Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 14

Следом за первым раздались еще второй, третий выстрелы.

Аудитория наполнилась криками, отрывистыми приказами. Словно со стороны я наблюдала, как к Великому князю бросились люди, как все повскакивали с мест, начали метаться, лишь усиливая ощущение хаоса и паники. Сколько было стрелков, где они находились — в такой суете не получалось ничего разобрать.

Поддавшись страху, обуявшему толпу, я также вскочила, оглядываясь. С верхних рядов по проходу стремительно спускались студенты, часть уже достигла дверей, но они открывались внутрь, а не наружу, и потому навалившиеся на них люди мешали выбраться сами себе. Мой взгляд метнулся к слушательницам, которые сидели наверху, почти под потолком. В голову ударила мысль: как девушки будут выбираться, их же затопчут?!

Мгновение спустя я увидела, как к ним на помощь спешили оказавшиеся рядом студенты. Кто-то подавал руку, чтобы барышни могли перелезть через парты, кто-то подхватывал их из середины ряда и опускал уже в проходе.

От сердца отлегло, и я даже немного успокоилась.

— Их трое! — жандармы и офицеры, наконец, смогли вычислить стрелков. И, кроме криков, воздух наполнился резкими приказами. — На лестнице слева, у кафедры и на самом верху! Он убегает, держите его, чтобы не ушел! Двое мужчин и одна женщина!

Последний возглас прошелся по позвоночнику ледяным, могильным холодом.

Женщина?..

— Ольга Павловна! — окрик Ростопчина вернулся меня в реальность.

Тайный советник был, как и все, на ногах. Мы, к сожалению, оказались ровно по центру ряда, и быстро выбраться не получалось.

Почти в ту же секунду вновь грохнули выстрелы, и я уже не знала, исходили они от террористов или жандармов?.. В замкнутом помещении с высокими, гулкими сводами эхо от хлопков разлеталось громовыми раскатами, оглушая.

— Расступитесь, расступитесь! — кричали те, кто пытался прорваться к дверям и распахнуть их.

Когда вновь начали стрелять, я рухнула на корточки, чтобы не попасть под шальную пулю, и теперь Ростопчин, схватив за запястье, вздернул меня на ноги.

— Идемте, — крикнул он и увлек за собой.

С его стороны ряд опустел, и проход был свободен, но я не представляла, куда мы побежим, ведь обуздать толпу у дверей все еще не получилось, и потому выход из аудитории был, фактически, закупорен.

Три шага спустя я поняла, что в суматохе выронила трость, и наступать на ногу было почти нестерпимо. Ростопчин по-прежнему крепко удерживал мое запястье, и я потянула его за руку, желая чуть замедлить.

— Я не могу бежать, — всхлипнула я, когда он резко обернулся.

Он дернулся сперва, сведя на переносице брови, затем бросил быстрый взгляд на подол моего платья и кивнул, словно вспомнил.

— Я вас донесу, — заявил решительно и шагнул вперед, но поднять меня на руки не успел, потому что вслед за грохнувшим выстрелом я почувствовала жалящий укол.

Словно ужалила пчела, но уже спустя мгновение по левому плечу волной обжигающей лавы растеклась боль, и последним, что я увидела, было лицо Тайного советника.

В себя я пришла от прикосновения влажной ткани ко лбу. Разлепила кое-как глаза — казалось, веки налились свинцовой тяжестью — и попыталась сфокусировать взгляд на фигуре, которая так и норовила начать расплываться.

— Где я? — прокаркала хрипло.

Горло, рот, язык — все было сухим. Каждое слово царапало изнутри, словно в глотке застрял песок. Говорить могла с огромным трудом, думать было почти невозможно. Настолько тяжелой ощущалась голова.

— Тшш, — произнесла незнакомая женщина.

Я не узнала ее по голосу, но ответила, что одета она была в белое.

— Воды, — еще более хрипло проскрежетала я, и едва не задохнулась от облегчения, когда губ коснулась влажная ткань.

