишком осторожен, Фрич выжидает, Бек — самый активный, но один не потянет всю армию, нужны союзники.

Сергей откинулся в кресле, потер подбородок.

— Канарис? Абвер? Он с ними или с Герингом? Что передает источник?

— Канарис нейтрален, но следит за всеми сторонами. Его люди доносят Герингу о каждом подозрительном разговоре, о каждой встрече. Генералы знают об этом — говорят намеками, эвфемизмами, чтобы не подставиться. Но Канарис и сам недоволен — Геринг хочет поставить своего человека в Абвер, сделать его подконтрольным.

Судоплатов положил на стол схему — это была структура высшего командования вермахта. Три имени в центре, обведенные красным: Бломберг, Фрич, Бек. Стрелки показывали связи, встречи, влияние.

— Бломберг — формально выше всех. Но влияние падает — Геринг оттирает его постепенно. Фрич — командующий армией, отвечает за сухопутные войска, за людей. Бек — генштаб, мозг операций, планы. Они трое — главное ядро немецкой армии. Если один прибегнет к активным действиям, остальные могут поддержать. Но пока — это только разговоры за закрытыми дверями, в загородных домах.

Сергей кивнул, взял досье на Бломберга — толстое, с фотографиями, биографией от Первой войны, выдержками из личных писем.

— Бломберг. Он с Гитлером был близок, вместе строили вермахт после Версаля. Почему же молчит теперь? Что его держит?

— Боится, товарищ Сталин. Говорят, что у Геринга есть на него компромат в кармане, который он может пустить в ход в любой момент. Но в узком кругу откровенен. На встрече с промышленниками 10 сентября жаловался: деньги идут на дворцы, на охоту, только не на армию. Фрич был рядом — молчал, но кивнул. Бломберг добавил: «Армия создана не для личных амбиций фюрера, она для Германии».

— Фрич. Что он за человек? Расскажите подробнее, Павел Анатольевич.

— Прусак чистой воды, старая школа, товарищ Сталин. Дисциплина, порядок, традиции кайзеровской армии. Геринга — тихо презирает.

Сергей отложил досье, взял следующее — на Бека, еще толще, с меморандумами, схемами.

— Бек. Самый активный, говорите? Что он делает конкретно?

— Да. Пишет меморандумы, распространяет среди десяти-пятнадцати доверенных генералов. Критикует стратегию Геринга — слишком много авиации, мало пехоты, танков. Говорит: «Мы не можем воевать одним небом, нужна наземная мощь, сухопутная сила». Встречается с Фричем, с Бломбергом. Но осторожно — только в загородных домах, без секретарей, без лишних ушей, чтобы никто не знал содержание разговоров.

— Учения. «Восток» в октябре — это их проверка? Что там планируется?

— Пятьдесят тысяч солдат, задействованы танки, авиация. Симуляция удара на восток, полный размах. Бек саботирует учения: задерживает приказы, сокращает масштабы, ссылается на нехватку ресурсов, на погоду. Геринг требует полного размаха, но терпит пока — не хочет конфликта перед Европой, перед иностранными наблюдателями. Фрич поддерживает Бека — молчит на совещаниях, но не вмешивается. Бломберг на совещании 17 сентября сказал: «Учения — это хорошо, но без подготовки — это пустая трата денег и времени, а новому фюреру нужно только шоу».

Сергей встал, подошел к карте на стене, ткнул пальцем в Берлин, потом в район Потсдама, провел линию до Нюрнберга.

— Бломберг, Фрич, Бек. Подтолкнуть их как-то можно? Компромат, слухи, что-то еще?

Судоплатов поморщился, подумал секунду.

— Рискованно, товарищ Сталин. Провал — и Гестапо всех вырежет за одну ночь, как в 34-м. Генералы это помнят, боятся. Лучше дать компромат на Геринга — растраты, морфий, коллекции картин. Передать Фричу через адъютанта. Пусть сам решит, как это использовать. Или пустить слухи в Абвере — о том, что Геринг хочет устроить чистку, убрать старых агентов.

