Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 11

Кого бы ни принесло — видеть я не хотела. И было уже достаточно поздно для «приличного» визита.

— Не смей открывать! — строго крикнула я Настасье, когда та прошла в прихожую.

— Да как не открыть, барыня, — запричитала она, но я была непреклонна.

— И не вздумай.

Судя по шуму, она все же подошла к дверям.

— Шаги какие-то, — пробормотала растерянно. — Неужто балуется кто-то? Вот Степан раззява, пускает в дом, кого ни попадя...

— Поздновато-то для баловства, — пробормотала я и села, закутавшись в шаль.

Еще несколько минут подождала, не повторится ли странный звонок, но в парадной стояла тишина. И тогда я решила, что достаточно приключений для одного дня, и отправилась спать.

А утром пришлось спешно отправлять мальчишку-посыльного в Университет с запиской и извинениями от меня. Лекции пришлось отметить, потому что нога опухла и болела, наступать я на нее не могла, и даже обуви подходящей у меня не было. Ни в одни старые туфли или ботиночки она не влезла. Пришлось спешно отправлять Настасью в торговые ряды, чтобы приобрела мне обувь на несколько размеров побольше и с широким голеностопом.

Сегодня я позволила себе отлежаться, но завтра намеревалась добраться до Университета, чего бы это ни стоило.

Мы позавтракали, и Миша ушел заниматься с гувернером, который приходил каждый день, а я вновь расположилась на софе с книгой. Решила провести вынужденный выходной в компании приятной истории.

Но долго наслаждаться мне не позволили.

В дверь вновь позвонили.

— Скажи, что я отдыхаю! — крикнула я Настасье, которая вернулась из торговых рядов.

Но на этот раз не успела.

— Ой, доброго денечка, барин, — защебетала она, стоило увидеть на пороге мужчину. — Ольга Павловна, голубушка ненаглядная, сейчас выйдет.

— Ты сдурела? — недовольно зашипела на нее, когда кухарка, которой все было как с гуся вода, явилась в гостиную. — Как я выйду, я не могу на ногу толком наступать.

— А вы потихонечку, о стеночку обопритесь, — ничуть не смутившись, нагло заявила она и ловко отвязала холодный компресс от ноги. — Негоже-негоже, такой справный барин на пороге, ничего, дойдете по чуть-чуть...

В парадигме, в которой жила Настасья, даже смерть не являлась достаточным поводом, чтобы отказать мужчине.

— Уволю, — бессильно пригрозила я ей.

— Чего ругаетесь, барыня, я и без жалования вам послужу, на улицу ж не выгоните, — заявила Настасья и подставила мне плечо.

— Кто там пришел? — спросила я сквозь зубы.

— Статный, важный барин.

— У тебя все статные и важные, — я махнула на нее рукой и ступила в прихожую.

В дверях стоял Ростопчин. В привычном черном сюртуке, белоснежной рубашке, темно-сером жилете. Все опрятное, отглаженное, безукоризненное и с иголочки.

Я мгновенно вспомнила, как выглядела сама. В измятом домашнем платье — ведь я лежала на софе. И с растрепанной по той же причине длинной косой.

Взгляд, которым меня окинул Ростопчин, оказался очень выразительным. Пронзил едва ли не до костей, и на мгновение я почувствовала себя голой. Он смотрел на меня, и, я была уверена, подмечал все. Малейшие складки, неровности, зажимы, выбившиеся волоски...

Перенеся вес на одну ногу, я прислонилась плечом к стене.

— Вас не было сегодня на занятиях, — сказал он.

Прищурившись, я рассматривала стоявшего передо мной мужчину. Мог ли вчера быть он? Позвонил, а потом сбежал? Как-то глупо, все же не мальчишка.

— Я приехал извиниться, Ольга Павловна.

— А за что?

Услышав вопрос, он дернул уголками губ.

— За то, как я себя повел.

— Когда притворились, что не услышали, как я позвала вас, сидя на телеге? — я изогнула бровь.

На его широких скулах на мгновение показалась и исчезли желваки.

— И за это в том числе, — Ростопчин прикрыл глаза, соглашаясь. — Я прошу прощения. Хотел еще вчера, но... — как-то резко он себя оборвал.

— Хорошо, — сказала я легко. — Я вас прощаю, Александр Николаевич.

