Вторая жизнь профессора-попаданки

Глава 10

Три дня в университете было спокойно и тихо. В понедельник вечером, когда после короткой стычки с Ростопчиным, все еще звенело в ушах, я получила короткую записку за подписью княгини Хованской: «Отдохните от них немного, Ольга Павловна».

Во вторник из членов комиссии в университете не было никого, даже Тайный советник не явился. Моя уверенность в том, что он не признал меня, крепла все больше и больше. Судя по тону последней беседы, если бы узнал — уже непременно воспользовался бы всеми доступными средствами, чтобы выгнать меня из преподавания.

«Стоило вам появиться в университетских коридорах — и в мужских рядах началось сумятица».

Тьфу!

Было обидно. Хорошо, конечно, что он не узнал меня. Все же я оказалась права, и Ростопчин давно забыл о том незначительном эпизоде. Но тлела во мне крошечная надежда, что Тайный советник, про которого ходило множество слухов и который любил посидеть в полицейском участке, притворяясь совершенно другим человеком, окажется гораздо более открытым к новшествам.

Но нет.

Кажется, его чудачества и свободные взгляды заканчивались на нем самом. Остальным такой милости позволено не было, и пахло это все, конечно, ужасным лицемерием.

Доцент Белкин, с которым я задержалась после лекций во вторник, чтобы обсудить методику преподавания — его безумно заинтересовал сравнительный подход, который я использовала — посмеиваясь, сообщил, что Лебедева вызвали в министерство, потому-то он и не появляется в университете. И Комиссию тоже отозвала — но временно, для совещаний.

Я с трудом скрыла от Белкина довольную улыбку. Вот, о чем говорила княгиня Хованская в записке.

Конечно, их с мужем влияние было не бесконечным, и уже к пятнице Лебедев вернулся в университет. А вместе с ним — и князь Мещерин с коллегами по Комиссии. Без них неделя была чудесной, лекции проходили спокойно, даже Зинаида притихла, и с только донимали меня насчет лекции Великого князя, посещение которой было для них закрыто.

И потому в пятницу я отправилась в аудиторию преподавателей, чтобы поговорить с Сергеем Федоровичем. Встретил он меня безрадостной улыбкой. По спине пробежал неприятный холодок, и на заступничество княгини Хованской я посмотрела под совсем другим углом.

— Доброго дня, Сергей Федорович, — я заставила себя расплыться в благодушной улыбке.

Кустистые брови Лебедева взлетели на лоб, и я поняла, что обманный маневр не удался.

— Давайте сразу к делу, Ольга Павловна, — вот и вслух он подтвердил мои подозрения. — Что вам угодно?

Прищурившись, я присмотрелась к нему повнимательнее. Кажется, проведенное в министерстве время все же оставило на нем свой след. Или он затаился, выжидая удобный момент — одно из двух. Но, в любом случае, сегодня Лебедев впервые за все недолгое время нашего знакомства потрудился скрыть неприязнь ко мне.

— Я хотела поговорить с вами насчет лекции Великого князя, — осторожно и мягко начала я, решив ему подыграть. — В объявлении указано, что допускаются только студенты, и получается, что слушательницы женских курсов — с формальной точки зрения — не могут ее посетить. Но ведь они также являются учащимися и имеют право...

— На что? — князь Мещерин ворвался в наш разговор с ноги.

Он стоял на пороге аудитории, даже дверь закрыть не успел, а уже влез. Не без удовольствия я заметила отечность на его полном, одутловатом лице. И услышала отдышку.

— Ваши курсисточки намерены охмурить Его Императорское Высочество? — хмуро спросил он и подошел к нам.

Я скривилась. Даже не стала сдерживаться.

— Его Императорское Высочество, насколько мне известно, счастливо женат.

— Вот именно! — Мещерин вскинул указательный палец. — И потому вовсе не нуждается в скандалах, чтобы ваши барышни пытались забраться ему на колени или еще чего похуже.

— Ваше сиятельство! — воскликнула я с укором. — Вы переходите все границы допустимого. Слушательницы моих курсов — благовоспитанные барышни из самых разных сословий и семей. И вы не вправе их оскорблять.