— Вам покамест нельзя, — сказал все тот же голос с сожалением. — Доктор запретил.

Говор у нее был старинный, а над кроватью угадывался балдахин. По крайней мере, я не умерла вновь и не очнулась в каком-нибудь другом мире.

— Где я? — повторила настойчиво, вцепившись в руку женщины.

Я истратила на этот жест остатки сил, а хватка вышла слабее, чем у цыплёнка. Незнакомка с легкостью высвободила запястье и ответила.

— У Ее светлости княгини Хованской.

Но я уже не услышала, потому что вновь погрузилась в сон.

Во второй раз я пришла в себя днем. Голова уже не ощущалась настолько тяжелой, и комната почти перестала расплываться перед глазами. Стоило их открыть, как со мной заговорил прежний ласковый голос.

— Очнулись, Ольга Павловна?

Я рискнула чуть повернуть голову и обрадовалась, не почувствовав тошноты.

— Я — сестра Марфа, — представилась немолодая женщина в белом фартуке и такой же белой блузке. Голову ее покрывал плотный платок, из-под которого не выглядывал ни один волосок.

— Где я? — повторила свой предыдущий вопрос и удивленно заморгала, услышав ответ. — Почему я здесь? Что произошло?

Я оперлась ладонями о матрас и излишне резко попыталась встать, когда левое плечо прострелила боль. Охнув, я сползла на подушки, чувствуя, как лоб покрылся испариной.

— Тише-тише, — женщина, которую я определила как сиделку, тут же всполошилась. — Доктор не велел вам тревожить рану.

Воспоминания о случившемся нахлынули разом после ее слов, и я задрожала так, словно вновь оказалась в той аудитории. По вискам скатились несколько капель ледяного пота, и по позвоночнику вновь пробежал могильный холод.

— Кто-то пострадал? — тихим голосом, чтобы сдержать рыдания, спросила я.

— Все живы, — тотчас откликнулась сестра Марфа, и стало намного легче. — Я пойду скажу Ее светлости, что вы очнулись, — она поднялась со стула, что был придвинут к кровати, и подошла к двери.

Я проводила ее взглядом, попутно со слабым интересом изучая обстановку комнаты. Очевидно, меня разместили в одной из гостевых спален — они всегда в изобилии присутствовали в огромных особняках. Напротив кровати у стены стоял изящный комод, с левой стороны у окна располагался чайный столик, окруженный тремя креслами; по правую руку было трюмо с резными ножками и огромным зеркалом. Стены были оклеены розовато-песочными обоями с золотистыми вензелями. Раздвинутые шторы пропускали в спальню весенний свет.

Я слабо пошевелила пальцами. Левое плечо ныло — глухо, тянуще, с отдачей в шею.

— Ольга Павловна? — в приоткрытую дверь в спальню заглянула княгиня Хованская. — Как вы себя чувствуете?

Она вошла и заняла стул, на котором сидела сестра Марфа.

— Как я оказалась у вас? — было первым, что я спросила. — И какой сегодня день?

Варвара Алексеевна едва заметно вздохнула, нахмурила тонкие брови и разгладила простое, домашнее платье на бедрах.

— Воскресенье, — на вопросы она начала отвечать с конца.

— Получается, я здесь уже два дня?

— Да, — кивнула княгиня и добавила. — Мужа вызвали к Университету, как только стало известно о стрельбе. Он передал, что вы среди раненых, и я распорядилась, чтобы вас привезли к нам. В простых лечебницах нет мест, а в частную... лучше уж дома, — Варвара Алексеевна улыбнулась.

— А как же мои домашние... Миша и Настасья? — я пыталась сосредоточиться, но мысли постоянно путались, ускользали.

— Ваш воспитанник оказался очень упрям. Не согласился пожить у нас, пока вы не оправитесь. Но передал вам записку, — княгиня подбородком указала на прикроватный столик, на котором действительно лежал ворох конвертов и визиток. — Вы не волнуйтесь, к вам на квартиру вчера и сегодня наведывалась моя экономка, передала продукты.