— Сделайте это, Павел Анатольевич. Тихо, без шума, чтобы никого не спугнуть. И вербовку в их окружении надо ускорить. Адъютанты, секретари — это люди, через которых все проходит.

— Уже работаем, товарищ Сталин.

Сергей вернулся к столу, сел, налил воды из графина в стакан, отпил глоток.

— Планы Геринга. Что он задумал в ближайшее время? Кроме дворцов и охоты, что у него на уме?

Судоплатов перелистнул страницу и перешел к новому.

— Пока расставляет своих людей повсюду, товарищ Сталин. В люфтваффе — уже все под контролем, свои летчики на всех постах, от командиров до штабистов. В сухопутных войсках — медленно, но верно, шаг за шагом. Назначает лояльных на второстепенные посты, чтобы не спугнуть генералитет сразу, не вызвать открытого бунта. Но главное — Абвер. Хочет сменить руководство. Канарис ему мешает, слишком независимый, знает слишком много. Наш человек в Абвере передает: Геринг недоволен, планирует поставить своего. Пока непонятно, кого именно. Решение примет в октябре, перед учениями «Восток», чтобы укрепить тыл.

Судоплатов продолжал, перелистывая страницы, показывая схемы, даты:

— Геринг также планирует чистку в генштабе. Не сразу — после учений, в ноябре, когда пыль осядет. Хочет убрать двух-трех человек из окружения Бека. Под предлогом «неэффективности», «старых методов», «непонимания новой войны». Бек знает об этом. Он готовит ответ: меморандум с подписями генералов. Если Фрич подпишет — то вес меморандума будет огромный, пол-армии за ним.

Сергей задумался и посмотрел на карту.

— Бломберг подпишет такой меморандум? Или струсит?

— Не уверен пока. Боится компромата, боится за семью. Но если Фрич подпишет первым — он может решиться. Они уважают друг друга.

— Фрич подпишет, если Бек убедит?

— Если Бек убедит на очередной встрече, да. Они близки, доверяют друг другу полностью.

Они продолжали разговаривать почти два часа.

Наконец Судоплатов закрыл папку.

Сергей встал, подошел к окну, посмотрел на Кремль, на осенние деревья.

— Отслеживайте информацию ежедневно, Павел Анатольевич. Если будут новости, то докладывайте немедленно.

— Так точно, товарищ Сталин. Все будет сделано.

Судоплатов вышел. Сергей остался один со своими мыслями. Он должен был придумать, как повлиять на Германию, чтобы обратить это в пользу СССР. И действовать надо было быстро.

Пивная «Кайзерхоф» на Лейпцигерштрассе встречала вечерних гостей тёплым светом ламп и приглушённым гулом голосов. Деревянные панели стен, тщательно отполированные, отражали блики от зелёных абажуров, а за стойкой ровными рядами стояли бутылки с золотистым пивом, рядом с которыми поблёскивали чистые бокалы для шнапса. Официанты в белых фартуках проворно скользили между столами, неся подносы с кружками, увенчанными шапкой пены, и тарелками, где были сосиски с кислой капустой. Запах жареного мяса переплетался с ароматом свежеиспечённого хлеба и лёгким дымом от трубок, которые неторопливо раскуривали посетители. За одним из столов компания мужчин громко хохотала над анекдотом, за другим двое стариков сосредоточенно перекладывали карты, хлопая колодой по потемневшему дереву.

Полковник Хансен занял место за угловым столиком в дальнем конце зала. На нём был тёмный костюм, рубашка расстёгнута у ворота, пиджак небрежно перекинут через спинку стула. Перед ним стояла почти допитая кружка «Пилснера», и он медленно вертел её в пальцах, наблюдая, как остатки пены оседают на стекле. Когда дверь скрипнула и в зал вошёл Ханс фон Зейдлиц, стряхивая с пальто капли сентябрьского дождя, Хансен поднял голову и коротко кивнул, указывая на стул напротив.

— Садитесь, Зейдлиц. Я заказал вам «Берлинер киндл». Знаю, он вам по вкусу.