И пока он чуть удивленно моргал, не ожидая, очевидно, такого быстрого разрешения ситуации, я шагнула вперед, ведя ладонью по стене.

— А теперь вы меня извините, но мне больно даже стоять, — многозначительно произнесла. — Я устала и хочу прилечь.

— Как ваша нога? — он скользнул взглядом по подолу моего домашнего платья и снова вернулся к лицу.

— До свадьбы заживет, — усмехнулась.

Тайный советник медлил, отчего-то не желая уходить. Усталость и раздражение разрастались внутри меня. Что еще ему нужно? Я уже сказала, что простила, почему он медлит?

— Вас осмотрел доктор?

Я сделала еще один осторожный шаг, прикидывая в уме, смогу ли ловко закрыть дверь прямо перед его носом?..

— Нет.

Он недовольно — недовольно! — поджал губы.

— Почему? Раз вам так больно, что вы даже пропустили свои обожаемые лекции? Травмы голени могут быть очень опасными. А если у вас перелом? — Ростопчин скрестил на груди руки и одарил меня скептическим взглядом, словно я нашкодившее дитя.

Он отчитывал меня как ребенка!

— У меня нет перелома, — с твердостью заявила я.

— Вы не можете быть уверены, — он продолжал упрямиться.

— Я могу быть уверена точно так же, как я была уверена, что дурацкое колесо у телеги не выдержит, и нужно переносить продукты!

Его красивое, мужественное лицо дернулось, словно я его ударила. Он прищурил глаза, а затем с достоинством кивнул.

— Я оставлю вам свою визитку. Если что-то потребуется — дайте, пожалуйста, знать.

— Обязательно, — пообещала, зная, что он — последний человек, к которому я обращусь за помощью.

Помедлив, Ростопчин смерил меня еще одним безумно раздражавшим взглядом и вытащил из внутреннего кармана карточку и небрежно бросил ее на столик для визиток.

— Еще раз прошу меня простить, Ольга Павловна, — обернулся напоследок. — Желаю здоровья. Доброго дня, — он толкнул дверь и уже переступил порог, когда замер с вытянутой ногой.

Затем медленно склонился, всматриваясь, и двумя пальцами брезгливо подцепил с пола прямоугольник, на одной стороне которого был отпечатан черный квадрат.

Карточка валялась с внешней стороны двери... Вчерашний вечерний звонок...

— Откуда это у вас? — спросил недоуменно Ростопчин и вернулся в квартиру, и встретился со мной взглядом.

И я отпрянула, потому что меня напугала перемена в выражении его лица.

В мгновение ока оно сделалось... чужим, неузнаваемым. Исчезла и притаившаяся в уголках губ ироничная усмешка, и легкий недоверчивый прищур, и расслабленное, уверенное в себе спокойствие, которое бывает у человека, который привык, что его слушают и ему подчиняются.

Сейчас на меня смотрел Его превосходительство Тайный советник Ростопчин. Смотрел с настороженным предубеждением, словно ждал подвоха. Словно готовился услышать ложь. Ни глаза, ни губы больше не улыбались. От расслабленности не осталось и следа, она стекла с его лица вместе с иронией и насмешкой. Крылья его тонкого, с горбинкой носа трепетали. Он был похож на хищника, учуявшего добычу.

— Я не знаю.

Я сказала правду, но он мне не поверил.

— Но вы не удивлены, — бросил он резко. — Не удивлены, что карточка с черной меткой валялась на пороге вашей квартиры.

— Это вторая такая.... Первую я сожгла.

— Вторая карточка с меткой, и вы так спокойно об этом говорите? — он едва заметно приподнял брови.

Нервничая, я прикусила губу. Стоять было очень сложно, а прогнать Ростопчина прямо сейчас я уже не могла.

— Идемте в гостиную, — сказала и развернулась, ведя ладонью по стене.

— Обопритесь на меня, — его слова прозвучали как приказ, и поэтому я их проигнорировала. — Да обопритесь же!

Я метнула в него убийственный взгляд.

— Вы уже второй раз позволяете себе повысить в отношении меня голос.

— Благодарите свой характер, Ольга Павловна, — процедил он.

— Вы ничего не знаете о моем характере.

Переругиваясь, мы дошли до гостиной. На шум из своей спальни выглянул Миша, за его спиной маячил недовольный гувернер. Мальчик увидел Ростопчина и застыл на полушаге.