— Спасибо... — выдохнула я и откинулась на подушки. — Спасибо вам...

—... еще господин Тайный советник заезжал. И к вам, и сюда. Справлялся о вашем здоровье, — словно бы вскользь бросила княгиня Хованская, и я мгновенно встрепенулась.

— Как он? Не ранен? — спросила, задержав дыхание.

— Нет. Раненых всего три человека, вместе с вами. Говорят, пуля вам в плечо угодила из-за рикошета. Такое случайное невезение... — Варвара Алексеевна поджала губы и отвела взгляд. — Натуральная дикость!

— Известно, что произошло? Я слышала, как жандармы кричали, что стреляли трое: двое мужчин и женщина... — я замерла, впившись в княгиню требовательным взглядом.

И по затянувшейся паузе догадалась, что рассказывать Варвара Алексеевна не хочет. Вероятно, неспроста.

— Сначала вам нужно немного окрепнуть, Ольга Павловна.

Впервые на моей памяти княгиня увильнула от прямого ответа.

— Да и точных сведений ни у кого пока нет, — прибавила она, немного поразмыслив.

Варвара Алексеевна недоговаривала, если не сказать жестче — лгала. Прошло больше двух дней, уж имена террористов давно должны были огласить.

Я встретилась с княгиней взглядом и смалодушничала. Прикрыла глаза и кивнула.

— Хорошо. Оставим этот разговор.

Еще немного я могу позволить себе находиться в сладком неведении, ведь впереди будет вся жизнь, чтобы встретить последствия той стрельбы.

— Вот и славно, — княгиня Хованская заметно повеселила. — Сестра Марфа принесет вам бульон, сможете подкрепиться. Доктор велел пока не налегать на пищу, все же вы давно не ели.

— Конечно, — отозвалась я и еще раз поблагодарила за заботу.

Стоило княгине уйти, в спальню с подносом вошла сестра Марфа, и в нос ударил невероятно вкусный, теплый и уютный аромат куриного бульона. Ровно такой же, как в воспоминаниях из детства. Пока я уплетала его и хлеб, женщина рассказала, что пуля прошла навылет сбоку от кости, задела лишь плоть. В общем, ранение не страшное, но болезненное, и через несколько дней мне уже разрешат подниматься с постели.

Я приободрилась. Мне несказанно повезло, конечно. В этой эпохе к печальным последствиям могло привести любое, даже самое незначительное ранение.

Сестра Марфа словно подслушала мои мрачные мысли. Она сказала.

— Вы в надёжных руках, милая. Варвара Алексеевна — передовая женщина, выписывает себе журналы из самой Франции! Доктор говорил, что вас перевязать можно, вы же без сознания были, но Ее светлость настояла, чтоб усыпили газом сперва. Целую склянку специально истратили.

Мне действительно очень сильно повезло.

Бульон и хлеб оказались невероятно сытыми, и меня начало клонить в сон. Я задремала и не заметила, как ушла сестра Марфа, а проснулась уже на закате. Открыла глаза, услышав стук в дверь, и увидела, что комната была залита золотистым светом. Он проникал в спальню сквозь неплотно задвинутые шторы, подсвечивая ее ярким пламенем, и вензеля на обоях вспыхивали, когда по ним пробегали лучи заходящего солнца.

— Ольга Павловна? — дверь приоткрылась, и в комнату вошла княгиня Хованская. — К вам посетитель, — сказала несколько напряженно и положила на столик возле кровати три конверта. — А это еще записки на ваше имя пришли.

— Что за посетитель? — удивилась я.

Кого мне было ждать?..

— Господин Ростопчин, — сказала княгиня ровным голосом.

Я растерянно моргнула, стараясь не показать, что, стоило ей упомянуть фамилию, и в груди вспыхнул радостный огонек.