Ханс опустился на стул, аккуратно снял шляпу и положил её рядом с солонкой. Официант подошёл бесшумно, поставил перед ним кружку с тёмным пивом, где пузырьки лениво поднимались к поверхности, и удалился, вытирая руки о фартук. Зейдлиц сделал первый глоток — пиво оказалось прохладным, с богатым солодовым привкусом и тонкой горчинкой, которая приятно обволакивала язык. Он поставил кружку на деревянную подставку и посмотрел на Хансена.

— Благодарю, что нашли время встретиться здесь, герр полковник. В офисе об этом говорить не хотелось.

Хансен кивнул, отхлебнул из своей кружки и вытер пену с лица тыльной стороной ладони.

— Здесь спокойнее. Говорите, Зейдлиц. Что вас беспокоит?

Ханс помолчал мгновение, глядя на свои руки, сложенные на столе. За соседним столиком трое мужчин подозвали официанта и заказали ещё пива с копчёной колбасой; вскоре деревянная доска с нарезанными ломтиками, свежим хлебом и баночкой горчицы оказалась перед ними. Зейдлиц наклонился чуть ближе, чтобы голос не тонул в общем гуле.

— Помните нашу рыбалку в июне, герр полковник? На озере под Бранденбургом. Вы тогда сказали, что скоро многое изменится. Что грядут события, которые потребуют полной отдачи. И что я должен быть готов. Эти слова не выходят у меня из головы. Особенно после всего, что произошло летом.

Хансен поставил кружку, обхватив ручку пальцами, но не пил. Он смотрел на Зейдлица прямо, без улыбки.

— Помню. Продолжайте.

— Вы имели в виду, что к власти придёт Геринг? — спросил Ханс тихо. — Что фюрер уйдёт так внезапно, и всё перевернётся?

Полковник вздохнул, откинулся на спинку стула и оглядел зал. У стойки бармен ловко наливал пиво из медного крана, пена шипела, заполняя кружку доверху. Рядом прошла официантка с подносом жареной картошки и свиных рёбрышек, и запах чеснока на миг заполнил воздух. Хансен снова подался вперёд, опершись локтями о стол.

— Нет, Зейдлиц. Я не имел в виду Геринга. Это было совсем неожиданно. Для меня, для всех. Я хотел совсем другого.

Ханс сделал ещё глоток, чувствуя, как прохлада пива разливается по горлу и снимает усталость долгого дня. Он поставил кружку и вытер губы салфеткой из стопки на столе.

— Другого? Что вы имеете в виду, герр полковник? Вы знали о каких-то планах? О тех взрывах в пивной и в канцелярии?

Хансен покачал головой, взгляд его скользнул по старой гравюре на стене — вид Берлина с конными экипажами и дамами в длинных платьях. Он жестом подозвал официанта.

— Ещё две кружки. И тарелку с копчёной колбасой — с хлебом и горчицей.

Официант кивнул и ушёл, а Хансен продолжил, понизив голос:

— Не о взрывах. Я говорил о переменах внутри. О том, что всё шло к какому-то сдвигу, но не к этому. Геринг пришёл внезапно. После тех событий — пивная, канцелярия — он просто взял всё в руки. Но это не то, чего я ждал. Совсем не то.

Зейдлиц кивнул, вспоминая июньское озеро: склонённые ивы, шелест камышей, неподвижные поплавки на зеркальной воде. Тогда слова Хансена казались намёком на крупную операцию. Теперь же Берлин изменился — новые плакаты с Герингом на улицах, тихий ропот в казармах, в Абвере бумаги теперь проходят через чужие руки.

— Я думал, вы намекаете на что-то в Абвере, — сказал Ханс. — На новую директиву или перестановки. А потом взрывы. Гесс мёртв, фюрер… И Геринг у власти. Вы говорите, неожиданно? Но вы близки к верхам. И ничего не предвидели?

Хансен усмехнулся уголком рта и взял кусок хлеба. Он взял ломтик колбасы, намазал горчицей и отправил в рот, жуя его неторопливо.