— А эта ваша, остриженная под мальчишку? Курит и пьет как трактирщик, ругается похлеще извозчика! — Мещерин громко, напоказ фыркнул. — Натуральное шимпанзе.

Он взбесил меня так, что я была готова вступиться и за Зинаиду.

— Ваши обвинения — беспочвенны, — но я взяла себя в руки и холодно вздернула бровь. — Слушательницы курсов были допущены к лекциям при полном одобрении Государя-Императора. Раз уж он счел возможным обучение девушек... — и я многозначительно замолчала.

Мещерин дернул толстой щекой и покосился на Лебедева. Но тот молчал, хмурясь и скрестив на груди руки.

— Государя-Императора плохо проинформировали, — хмыкнул князь. — Будьте покойны, по результатам своей работы я непременно исправлю это опущение, и вы вместе с курсисточками отправитесь туда, где вам место — домой. Под опеку мужей, отцов, сыновей.

— Я — бездетная вдова, — напомнила ласковым голосом.

— Стало быть, вы и мужа своими выходками довели.

От подобного скривился даже Лебедев.

— Ну-ну, будет вам, Сергей Константинович, — забормотал примирительно. — А что до слушательниц ваших, Ольга Павловна... — замолчал, вздохнул и посмотрел на меня.

Я же чувствовала, как в груди разгорался пожар. Я стояла и прожигала Мещерина взглядом, только вот ему дела до меня не было. Конечно же, не чувствовал за собой ни вины, ни неправоты.

Тем временем Лебедев покачал головой.

— Нет, Ольга Павловна. Я такое позволить не могу. Коли желаете — пишите канцелярии Великого князя. А меня не впутывайте.

Мещерин издал снисходительный, победный смешок, чувствуя свое полное превосходство.

— Мне все понятно, Сергей Федорович, — отчеканила я и, щелкнув каблучками, развернулась, чтобы натолкнуться на пристальный взгляд Ростопчина, который стоял в дверях.

Мимо Тайного советника я пролетела, не глядя. Он едва успел шагнуть в сторону. Кажется, поздоровался — я только дернула головой. Нестерпимо хотелось выбраться на воздух и вдохнуть полной грудью. На улицу я шагнула, не запахнув накидки, и свежий весенний ветер ударил в лицо. Яркое солнце ослепило, и я сощурилась.

Знакомый извозчик призывно махнул рукой, приглашая в экипаж. Поколебавшись, я отказалась и пешком направилась в противоположную сторону, уходя подальше от набережной. Вскоре вышла к скверу, где лысые деревья покачивали голыми ветвями. Ничего, скоро уже появятся первые нежные листочки...

Пешие прогулки были не очень приняты в этом веке, но меня всегда успокаивали — в прошлой жизни я очень много ходила и потому вести сейчас жизнь кисейной барышни или затворницы никак не получалось. Незаметно для себя я прошла сквер, затем оказалась на бульваре, а после — уперлась в Гостиный двор на Невском проспекте.

Сама судьба указывала, что необходимо пройтись по лавкам и присмотреть для себя хотя бы шляпку! Жизнь здесь, во второй половине пятницы, кипела и бурлила. Вдоль Суконной линии шли ряды, где продавались ткани и нитки, а также женская одежда, обувь и белье; на Зеркальной линии предлагали ювелирные изделия, фарфоровую посуду, стекло и, конечно же, зеркала. По соседству были магазины для офицеров и книжные лавки. В Перинных рядах выставляли подушки и одеяла, и даже мебель.

Здесь можно было купить буквально все! Приходили в Гостиный двор люди всех сословий, и не только за покупками, но и просто погулять. Мимо меня прохаживались сейчас офицеры, барышни на выданье сбились в стайки и медленно прогуливались вдоль витрин — настоящая ярмарка невест.

Со всех сторон приказчики и мальчишки зазывали в свои лавки, перекрикивая друг друга. Я проходила мимо, посмеиваясь. Запудрить мозги и задурить голову, а потом обсчитать, обмануть и отрезать меньше ткани на целый аршин — это они умели.