— Конечно, я могу с ним поговорить. Я вполне неплохо себя чувствую, — произнесла торопливо, потому что Варвара Алексеевна продолжала пристально на меня смотреть, и опустила голову, обводя глазами ночную рубашку из плотной ткани с длинными рукавами и воротником под горло.

Выглядело вполне прилично, но на всякий случай я подтянула повыше одеяло.

— Вот, возьмите, — проницательно улыбнулась княгиня и протянула роскошную шаль, которую сняла со спинки кресла в углу комнаты. — И позвольте... — она подошла ко мне, склонилась, окутав цветочным ароматом парфюма, и принялась поправлять и приглаживать волосы, заплетенные в косу.

— Чудесно, — с тонкой усмешкой заключила Варвара Алексеевна, выпрямившись и оглядев меня.

— Даже не знаю, что могло привести его сюда... — пробормотала я, пытаясь побороть смущение.

— Он вынес вас в коридор на руках, — тихо поведала княгиня. — Когда вы лишились сознания после выстрела.

Спокойнее мне от ее слов не сделалось. И пока в душе поднималась буря, Варвара Алексеевна проворно выскользнула из комнаты, и я услышала ее громкий голос, приглашавший Ростопчина войти. Поправив шаль на плечах здоровой рукой, я сложила ладони поверх одеяла. Подумав, спрятала их, а затем вновь показала, пока появившийся на пороге Тайный советник не прервал мои терзания.

Он застыл в дверях, словно наткнулся на невидимую стену. Я повернулась к нему — и натолкнулась на такой взгляд, что невольно задержала дыхание.

Трудно было представить, что замкнутый, сдержанный, холодный мужчина может так смотреть. Не на меня — в самую душу. Его взгляд обжигал. Проникал под кожу. От шеи до запястья побежали мурашки, а к щекам предательски прилила кровь. Я поспешно расправила высокий воротник ночной рубашки и натянула одеяло выше.

— Рад видеть вас в добром знании, Ольга Павловна, — грудным, глубоким голосом сказал Ростопчин и, сглотнув, наконец вошел.

Невольно отметила, что дверь он прикрыл лишь наполовину. Чтобы нельзя было сказать, что мы с ним остались наедине.

— Благодарю, — ответила я, голос чуть хрипел, но я не стала прочищать горло. Лучше уж так, чем сорваться. — Хотя, признаться, чувствую себя так, будто меня переехал экипаж.

Он усмехнулся краем губ. Но не отошел от двери, не приблизился. Стоял — руки за спиной, взгляд все такой же пристальный, но уже сдержанный. Волнами от Ростопчина исходило напряжение, оно ощущалось в воздухе, которого резко стало не хватать. Я чувствовала его кожей.

— Вы напугали меня, — сказал, наконец.

Словно признание вырвалось само, непрошеное, неожиданное и для него.

Я отвела взгляд. Стало очень, очень неловко.

Ростопчин же сделал шаг. Отодвинул стул подальше от кровати и опустился на него. В руках он сжимал перчатки. Все это время в спальне разливалось молчание. Тягучее, как мед, и горькое, как полынь.

Я хотела спросить, но не находила слов. И заговаривать почему-то было боязно. Я чувствовала нутром, что Тайный советник приехал не для рядового светского визита.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он, словно желал украсть еще немного ни к чему не обязывающей беседы.

Я была только рада поддержать игру.

— Довольно сносно. Мне повезло с раной, вы, быть может, слышали? Пуля не задела кость.

Ростопчин дернулся, словно его ударили. Скривил губы и покачал головой.

— Вам не повезло. У вас вообще не должно быть раны, а теперь останется шрам, — горячо и поспешно вымолвил он.

Сердце, которое и так выплясывало за ребрами чечетку, забилось еще быстрее.

Он переживал! Он искренне переживал за меня.

— Вы расскажете мне правду? — попросила я. — Варвара Алексеевна молчит, не отвечает на вопросы.

— И правильно делает, — сурово обрубил он, и я осеклась.