— Я слышал, что кричали... — пробормотал он, тревожно бегая взглядом с мужчины на меня.

Уверена, громкие голоса пробудили в нем целую волну неприятных воспоминаний об отце и матери.

— Я сильно удивился, вот и воскликнул, — Ростопчин ответил первым.

Он подвел меня к стулу и, убедившись, что я села за стол, подошел к ребенку. Внутри забилась тревога. Теперь уже неприятные воспоминания пронеслись перед моими глазами. В последний раз знакомый, которого я впустила в квартиру, оставил мальчишке синяк... следы до сих пор не сошли.

— Ольга Павловна нас не представила...

— Прошу за это прощения, — поспешно проговорила. — Александр Николаевич, это мой воспитанник Михаил. Миша, познакомься, пожалуйста, с Его превосходительством Тайным советником Александром Николаевичем Ростопчиным.

Мужчина покосился на меня и молча приподнял брови.

— Д-доброго дня, В-ваше превосходительство, — выйдя из секундного оцепенения, пробормотал мальчик.

Хоть и заикался, а в обращении не ошибся. И не сбился на привычного «барина»!

— Можешь обращаться ко мне по имени-отчеству. А сейчас ступай, я должен поговорить с Ольгой Павловной.

Миша взглянул на меня, и я опустила ресницы, и только тогда он послушался и вернулся в комнату. Сопротивляться Ростопчину, когда тот приказывал, было непросто.

Тайный советник же развернулся и шагнул ко мне. Его взгляд нервировал, а ведь никакой вины за мной не было! Но этот недоверчивый прищур, этот подозрительный блеск в глазах, это тень, легшая ему на лоб и переносицу...

— Итак, Ольга Павловна, — Ростопчин скрестил на груди руки. — И что же вы такого сделали, чтобы заслужить эту карточку?..

Я иронично изогнула бровь.

Ну, конечно же.

Что же такого сделала я.

Не сумасшедший, который подбросил мне уже вторую визитку с черным квадратом. А я. Непременно должна была сделать что-то, чтобы ее заслужить.

Теперь я жалела, что накануне не велела Настасье заглянуть в парадную. Быть может, она увидела бы карточку, и тогда сегодня ее не заметил бы Ростопчин.

— Очевидно, дышала, — раздраженно фыркнула.

Ростопчину потребовалось несколько мгновений, чтобы связать мой ответ со своим вопросом. Когда он понял, его глаза дрогнули в прищуре, а на лице появилось отстраненное, подчеркнуто-ледяное выражение.

— Считаете, это смешно? — спросил с прохладцей.

— Считаю, что у вопроса была неподходящая формулировка, — я откинулась на спинку стула и скрестила на груди руки.

Ростопчин стоял напротив, в паре шагов от меня. Из-за того, что я была вынуждена сидеть, он возвышался надо мной и словно бы довлел, заставляя нервничать. Его тяжелый, пристальный взгляд буравил дырку у меня на лбу. Ростопчина было слишком много в гостиной, которую я бы не назвала крохотной, но он занял собой все пространство.

— Что означает этот квадрат? — я решила перевести тему, потому что доказывать или объяснять что-либо было бесполезно. — Когда я впервые получила карточку, то изучила все доступные газеты и не нашла, чтобы о нем писали. Что такая меткая используется... запрещенными организациями. Да и я сама ничего о ней не помню...

Я договорила и осеклась, но было уже поздно.

— Как бы вы могли бы о ней помнить? — Ростопчин не только заметил мою нечаянную оговорку, но и мгновенно за нее уцепился.

Не напрасно я сравнивала его с хищником.

— Что? — пришлось глупо захлопать ресницами. — Что вы такое говорите? Как бы я могла ее помнить, если я уехала из Москвы в шестнадцать лет...

— Вот вы мне на это ответьте, — бросил Тайный советник с легким замешательством. — Почему вы сказали, что ничего о ней не помните?

— Значит, оговорилась, — отсекла с железной уверенностью. — Вы меня напугали, Александр Николаевич, — решила ему попенять. — Немудрено, что слова путаю. Хорошо, что не начала заикаться.

— Ольга Павловна, — произнес он с укором и покачал головой. — Я ведь могу и обидеться на этот недостойный дамский приемчик. Считаете, я поверю, что мой безобидный вопрос мог напугать вас? Женщину, которая отчитывала князя Мещерина? Сержу до сих пор припоминают, впрочем, неважно... — Ростопчин резко оборвал себя и пытливо на меня посмотрел.