Я как раз присмотрела себе маленькую и тихую лавку со шляпками, когда мое внимание привлекла громкая ругань. Женская.

— Ах ты чертов растяпа! Куда полез своими ручищами, свинья! Мне ридикюль сын с самого Парижу привез, а ты! Своровать его удумал! — прямо из дверей напротив вылетела дородная женщина.

За ней следом выскочили из лавки не то горничная, не то камеристка и приказчик. Последний держал в руках крохотную сумку, расшитую стеклярусом.

— Мадам, мадам! — кричал он. — Я лишь хотел поправить вам ремешок!

— Сгною! Да мой сын! Прикроет вашу богадельню за один день! — но женщина лишь пуще расходилась, никак не желая униматься. — Ишь чего удумали, ворье проклятое!

Она была еще не старой, не больше пятидесяти лет, но гримасы и полнота прибавляли ей возраста. И еще визгливый голос, который сверлом вколачивался в мои уши.

— Я таких как ты — вот где держу! — и женщина потрясла кулаком прямо перед носом у приказчика. — Держу и держала, и всегда буду! Нынче же пусть зовут городового! У меня пол двора свидетели, что ты у меня сумку пытался украсть.

И тут взгляд этой женщины упал на меня, потому что я стояла ближе всего к дверям, из которых она выскочила.

— Ну-ка, барышня, вас как звать?

— Ольга Павловна Воронцова, — не думая, механически ответила я.

— Ольга Павловна, душечка, пойдете ко мне в свидетели? Что вот этот вот, — и ладони женщины, унизанная кольцами и браслетами, указала на бледного как снег приказчика, — пытался у меня сумку своровать.

— Но я ничего не видела... — я мотнула головой, хотя сопротивляться этой дородной женщине было непросто.

Она буквально подавляла всех присутствующих собой.

— Как это не видели?! — взвизгнула она. — Да неужто вы в сговоре вот с этим вот?! — вновь указала на приказчика.

Женщина вопила еще не меньше пяти минут. Немного досталось мне, еще больше — лавке и бедняге-приказчику, а также горничной-камеристке и прохожим, которые пытались успокоить скандальную особу. Под конец она выдохлась и просто уехала. Спектакль был окончен, городового никто, разумеется, не позвал.

Сильно сомневаюсь, что у нее пытались что-то украсть. Скорее под весну обострилась душевная болезнь этой сумасшедшей...

— Барышня, — меня ласково под локоть тронул приказчик, который истово крестился все время, пока незнакомка, придерживаемая горничной-камеристкой, уходила прочь. — Извольте, я вам чайку налью-с. Благодарствую-с, что вступились за меня.

— Да я же ничего не сделала, — я отмахнулась, но все же позволила себя завести в лавку. — Действительно ничего не видела.

Внутри какой-то мальчишка рабочий поднимал с пола осколки. Кажется, та безумица расколотила здесь пару чашек.

— Эх, ты, — беззлобно попенял ему приказчик. — Велено же тебе было, держаться от мадам Ростопчиной подальше. Знаешь же ее норов.

— Кого?.. — переспросила я, услышав знакомую фамилию.

— Вы не местная, поди? — прищурился приказчик. — Барыня Ростопчина это, Елизавета Михайловна. Раз в неделю, как штык, вот так развлекается. Нынче нам не свезло... — забормотал он тихонько.

Интересно, много ли в Санкт-Петербурге Ростопчиных?..

На субботу был назначен благотворительный обед. До Пасхи оставалось ровно две недели, и на чаепитии у княгини Хованской в прошлое воскресенье меня пригласили принять в нем участие.

Заниматься благотворительностью считалось «хорошим тоном», только вот в это понятие все вкладывали разное значение. Княгиня Хованская устраивала обед для воспитанниц нескольких сиротских приютов Петербурга.