Но лишь на мгновение. Впрочем, заговорить вновь Ростопчин не дал. Вскинул ладонь и бросил на меня жадный, горячий взгляд.

— Я приехал поговорить, Ольга Павловна. Давно должен был, но никак не мог собраться с силами. А нынче, когда вас задело... понял, что дольше тянуть не могу.

Я замерла, словно вкопанная, и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Кажется, я даже не моргала, вся обратившись вслух. И он тоже смотрел на меня... смотрел так, как не подобало мужчине смотреть на незнакомую женщину.

Только вот я не была для него незнакомой. И уже тем более не была безразлична.

— В первую нашу встречу вы показались мне знакомы, — заговорил Ростопчин, и сердце, оборвавшись, рухнуло в пятки. — И лишь спустя несколько недель я понял почему. Понял, что встреча в стенах университета не была первой.

Я стиснула одеяло так крепко, что раненое плечо прострелило болью. Но даже она не помешала еще сильнее сжать кулаки.

— Три года тому, полицейское управление уездного городка N, — глухо произнес он и перевел взгляд на руки, позволив мне выдохнуть.

Напряжение сковало грудь так, что я могла делать лишь частые, неглубокие вдохи. Подобно выброшенной на берег рыбе.

— И потерявшая память барышня, за которую я попросил начальника управления, когда моя личность стала известна.

Чтобы не смотреть на Ростопчина, я взглянула на стену. Лучи закатного солнца из золотых превратились в алые. Багряными всполохами теперь они скользили по стене и вензелям на обоях, и больше не казались ни теплыми, ни мягкими.

— Вы сильно изменились за три года. Похорошели. Расцвели. Превратились в красавицу, — коротко, через силу рубил он, и комплименты звучали как проклятья.

Я поежилась и запахнула на груди шаль. Надрыв в его голосе заставлял меня вздрагивать едва заметно при каждом слове.

— И великолепную лгунью, — припечатал он и вскинул горящий взгляд, который я смогла выдержать. — Неудивительно, что я не сразу узнал вас. Впрочем... я тоже лжец. Я не хотел узнавать вас.

— Почему? — прокаркала я, почувствовав, что сейчас Ростопчин затронул что-то по-настоящему важное.

Дернув щекой, он стыло усмехнулся.

И, не ответив, заговорил о другом.

— Я должен был на вас донести. Я присягал на верность Государю, я имею чин Тайного советника, я — дворянин, а вы обманом получили должность... да еще какую, — и вновь его губы скривила невеселая усмешка. — Но я не донес. Не смог, пусть и раздумывал над этим.

Его лицо исказила настоящая мука.

— А потом вы упомянули миллиметры. И отрицали, что бывали во Франции, но откуда же вы могли про них узнать?.. И два дня назад в вас стреляли. Только дураки поверят в рикошет. Я стоял рядом с вами. Пуля не могла отрикошетить, потому что не было, от чего. Кто вы такая? На самом деле? Шпионка? А я, выходит, предатель?

Я не могла говорить, потому что боялась, что стоит открыть рот, и прорвутся рыдания, и потому отчаянно замотала головой.

— Тогда кто?..

Я плотно сжала губы. Какая-то часть меня — глупая, наивная — отчаянно желала довериться Ростопчину. Рассказать правду, хотя бы частично. Как я очнулась на пороге лечебницы с пробитой головой. Именно так началась моя история в этом мире.

Но одновременно все внутри вопило, кричало об опасности. Я разучилась доверять. Доверять мужчинам — тем более. И пусть сердце разрывалось на куски, пусть внутри все скручивалось в тугой, болезненный узел, пусть я больше всего на свете хотела услышать от Тайного советника признание, почему же он никому не доложил о своих подозрениях, я продолжала молчать.

— Я не сделала ничего дурного, — с трудом прошептала я. — Ни на кого не доносила. Ни в чьих сговорах не участвовала.