Я нарочно отвернула лицо, потому что не была уверена, что выдержу его взгляд.

— Не хотите предложить мне чаю? — вдруг вкрадчиво поинтересовался он.

И смог удивить меня столь резкой переменой.

— Конечно, — сказала я. — Настасья!

Но мой громкий голос напрасно сотряс тишину квартиры. Кухарка почему-то не отозвалась.

— Настасья! — повторила я уже строже.

Выждав минуту, Ростопчин оживился.

— Позвольте, я позову вашу кухарку. Где кухня?

— В самом конце коридора, — обреченно вздохнула я, понимая, что удержать Тайного советника от незапланированной экскурсии по квартире не выйдет.

Он легко поднялся со стула и направился к дверям пружинистой походкой. Я чувствовала, как его взгляд сканировал все, за что цеплялся. И одному только богу известно, какие выводы Ростопчин сделает из увиденного.

Впрочем, я могла быть уверена в том, что выводы будут направлены против меня.

Он вернулся, когда я уже изнервничалась и сидела как на иголках. Вошел как ни в чем не бывало и небрежно обронил.

— Задремала ваша Настасья.

Затем прошел за стол и уселся напротив меня, отчего я почувствовала себя на допросе.

— Приятная у вас квартирка.

Признаюсь, его ласковый, дружелюбный тон пугал намного сильнее, чем требовательный и резкий.

— Давно здесь обосновались?

— Где?

— В квартире. В городе.

— Не так давно. Пока осваиваюсь.

Ростопчин раздраженно щелкнул языком, и я едва сумела подавить довольную ухмылку.

— А овдовели вы?.. — он намеренно оборвал вопрос, позволив недосказанности повиснуть в воздухе.

Я усиленно заморгала.

— До того, как приехала в Петербург.

Ростопчин улыбнулся акульей улыбкой, но вошедшая с подносом Настасья сбила его настрой, и пока она расставляла чайный сервиз и легкие закуски, в гостиной не прозвучало ни одного вопроса.

— Так вы расскажете об этой метке? — едва Настасья скрылась в коридоре, я перехватила инициативу, не позволив больше Тайному советнику расспрашивать о моем прошлом.

— Слышали что-нибудь о террористах?

— Которые революционеры?

— Нет, которые считают насилие — единственным способом борьбы с угнетением? — судя по насмешливому изгибу бровей, он явно цитировал чей-то манифест.

— Но я не имею к ним никакого отношения!

Ростопчин коротко на меня взглянул.

— Уверены?

Одно слово пробрало насквозь. Я почувствовала, как на руках и плечах высыпали мурашки. Захотелось поплотнее закутаться в шаль, а ведь в гостиной было тепло. Но даже горячий чай не мог согреть меня, и по позвоночнику пробежал холодок. Тянущее, давящее предчувствие зародилось где-то внутри.

— Потому что кто-то, очевидно, считает, что имеете. Причем весьма негативное. Друзьям черные метки не рассылают.

— Это может быть обычное баловство. Или меня пытаются запугать, но совсем по иной причине.

Тайный советник скептически покачал головой и оправил лацканы сюртука.

— Зинаида Сергеевна Ильина ваша же ученица?

На мгновение я растерялась. Он не сводил с моего лица взгляда, подмечая малейшие изменения. Это нервировало.

— Да, но откуда ее знаете вы?

— Барышню, которая курит, коротко стрижется и носит вызывающую одежду? — Ростопчин развеселился. — И еще, очевидно, симпатизирует народовольцам.

— Курение и короткая стрижка — не грех и не показатель причастности к чему-то... незаконному. Это ее право.

— Нравится вам это или нет, но — показатель.

— Вы полагаете, Зинаида могла подбросить мне карточку? Но зачем? — растерянно спросила я.

Я думала, тот конфликт разрешился, когда девушка вернулась на занятия. Мы ни разу о нем больше не заговаривали, она посещала лекции и не искала со мной встречи.

Но пыталась спровоцировать, — тут же подсказал внутренний голос.

— Не обязательно мадемуазель Ильина. Я лишь хотел продемонстрировать, что вы совсем не так далеки от них, как вам может представляться, — Ростопчин пожал плечами.

Отставив в сторону чашку, он посмотрел на часы, которые достал из внутреннего кармана сюртука.