Поэтому рано утром мы с Мишей покинули квартиру и уселись в экипаж. Я решила взять с собой мальчика, чтобы развеялся. На будущей неделе нам предстояли похороны его бедной матери, а все прошедшие дни он старательно занимался с преподавателем, которого мне порекомендовали на чаепитии.

После Пасхи в реальных училищах будут короткие весенние каникулы, а затем я планировала устроить Мишу на последнюю четверть. Пусть сдаст экзамены, попробует свои силы, почувствует себя таким же, как и другие дети. Может, заведет друзей...

Когда мы свернули к зданию Попечительского Общества Красного Креста — а именно там проводился обед — я сразу заметила оживление. Снаружи, у широкого крыльца суетились слуги и молодые конторщики. Там же у входа сновали девушки в шерстяных платьях и широких передниках — старшие воспитанницы приютов. Иногда среди них мелькали лица дам, приподнимающих подолы длинных юбок, чтобы не запачкать их в грязной талой воде.

Мы вышли из экипажа и направились внутрь. В вестибюле было еще оживленнее: скрипели передвигаемые столы, стучали тяжелые медные подсвечники, кто-то торопливо расправлял скатерти.

Я сняла перчатки и сунула их в муфту, оглядывая зал.

— Ольга Павловна?!

Я обернулась, узнав по голосу княжну Софью Платонову.

— Какими судьбами? — девушка, чуть запыхавшись, остановилась рядом, удивленно меня изучая.

Я бы не узнала ее, не окликни она меня первой. В сером скромном платье и в светлой косынке, повязанной небрежно, так, что из-под края выбивались белокурые пряди, она была совсем на себя не похожа.

— По приглашению княгини Хованской, — я улыбнулась. — А вы?

— Батюшка — один их крупнейших жертвователей в Красный Крест. Сегодня здесь будет не только благотворительный обед, но и небольшой прием в честь меценатов, — торопливо отозвалась княжна.

Я кивнула и посмотрела на Мишу.

— Софья Григорьевна, познакомьтесь, пожалуйста, с моим воспитанником — Михаилом. Миша, познакомься с княжной Платоновой.

Я немного волновалась за мальчика, но за неделю занятий его манеры существенно выправились, и он весьма учтиво поклонился.

В груди загорелась теплая гордость.

Девушка же, если и удивилась, то никак этого не показала.

— Софья Григорьевна, не нужна ли вам здесь помощь? И моя, и Миши?

— Нужна, — княжна улыбнулась и поправила косынку. — Миша мог бы помочь сдвигать и расставлять скамьи, за это отвечает Лизавета, я отведу к ней.

Боковым зрением я заметила, как в противоположном конце коридора появилась княгиня Хованская в сопровождении нескольких дам. Поэтому, поблагодарив Софью за хлопоты и наказав Мише вести себя хорошо и никуда из зала не уходить, я направилась к Варваре Алексеевне. Только вот ее перехватили раньше: из подсобного помещения выскочила взъерошенная девушка и что-то принялась сбивчиво говорить.

Княгиня Хованская нахмурилась, а затем ее глаза расширились, и она приложила ладонь к губам. Я ускорила шаг и поймала обрывки беседы.

— Телега с продуктами… застряла у поворота к мосту... колесо… в промоине. Лошадь вырвалась, кучер послал меня пешком.

— Сколько времени назад? — по-деловому сухо спросила княгиня.

— Четверть часа… может, больше… — всхлипнула девушка.

К тому моменту я уже подошла к тесному кружку женщин, которых помнила по воскресному чаю.

— Ах, ну что за неприятность! — всплеснула руками баронесса.

— Ничего мужичью доверить нельзя, — графиня Шереметьева скривила носик.

— Что же делать теперь? — со всех сторон посыпались вопросы.

— Там рыба... сладкая сдоба...подарочные корзины для сироток... — продолжала всхлипывать девушка, вытирая лицо уголком платка.

Княгиня Хованская мимолетно нахмурилась и помассировала виски.