Договорив, я посмотрела ему в глаза. Выходило, это он направлял запросы в городок N? Когда, наконец, признался себе, что узнал меня?.. По срокам сходилось, как раз вскоре после глупой оговорки про миллиметры.

Вот так одно слово буквально разделило жизнь на две части.

— Вы не верите? — спросила, потому что Ростопчин молчал.

Княгиня Хованская сказала, он вынес меня из аудитории на руках...

— Я хочу вам верить. Но не могу судить непредвзято, а значит, не могу верить сам себе.

— И что же мешает вам судить непредвзято? — спросила, затаив дыхание.

Ростопчин хмыкнул и скривил губы. Он нервно провел рукой по лацкану сюртука, будто хотел расправить складку — или скрыть, что сжимает пальцы до побелевших костяшек. Он не ответил сразу. И не смотрел на меня — упрямо, болезненно избегал взгляда.

А потом, после долгой паузы, выдохнул.

— Мои чувства.

Эти два слова врезались под ребра как клин. Я не могла дышать. Не могла пошевелиться.

— К вам.

Казалось, он не говорил, а наносил удары.

Самому себе.

Меня будто окатило кипятком. Все внутри сжалось, в груди кольнуло, и пальцы дрогнули на покрывале. Но я так и не отвела взгляда. Продолжала смотреть на Тайного советника, а в голове набатом звучало его признание. А он сидел все так же — напряженный, прямой. Губы были плотно сжаты, на скулах ходили желваки.

— Я не просил этого, — сказал Александр Николаевич глухо. — И не искал. Но когда понял — было уже поздно.

Он на миг опустил голову, будто справлялся с собой. А потом вновь поднял на меня глаза — потемневшие, полные отчаянной решимости.

— Поэтому я не смог донести. И никогда не смогу.

Я отвернулась — не от злости, не от стыда, а чтобы он не видел, как задрожали губы. Моргнула. Один раз. Второй. Веки будто налились свинцом, и взгляд расплывался. Мне казалось, все трещит по швам.

И внутри, и снаружи.

— Вы поэтому отозвали свою кандидатуру из комиссии, — догадалась я.

Ростопчин кивнул.

— Оставлять вас на растерзание князя не хотелось, но смотреть на вас — мука. Впрочем, не смотреть — тоже.

Он ведь практически признавался в любви, но каким же горьким было это признание. Какой же жгущей волной оно разливалось по груди.

— Как ваше настоящее имя? — резким вопросом Ростопчин круто переменил ход разговора.

— Ольга.

И это было правдой.

— Как вы оказались в полицейском управлении города N?

Допрашивать меня чувства ему, однако, не помешали.

— Вы же тоже в нем как-то оказались, — буркнула, защищаясь. — В неподобающем виде.

— Изволите шутить? — он изогнул бровь.

— Нет, просто не понимаю, почему вы так жестко спрашиваете с меня за то, что с легкостью простили себе.

С шумом Ростопчин втянул воздух, и крылья носа затрепетали в такт тяжелому дыханию.

— Потому что, покрывая вас, я тоже теперь рискую. И имею право знать, — отрезал он безапелляционно.

Если бы дело касалось меня одной — наверное, я бы призналась. Но могли пострадать другие люди: князь Барщевский, княгиня Хованская, возможно. Слушательницы моих лекций... И потому я промолчала.

— Вас нынче станут изучать под увеличительным стеклом, — безжалостно продолжал Ростопчин. — На жизнь Великого князя покушались террористы. Одна из них — ваша ученица. Должен ли я называть имя?

— Зинаида... — прошептала я обескровленными губами.

До последнего не хотелось верить.

— Их поймали?

— Пока ищут. Но поимка — вопрос времени, — сурово отозвался Ростопчин. — Непременно наступят последствия. Для вас, ваших слушательниц, вашей покровительницы княгини Хованской... для целого списка лиц.

— А двое других?

— Что — двое других? — он нахмурился, не понимая, а я горько усмехнулась.