— Предвидеть такое? Нет, Зейдлиц. Никто не ждал. Я хотел другого пути. Более разумного. Геринг — это приёмы, коллекции, безумные траты. На той рыбалке я просто проверял вас. Убедиться, что вы надёжны. А теперь правила меняются каждый день.

Официант принёс новые кружки, пена в них стояла высоко, почти переливаясь через край, и унёс пустые. Ханс взял свою и тихо чокнулся с Хансеном.

— За Германию, герр полковник.

— За неё, — отозвался Хансен и отпил.

Зейдлиц взял кусок колбасы, положил на хлеб и съел, ощущая, как копчёный вкус смешивается с остротой горчицы. В пивной потеплело — зашли новые посетители, группа в потрёпанных куртках, заказали пиво и уселись неподалёку, обсуждая цены на уголь.

— Вы говорите «хотел другого», — продолжил Ханс, вытирая нож салфеткой. — Что именно? Более плавный переход? Без взрывов?

Хансен кивнул, нарезая огурец.

— Да. Плавный. Без этой суматохи. Взрывы — дело чужих рук. Британцы, может, или кто-то ещё. Но Геринг использует момент. Назначает своих повсюду. В люфтваффе — всё и так было под его контролем. А в Абвере… присматривается. На рыбалке я думал о лояльности. О людях вроде вас. Теперь это вопрос выживания.

Ханс отхлебнул пива, глядя в кружку, где пузырьки поднимались цепочкой вверх.

— Я при любой власти с Германией, герр полковник. Как и вы. Но после июня… всё сильно изменилось. Вы проверяли меня тогда. А теперь? Что от меня нужно сегодня?

Хансен улыбнулся впервые, кладя огурец на хлеб.

— То же. Надёжность. Работайте как раньше. Восточный отдел — ваш. Следите за донесениями. Докладывайте мне, если заметите что-то необычное. Геринг меняет людей, но мы пока держимся. Помните ту рыбу, что вы поймали? Маленькую, но бойкую. Так и мы, боремся до последнего.

Ханс улыбнулся в ответ, поднимая кружку.

— Помню. Я её не упустил.

Они ели и пили, разговор стал легче. Хансен рассказал о недавней поездке в Мюнхен, где его ждал старый товарищ по академии на пивном фестивале, хоть в этом году всё прошло скромнее, без былого размаха. Зейдлиц упомянул семью — дети подросли, Клара перешивает старое платье, чтобы сэкономить ткань.

Позже речь зашла о новых людях в Абвере: в офисе появились новые секретари с рекомендациями от люфтваффе, бумаги теперь лежат иначе, взгляды стали внимательнее.

— Будьте осторожны с отчётами, Зейдлиц. Некоторые теперь читают между строк.

— Понимаю, герр полковник.

Пиво убывало, стол пустел. В углу заиграл аккордеон — старая баварская мелодия, посетители хлопали в ладоши, кто-то подхватил припев.

— Ещё по одной? — спросил Хансен.

— Нет, спасибо. Завтра рано вставать.

Они рассчитались — Хансен заплатил за обоих. Встали, надели пальто. На улице сентябрьская ночь была свежей, листья шуршали под ногами, фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый тротуар.

— Хороший был вечер, Зейдлиц. Держите связь.

— Да, будем на связи, герр полковник.

Они пожали руки и разошлись в разные стороны. Ханс шёл по Лейпцигерштрассе, ветер трепал пальто, а в голове звучали слова Хансена. Неожиданно. Хотел другого.

Пивная осталась позади с её теплом и ароматами, а впереди ждал дом, Клара и завтрашний день в Абвере.

Дома Клара ждала с ужином. Дети уже спали.

— Как встреча? — спросила она, наливая чай.

— Узнал то, что хотел и о чём так долго думал. А пиво было отменное.

Он поцеловал её и сел за стол. Это был редкий момент, когда он мог отвлечься от всех забот и на время забыть о странных событиях, которые могли напрямую отразиться на его жизни.