— Так, — сказала она твердо. — Довольно лить слезы понапрасну. В соседнем помещении мой муж и другие господа, которые прибыли на обед для меценатов. Они организуются, вышлют лошадей и людей с досками и цепями, чтобы вытянуть повозку. Баронесса, голубушка, придумайте пока, чем займем девочек, когда задержится обед: может быть, хор? Или стихи пусть читают по памяти? Екатерина Васильевна, могу на вас здесь положиться? — и, улыбнувшись, она посмотрела на графиню Шереметьеву.

Та кивнула, поджав губы. Но вслух ничего не сказала.

— А вы, Ольга Павловна, наша светлая голова, идемте со мной.

Вот так за две минуты княгиня Хованская организовала «своих женщин» и меня заодно. Баронесса и графиня отошли в сторону, жестами позвали в тесный круг еще нескольких дам и принялись что-то обсуждать. Варвара Алексеевна взяла меня под локоть и решительно увлекла в соседний зал. За нами, размазывая по лицу слезы, брела девушка.

— Всего-то колесо у телеги сломалось... — услышала я бормотание княгини. — Невелика печаль.

Я была с ней полностью согласна. Удивительно, как такая мелочь могла привести многих дам в замешательство.

Соседний зал оказался почти пуст — несколько кресел, обитых темно-синей парчой, были расставлены у большого овального стола, на котором уже стояли графины с водой, бокалы и лежали визитные карточки. Двое чиновников у окна оживленно обсуждали газету, неподалеку от них сидели несколько господ в сюртуках. Среди них — князь Хованский, который, увидев жену, поднялся и направился к нам.

— У нас неприятности, — торопливо проговорила княгиня, поймав его взгляд. — Застряла телега, в которой должны были подвезти продукты. Кажется, отвалилось колесо, а до подачи — всего час! Нужны лошади, люди, доски и цепи, наверное?..

Она с отчаянием вздохнула и хрустнула пальцами.

— Как все не вовремя! У нас сегодня будут присутствовать важные гости... мы будем собирать пожертвования... все должно быть идеально!

— Ничего непоправимого пока не случилось, — утешительно произнес князь и придержал жену за локоть. — Не беспокойтесь, я поговорю сейчас с управляющим. Он даст и людей, и лошадей. В крайнем случае — заплатим извозчикам, все снимут с телеги и привезут.

— Варвара Алексеевна! — из соседнего помещения раздался чей-то голос. — Прибыл Его сиятельство князь Апраскин.

— Ох, я должна встретить его лично, той весной он выделил сумму, которая покрыла обучение девушек в гимназии на год, — княгиня заломала руки, будучи не в силах разорваться.

— Я могу проследить за продуктами и телегой, — решилась предложить я то, что крутилось в мыслях последние несколько минут.

По правде, я сомневалась, потому что не знала, будет ли такое уместно. Все же хозяйкой обеда являлась княгиня.

Но она очень обрадовалась.

— Правда?! Ольга Павловна, не сильно вас это затруднит? Простите, я пригласила вас, а сама такое взвалила... — сокрушалась Варвара Алексеевна.

Я дернула уголками губ. Порой я забывала, что в этом мире к благородным дамам относились как к хрустальным статуэткам.

— Ничего страшного, я буду только рада помочь, — заверила я ее.

Она порывисто схватила мои ладони и улыбнулась.

— Вы — просто чудо, сам бог мне вас послал!

Пришлось закусить щеки, чтобы не фыркнуть. Было бы грубо, и княгиня меня не поняла совершенно.

Но да. С какой-то точки зрения в этом мир меня действительно послали.

— Доброго дня, Георгий Александрович, Варвара Алексеевна... Ольга Павловна?!

К нам со спины подошел Ростопчин. Меня видеть он был удивлен так же, как и я его.

— Какими судьбами, Александр Николаевич? — князь Хованский повернулся к нему.

— Думаю, такими же, как и вы. На обед для меценатов.

— Да? — тот искренне удивился. — Моя оплошность, не знал, что вы жертвуете на благотворительность.

Я перехватила не менее изумленный взгляд княгини Хованской.

Ростопчин, напротив, небрежно повел плечами.