— Вам необходимо сообщить о визитках в Охранку. Я знаком с Василием Васильевичем, могу похлопотать о личном приеме для вас.

Серые, холодные глаза Ростопчина настойчиво пытались встретиться с моими, а я бегала от его взгляда, как могла.

— Благодарю вас, Александр Николаевич, — сдержанно произнесла. — Но хлопотать о личной встрече не нужно, я удовлетворюсь живой очередью в приемные часы.

Брови Ростопчина изогнулись. Он усмехнулся, но ничего не сказал.

— Только не откладывайте это, Ольга Павловна, — добавил с нажимом. — В вашем положении нельзя быть слишком осторожной.

— В каком моем положении? — с трудом я заставила голос не дрожать, хотя сердце ухнуло в пятки.

— Вы тоже в некотором роде революционерка. В других кругах, правда.

Я вспыхнула румянцем, сама того не желая, и повыше подняла подбородок.

— А для вас все, что хотя бы на миллиметр отступает от привычного болота, уже относится к революции?

Ростопчин прищурился.

— Бывали во Франции, Ольга Павловна?

Вопрос прозвучал неожиданно, будто вскользь и совсем не по теме. Я моргнула.

— Нет. Никогда, — ответила честно. И тут же добавила, чтобы разрядить паузу. — Увы, не довелось.

Он коротко кивнул, но будто замкнулся. Больше ничего не сказал. Даже не усмехнулся, как делал обычно, когда хотел уколоть. В его взгляде что-то изменилось: будто резко закрылся внутренний ящик, и ключ повернулся.

— Я должен идти, Ольга Павловна, — сказал Ростопчин нейтральным, спокойным голосом, но все мои внутренние маячки и радары буквально вопили, что что-то не так. — Как я уже сказал, всегда к вашим услугам, если что-то понадобится. И повторюсь, что мне жаль.

Я кивнула и оперлась ладонью о столешницу, собираясь подняться, но он, сам уже на ногах, вскинул руку и резко покачал головой.

— Нет-нет, благодарю, не провожайте. Я найду выход. Доброго дня.

Из квартиры он буквально вылетел, словно за ним гнались. Я все же встала из-за стола и пришла в прихожую, когда Настасья уже закрыла за Ростопчиным дверь.

— На пожар, что ли, спешил барин? — пробормотала она недоуменно.

Я пожала плечами, не понимая.

Поспешный уход Ростопчина озадачил меня, но куда сильнее я задумалась над его советом посетить Охранку. По понятным причинам контакты с органами власти я хотела минимизировать, но, кажется, не сильно в этом преуспела... Но и просто отмахнуться от уже второй карточки я не могла. Едва ли такой человек, как Тайный советник, всполошился бы без причины.

А в том, что он действительно заволновался, когда поднял с пола визитку, я была уверена.

Правильного решения у меня не было. Любое приведет к последствиям, с которыми мне придется столкнуться...

На следующий день, как хотела, в Университет я отправиться не смогла: нога по-прежнему болела. Пришлось пропустить еще вторник и среду, и лишь к четвергу я вернулась на занятия. Ходила, опираясь на изящную трость, которую на рынке мне раздобыла Настасья.

Но вынужденное время дома я постаралась провести с пользой. Вспомнила, что княгиня Хованская настаивала, чтобы я сообщала о сложностях в Университете, и написала ей письмо. Рассказала, что слушательницы хотят посетить лекцию Великого князя, на которую пока допускают только студентов-мужчин. Поразмыслив, второе письмо отправила в канцелярию Великого князя.

В конце концов, вода точит камень.

Посещение Охранки пока решила отложить. За четыре дня новых визиток с черными квадратами я не получила, а общаться с политической полицией мне не очень не хотелось.

Иван Григорьевич Барщевский, конечно, выправил мне документы, подходящие под придуманную нами легенду о раннем замужестве, жизни в глуши и вдовстве, но риск оставался всегда.

Кому я была нужна, в конце концов, чтобы расходовать на меня силы больше, чем требуется для подбрасывания визитки под дверь?

— Рады видеть вас в здравии, Ольга Павловна, — без улыбки поприветствовал меня Лебедев в стенах Университета в четверг.

Кажется, воспрянул духом лишь князь Мещерин, поскольку, наконец, появилась возможность пить мою кровь на лекциях.