— Двое других террористов — мужчины, не так ли? Студенты?

По опасному прищуру Ростопчина я поняла, что он догадался, куда я клоню.

— И для профессора Лебедева не будет никаких последствий, правда? Всех юношей не исключат, университет не закроют?.. — продолжала я перечислять. — И преподавателей не станут обвинять в поступках их учеников?..

Он молчал так долго, что я перестала надеяться на ответ. Молчал и не сводил с меня задумчивого взгляда.

— Вы должны сосредоточиться на себе, — заговорил, наконец. — Пенять на несправедливый подход нет смысла.

— А я не жаловалась, — вскинулась мгновенно. — Я, к сожалению, прожила в этой несправедливости так долго, что давно смирилась с ней. Лишь хотела указать, что даже вы измеряете всё разными чашами. Заподозрили меня бог весть в чем. Шпионаж? Заговоры? Симпатии к террористам? Вам было бы легче, будь вы влюблены в заговорщицу?.. — спросила хлестко и горько, подняв голову.

Ростопчин дернулся, словно я и в самом деле его ударила.

— Нет, Ольга Павловна, — прошипел свистящим шепотом, — легче мне не было бы.

Он резко поднялся, едва не опрокинув стул — успел перехватить его в последний момент. Посмотрел на меня нечитаемым взглядом и уже в какой раз поправил сюртук.

Я же, почувствовав безмерную усталость, откинулась на подушки. К глазам вновь подступили слезы, и хотелось одного — чтобы он поскорее ушел.

— Вы устали, — отчеканил сухо, — и должны отдыхать. Я прошу прощения, что утомил вас разговором. Я вернусь завтра, коли не возражаете. И мы закончим.

— Всего доброго, Александр Николаевич, — хриплым голосом попрощалась я и едва дождалась, пока он уйдёт.

На прощание Ростопчин вновь окинул меня таким взглядом, словно хотел навсегда запечатлеть на хрусталиках глаз, а затем в два шага вылетел в коридор.

От злости совершенно расхотелось плакать. Я сжала кулаки и тут же пожалела об этом, тихо зашипела из-за боли, что прострелила плечо. Словно услышав, в комнате показалась сестра Марфа.

— Ольга Павловна? С вами все в порядке?

Через силу я кивнула и посмотрела на нее.

— Будьте добры, позовите Ее светлость.

Во взгляде женщины читалось сомнение, но она не стала ничего говорить и, кивнув, прикрыла за собой дверь. Обессиленно выдохнув, я откинулась на подушки и уставилась в балдахин.

Как так может быть, когда в груди всё разрывается пополам? Одновременно от радости и злости, от обиды и сожаления?

Признание Ростопчина сперва заставило сердце трепетать от радости, но теперь я чувствовала себя такой рассерженной, такой задетой. Шпионка! Заговор! О чувствах он говорил так, словно глубоко сожалел!

А я тоже не просила его в меня влюбляться! И провожать меня не просила, и в экипаж сажать, и вступаться, и выносить на руках из аудитории, и вести задушевные разговоры — я всего этого не просила!

Княгиня Хованская вошла в спальню как раз в момент, когда у меня с губ невольно сорвался полустон-полурычание. Опомнившись, я поспешно прижала ладонь ко рту.

— Простите.

Варвара Алексеевна, одарив меня слишком понимающим взглядом, прошла и села на стул, который едва не сшиб Ростопчин, когда практически сбежал от меня.

— Сестра Марфа сказала, вы хотели меня видеть? — нейтральным голосом спросила она, решив, очевидно, притвориться, что не замечала ни моего расстройства, ни влажно блестящих глаз.

И я была ей за это очень благодарна.

— Да, — кивнула я и набрала в грудь побольше воздуха. — Прошу вас, Варвара Алексеевна, расскажите, что произошло. Я уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы выслушать.

Поджатые губы женщины сказали мне, что едва ли она исполнит просьбу.

— Я так устала, что все считают меня слабой... — выдохнула я себе под нос.