— Я прошу прощения, господа. Нужно спешить, если не хотим задержаться с обедом еще сильнее, — я мягко вмешалась в этот странный обмен любезностями.

— Что у вас приключилось? — заинтересовался Тайный советник.

Князь Хованский коротко пересказал суть дела. И прибавил так неожиданно, что никто его не успел остановить.

— Александр Николаевич, не в службу, а в дружбу, не поможете нам? На благотворительный обед прибывают гости, мы с Ее светлостью должны их встречать...

И пока Ростопчин хмурил брови и подбирал слова для вежливого отказа, я решительно ступила вперед.

— Ничего страшного, Ваша светлость, я справлюсь сама, это не сложно.

Но этим, кажется, только подстегнула его.

— Конечно, я помогу, — сухо сообщил он князю и перевел взгляд на меня. — Сейчас не время для упрямства, Ольга Павловна.

— Это не упрямство, — возразила я. — Я просто боюсь, что, не дай бог, посею еще больше сумятицы.

Пятничный разговор в стенах университета по-прежнему стоял у меня перед глазами.

Укол достиг цели: князь и княгиня смотрели на меня, ничего не понимая, а вот у Ростопчина дернулись и сжались в узкую полоску губы.

— Кучер с извозчиком из-за меня передерутся, — с невинным видом продолжили говорить я, — или у телеги второе колесо отвалится — стоит мне поближе подойти.

— Поздно бояться, — процедил Ростопчин, почти не разжимая зубов. — Сумятица уже случилась. Теперь с ней нужно совладать.

Князь Хованский кашлянул в кулак и решил благоразумно не вмешиваться. Варвара Алексеевна тоже промолчала, но обменялась с мужем весьма многозначительными взглядами.

Я хотела что-то ответить, но не успела: Ростопчин отвернулся и шагнул к двери.

Ну, уж нет. Оставлять за ним последнее слово я не стану, мы не в Университете, где я находилась в его власти.

Застучав каблучками по паркету, я догнала его и пошла параллельно, но намеренно на расстоянии нескольких шагов.

Заметив, Ростопчин только усмехнулся.

— Вы не обижены, Ольга Павловна? Тем, что именно вас сослали на такое занятие?

— О чем вы? — я вздернула бровь.

— Вы — единственная нетитулованная дворянка среди знакомых княгини Хованской, — жестко пояснил он. — Почему-то не графиня Шереметьева спешит сейчас разбираться с телегой и колесом.

Я так удивилась, что даже подошла ближе, чтобы заглянуть ему в лицо. Не могла поверить, что он всерьез задал этот вопрос.

— Вы ничего не знаете, — я поджала губы. — Как все было.

— Не знаю, — с легкостью согласился Ростопчин. — Но со стороны выглядит именно так, как я сказал. Что вас отправили делать черную работу за благородных дворянок.

— Мне плевать, как выглядит со стороны, — буркнула я и отвернулась.

Стало почему-то неприятно. Словно испачкалась в чем-то липком и грязном.

— Вы-то почему согласились помочь? Раз считаете, что разбираться с телегой и колесом — черная, принижающая работа?

Ростопчин одарил меня острым взглядом искоса. На губах у него мелькнула усмешка.

— Не смог устоять перед вашим нежеланием. Терпеть не могу, когда мне отказывают.

Прозвучало так нагло и самонадеянно, что я воздухом подавилась.

— Неудивительно, что вы до сих пор не женаты.

Тайный советник развеселился еще хлеще.

— А вам это откуда известно, Ольга Павловна? Разузнавали обо мне у местных сплетниц?

— Вот еще! — я фыркнула.

К счастью, в тот момент мы добрались до выхода во двор, которым пользовались слуги, и неприятный разговор был поставлен на паузу.

Где-то глубоко в душе очень вредная часть меня хотела, чтобы Ростопчин потерпел фиаско в общении с разнорабочими и слугами. Но я также знала, что вряд ли этого дождусь, ведь мне было прекрасно известно о небольшом «хобби» Тайного советника и о том, что среди простых людей он чувствовал себя как рыба в воде.