— А я как рада, Сергей Федорович, — я безмятежно улыбнулась и похлопала ресницами.

В здании кипела жизнь. Лебедев готовился к визиту Великого князя: уже натирали воском полы, мыли окна и даже стены, развешивали в коридорах парадные портреты, пейзажи, вычурные благодарственные письма... Я сразу вспомнила потемкинские деревни и развеселилась.

Вот бы пригласить Кирилла Николаевича Романова в аудиторию, где я веду лекции... Уверена, там никто не станет менять мебель и мыть окна. Помещение предстало бы перед Великим князем во всей красе.

Мещерин же, который шел чуть впереди, словно прочитал мои мысли. Он обернулся и сказал со злорадством, которого не пытался скрыть.

— Весьма необременительный график работы у вас выходит, мадам Воронцова.

— О чем вы? — я сразу насторожилась, поскольку ничего хорошего от него не ждала.

— Три дня прогуляли на этой неделе, а на следующей вы также освобождены от своих лекций в связи с визитом Его Императорского Высочества.

Тень непонимания пробежала по моему лицу, потому что Мещерин хмыкнул.

— Сергей Федорович вам не передал еще? В четверг и в пятницу вы без лекций.

— И почему же? — уточнила с прохладцей.

В животе неприятно скрутило, потому что о причине я догадывалась.

— Чтобы никак не могли помешать венценосному визиту. Не нужны в стенах Университета ваши, с позволения сказать, курсистки.

— Понятно.

Мещерин продолжал сверлить меня выжидательным взглядом. Что он надеялся увидеть? Истерику, обиду, разочарование?..

Я поджала губы и, опираясь на трость, как могла спешно зашагала к своей аудитории.

Занятно, что князь попенял мне на необременительный график работы и выдуманные прогулы. На прошлой неделе и он, и члены комиссии фактически отсутствовали, как и Лебедев, а нынче я не видела никого, кроме Мещерина.

И даже Ростопчин не явился.

Но спрашивать о нем я, разумеется, не стала.

В аудиторию я вошла с мрачными чувствами, которые, впрочем, быстро рассеялись, когда слушательницы окружили меня, стояло переступить порог.

— Мы так рады, Ольга Павловна, так рады!

— Испереживались за вас!

— Вы получили цветы от меня? Ходили выбирать их с маменькой!

Девушки тараторили, перебивая друг друга; каждая хотела сказать доброе слово. Только Зинаида держалась в стороне. Однако все же подошла и пробормотала нечто похожее на «с выздоровлением, мадам».

Вскоре глаза у меня наполнились слезами. Я вспомнила, как впервые оказалась в аудитории несколько недель назад и встретилась лишь с тремя настороженными слушательницами, которые смотрели на меня недоверчиво и колко, и выглядели так, словно не понимали, как сюда попали.

Теперь пятнадцать прекрасных барышень ходили на каждую мою лекцию, внимательно ловили все, что я говорила, и искренне переживали, когда я была вынуждена провести три дня дома.

В общем, я так увлеклась пожиманием рук и благодарностями за цветы и карточки с пожеланиями выздоровления, что опоздала с началом лекции на двадцать минут.

Кислая мина князя Мещерина особенно скрасила этот день. Не знаю, как он не сбежал, когда девушки меня окружили. Он был удивительно тих, только ожесточенно строчил что-то в своем блокноте. Порой казалось, резкими росчерками он рвал страницы. Я старалась поменьше на него смотреть и сосредоточиться на лекции. Мы как раз разбирали вступление в наследство в случае смерти отца.

Едва я всех отпустила, Мещерин вылетел из аудитории, словно за ним гнались, а я заметила в коридоре доцента Белкина. Оказалось, он поджидал меня.

— Очень рад, очень рад видеть вас в здравии, Ольга Павловна, — он вошел, не став дожидаться, пока разойдутся все девушки. — Хотел записку вам отправить, но не счел возможным.

— Благодарю, Алексей Николаевич, — я улыбнулась, складывая записи.

Белкин бросил заинтересованный взгляд на доску.

— Опять сравнительный метод практикуете? — хмыкнул он, заметив расчерченную таблицу с тремя столбами и шестью горизонтальными строками.

— Мой любимый, — кивнула я и проследила за его взглядом.

— А я как раз хотел уточнить у вас одну методу... — и, прежде чем я успела его остановить, Белкин разложил исписанные листки на столе. — Помогите, Ольга Павловна, сделайте милость.