Во взгляде княгине что-то вспыхнуло и быстро погасло, но эта искра изменила ее решение. Она подалась вперед и поведала негромко.

— Их было трое. Два юноши и одна девушка, слушательница ваших курсов Зинаида Ильина. Ворвались на лекцию, устроили пальбу… — она поморщилась.

— Известно, кто эти юноши? Студенты? — спросила я жадно.

— Если и студенты, то не из вашего университета.

— Значит, одна только Зинаида... — прошептала побелевшими губами.

Варвара Алексеевна посмотрела на меня с сочувствием и, поддавшись порыву, протянула руку и сжала на кровати мою ладонь.

— Только не вините себя.

— Не я, так другие...

Она ничего не возразила, и я поняла, что поступок Зинаиды действительно ляжет на мои плечи тяжелым бременем.

— Знаете, все так глупо получилось, — все еще хмурясь, вновь заговорила княгиня. — Глупо, конечно, не слишком уместное слово, но по-иному описать не получится.

— Что вы имеете в виду? — теперь уже пришел черед мне поддаться вперед и подняться с подушек.

Варвара Алексеевна пожала плечами.

— Ну, посудите сами. Трое возбужденных молодых людей с оружием. Конечно же, в аудитории все запаниковали, не сразу смогли открыть дверь. Пострадавших от чужих толчков больше, чем от пуль. И они даже никого не убили, хотя могли бы. Кирилл Николаевич жив, князь Мещерин тоже, и господин Ростопчин... и весь первый ряд, на котором сидело немало чинов.

Невольно я заслушалась ее, отмечая, как неожиданно здраво и жестко для женщины она рассуждает. Намного опережая свой век и окружение... И я кивала в такт ее словам, потому что разделяла и понимала все, что говорила княгиня.

— Они молоды, — возразила я, желая еще послушать ее аргументы. — Могли испугаться, растеряться...

— Это народовольцы, — и вновь жестко, по-мужски отрезала княгиня. — Террор и запугивание — их методы борьбы. И хотя раньше они не убивали, что-то осталось неизменным и здесь...

Сказала княгиня нечто мне непонятное, а потом спохватилась, словно наболтала лишнего.

— В общем, — мгновенно перешла на сухой и деловой тон, — я нахожу многое крайне подозрительным.

— А известно, как в меня угодил рикошет? — спросила, а сама прокручивала в голове ее странные слова.

— Зинаида пыталась выстрелить в князя Мещерина, — помедлив, все же ответила Варвара Алексеевна.

Она уже отпустила мою руку и теперь барабанила пальцами по подлокотнику стула.

— Пыталась? — и вновь что-то в ее голосе насторожило меня.

— Трудно промахнуться с нескольких метров, вы не находите? — очень тонко усмехнулась она.

Я моргнула, переваривая услышанное.

— Откуда вам все это известно?

К моему удивлению, княгиня Хованская слегка смутилась.

— Георгий Александрович рассказал, — призналась она. — Это не совсем правильно, такие подробности не положено обсуждать с женами, — фыркнула она. — Так что не выдавайте меня, Ольга Павловна.

Я улыбнулась и покачала головой.

— Никогда. Спасибо вам, Варвара Алексеевна, — поблагодарила с чувством. — Если бы не вы...

— Пустое, — она покачала головой. — Я очень хорошо знаю, что значит отличаться ото всех, Ольга Павловна, — вымолвила княгиня с грустью.

Почему-то я была уверена, что говорила она не о своем высоком статусе в обществе.

Напоследок, уже подойдя к двери, Варвара Алексеевна замерла с раскрытой ладонью и посмотрела на меня.

— Позволите совет, Ольга Павловна?

— Конечно, — кивнула я, удивленная тем, что она спросила.

— Некоторые мужчины воспитаны так, что долг для них всегда будет важнее чувств, — сказала она, глядя на меня чуть сбоку. — Но это не значит, что у них нет сердца.