Потому, поджав губы, пришлось наблюдать, как Ростопчин сошел с крыльца и легкой походкой направился к мужикам, которые снимали с телеги тяжелые ящики, в которых что-то звенело.

... — как не подсобить, конечно, подсобим, барин… — донесся до меня хрипловатый голос крепкого бородача с обветренным лицом. — Эй, Кузьма, тут барину потребно телегу вытащить с харчами для сироток... застряла, зараза...

Бородатый мужчина привел для помощи еще троих и как-то сконфуженно посмотрел сперва на Ростопчина, потом на меня и снова на Тайного советника.

— Тока эта, барин, там пути-то знатно размыло, карета не пройдет, на телеге придется... — сообщил он, сминая в руках фуражку.

И вновь покосился на меня. Ростопчин, проследив за его взглядом, обернулся и подмигнул мне.

— Вот уж какая неурядица, Ольга Павловна. Придется вам остаться.

И я не знаю, какая злая сила меня толкнула, но я фыркнула, гордо задрала нос и, спустившись с крыльца, прошествовала мимо Ростопчина прямо к мужику.

— Вас как зовут? — спросила я, рассматривая вблизи его рубашку из серого, грубого сукна, темный жилет-безрукавку из такой же дешевой ткани и неожиданно яркие голубые глаза.

— Матвей, барыня... — оторопело отозвался он и переступил с ноги на ногу.

На Ростопчина посмотрел почти умоляюще. Но неумолима была уже я.

— А меня Ольга Павловна, Матвей. Показывайте, где можно забраться на телегу.

— Вы с ума сошли? — раздалось недовольное шипение прямо над ухом.

Тайный советник подошел ближе, но коснуться не посмел.

— Достаточно демонстрировать свои способности, Ольга Павловна.

Я повела плечом, словно у меня муха зудела возле затылка, и требовательно взглянула на Матвея.

— Запачкаетесь... растрясетесь... в телеге-то... — бормотал он виновато, ероша волосы на затылке.

— Ничего, — бодро заявила я. — Отстираю.

А про себя подумала, как хорошо, что на благотворительный обед для сирот я оделась скромно: в темно-синее шерстяное платье строгого кроя с высокими манжетами и матовым шелковым воротничком и в приталенный жакет с застежками под горло.

Бедному Матвею ничего не оставалось, кроме как помочь мне взобраться на телегу и сесть сбоку. Он принес ящик, чтобы я на него шагнула, и уже собирался подать руку, чтобы я могла опереться, но Ростопчин подошел в последний момент, и моя ладонь в перчатке легла на его локоть.

— Вы знаете, насколько неприлично вам сидеть так в телеге? — успел прошипеть он так недовольно, словно я лично его оскорбляла.

Тут я впервые пожалела, что не могу припомнить ему представление, устроенное им же в полицейском управлении три года назад. Поэтому молча отняла руку и отвернулась. И услышала вскоре, как он запрыгнул в телегу с другой стороны — тем же самым способом, между прочим!

Матвей сел на козлы, а еще трое мужчин побрели следом за нами.

— Не боитесь запачкать сюртук? — мстительно спросила я, когда телега тронулась.

В отличие от меня на обед для меценатов Ростопчин принарядился.

— Не сильнее, чем вы платье.

Ездить на телеге — то еще удовольствие, конечно. По разбитой дороге трясло жутко, временами она накренялась в сторону, и я изо всех сил притворялась, что все в порядке, чувствую себя прекрасно. Конечно же, подул холодный ветер, стоило нам чуть отъехать от здания. С тоской я вспомнила муфту и накидку, оставленные внутри. Щеки под колючими порывами раскраснелись, пальцы мгновенно замерзли, и пришлось спрятать руки под юбку, чтобы отогреться.

— Ну, и чего вы добились? — мрачно поинтересовался Ростопчин, когда на очередном повороте я не сдержалась и тихо ойкнула, потому что колесо угодило в яму, и телегу опасно повело. — Кому и что доказали?

— Не воображайте, пожалуйста, господин Тайный советник. Не у всех людей жизнь состоит из попыток что-то кому-то доказать.