Я и хотела бы отказать — нога разболелась за целый день — но не смогла. Все же доцент оставался единственным приятным человеком среди коллег. Поэтому, смирившись, я подошла к нему, села за стол и принялась изучать записи.

— Вы позволите?.. — спросила, приготовившись делать пометки, потому как заметила в его теории ошибки.

— Конечно, конечно, Ольга Павловна. Ради бога! — но он был только рад.

Так увлеклась в итоге, разбирая его корявое изложение теории сравнительного метода преподавания, что опомнилась уже ближе к пяти вечера, да и то потому, что скрутило от голода живот.

— Ох, как мы припозднились с вами, — запереживал Алексей Николаевич, глянув на часы. — Я бы угостил вас чаем, Ольга Павловна, но... — и он замялся, принялся крутить замызганный рукав старенького сюртука. — Но до жалования еще полторы недели... — договорил неловко и опустил взгляд.

— Ничего страшного, Алексей Николаевич. Мне до дома быстрее, чем до булочной, — соврала я и, тронутая его застенчивостью, протянула ладонь и ласково погладила его по руке.

— Ольга Павловна, вы просто ангел! Были Богом ниспосланы в это место!

Надо отдать Белкину должное, он проводил меня до экипажа и помог в него забраться. Платила я, разумеется, сама.

А дома Миша, записка от гувернера о его успехах, цветы в вазах от слушательниц, Настасья, бытовые дела и хлопоты... Засыпала я уставшая и почти счастливая.

Но посреди ночи вскочила с бешено колотящимся сердцем. Подумала, что приснился кошмар, но не могла ничего вспомнить. Попила воды, которую оставляла у кровати, надеясь успокоиться. Не помогло. На шее под копной густых волос выступила испарина, и я чувствовала капельки пота на висках...

— Миллиметры... — выдохнула я, когда поняла, что подбросила меня на кровати в три часа ночи.

Так бывает порой: мозг усердно работает над какой-то задачей и в самый неподходящий момент ни с того, ни с чего выдает результат.

Это случилось и со мной. Я зародила зерно сомнения вчера, когда почувствовала, что в поспешном уходе Ростопчина было двойное дно. Мне показалось, я его чем-то спровоцировала, но так и не смогла понять, чем именно.

Зато поняла сейчас, проснувшись в разгар ночи.

В Империи не говорили миллиметры, до внедрения метрической системы мер пройдут еще десятилетия. Потому-то он и спросил про Францию… Ростопчин жил в Париже, о метрах и миллиметрах был наслышан, а моя оговорка резанула слух.

Боже мой!

Резко втянув ртом воздух, я прижала ладони к губам.

Страшно подумать, какие выводы сделал Тайный советник... Быть может, первым Охранке меня сдаст он?..

Я так и не смогла уснуть. Все крутила и крутила эту ситуацию в голове, и с каждым часом пугалась все сильнее и сильнее. Под конец воображала, что жандармы уже притаились за дверью. Стоит выйти из квартиры — и меня арестуют.

На занятия собралась с трудом, не знаю даже, откуда взялись силы. Кое-как поела — бездумно, не обращая внимания на еду. Потом ехала в экипаже и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. В аудиторию шла, пошатываясь, и не только из-за трости и хромоты.

В коридоре-то меня и перехватил разъяренный Лебедев.

— Что же вы, голубушка, совсем стыд растеряли? — накинулся он, проигнорировав приветствие.

Конечно же, я сразу подумала о худшем: что Ростопчин обо мне рассказал уже всем.

Оказалось, нет.

— Почему я получил реприманд от Его Императорского Высочества? — продолжал горячиться Лебедев. — Что значит, я запретил студентам женского полу посещать его лекцию? Откуда он это взял, позвольте спросить?!

Сергей Федорович бушевал, я же растерянно моргала.

О Ростопчине речи не шло. Уже хорошо.

— Что?.. — переспросила, пытаясь уловить суть.

Неужели мое письмо в канцелярию Великого князя на что-то повлияло? Его не выкинули, не сожгли, а прочитали?..

— Не нужно притворяться, Ольга Павловна, — рассержено зашипел Лебедев. — Своего вы добились. Что же. Примите мои поздравления. Но стоило ли посещение вашими курсистками одной лекции того, что вы нажили себе врага?..