В ответ я услышала лишь его недовольное щёлканье языком.

Каким-то чудом мы добрались. Я выдохнула с облегчением и смахнула со лба испарину, когда Матвей приказал лошади остановиться, и телега замерла. Ростопчин спрыгнул на землю первым и уже спустя мгновение с очень кислым выражением лица возник рядом со мной и протянул руки.

— Прошу.

Закусив губу, я приняла его помощь. Придерживая меня, он мимолетно коснулся раскрытой ладонью спины, и по коже из той точки разбежались тысячи маленьких иголок. Ростопчин поспешно увеличил расстояние между нами и отвернулся.

— Ну, что здесь у вас происходит? — спросил он, заведя руки за спину.

Я увидела, как он сжал и разжал ладонь, которой меня коснулся.

Кучер застрявшей телеги, непрестанно ругаясь, показал, что приключилось. Колесо оказалось целым, только угодило в яму, и лошадь, которую также разыскали, никак не могла вытащить тяжелую, неповоротливую повозку.

Пятеро мужчин — Ростопчин и четверо разнорабочих — с напряженными лицами столпились вокруг телеги. Всюду была подмытая дождем грязь и огромные лужи, поэтому я старалась держаться в стороне.

Невольно вспомнилась шутка из прошлой жизни: сколько мужчин нужно, чтобы вкрутить лампочку? Пять — один для того, чтобы держать, и четыре для того, чтобы повернуть потолок.

— Вытащим ее второй лошадью, — уверенно заявил Матвей.

Его приятели согласно закивали.

— Нужно перенести продукты на нашу телегу и отвезти обратно. Так будет быстрее, — тихо сказала я.

Но либо ветер приглушил мои слова, либо все притворились, что не услышали, потому что двое отошли отвязывать лошадь от телеги, и еще двое принялись вертеть застрявшее в яме колесо.

— Вы его доломаете, — пробормотала я себе под нос.

Ростопчин остался на месте, пришлось подойти к нему.

— Александр Николаевич, будет лучше перенести корзины и коробки в телегу, на которой мы приехали, — ровным голосом заговорила я.

Он поглядел меня с невероятной иронией.

— Ольга Павловна, не лезьте под руку, будьте добры. Я предлагал вам остаться в теплом месте. Вы сами решили иначе.

— И не напрасно, как я вижу, поскольку вы совершенно неправильно действуете.

— Ольга Павловна, уж не думаете ли вы, что лучше мужиков понимаете в телегах? Уверен, вашему новому знакомому Матвею не впервой вытаскивать застрявшее колесо.

— Похоже, я и впрямь лучше понимаю! — вспылила я. — Нам нужно как можно скорее доставить продукты на кухню. Переложить их будет и быстрее, и проще.

Один из помощников, подслушав наш спор, остановился, переводя внимательный взгляд с меня на Ростопчина.

— Барин, — наконец, позвал он, обратившись, естественно, к мужчине, — как делаем-то?

— Как начали, так и делайте, — отрезал тот.

Я шумно и раздраженно выдохнула.

— Пока вы здесь тешите свою гордость, обед запаздывает все сильнее и сильнее, — бросила я Ростопчину напоследок и отошла, прежде чем он что-либо ответил.

Скрестив на груди руки, я наблюдала, как распрягли и заново запрягли лошадь — уже во вторую телегу. Потом один из мужчин сел на козлы, трое других принялись подталкивать повозку сзади, навалившись всем телом... Сперва ничего не выходило, потом колесо все же поддалось, и у них получилось вытолкнуть его из ямы, но и мгновения не прошло, как раздался просто душераздирающий душу треск, и у телеги отвалилась ось. Она накренилась, часть корзин оказалась на земле в грязи и в воде... Затем последовала отборная ругань и брань.

Я поджала губы, закатила глаза и выразительно посмотрела на Ростопчина, когда он соизволил повернуться.

— Получается, действительно понимаю лучше, — сказала ему голосом, полным ироничного превосходства.

Он только щекой дернул и челюсть сжал. Настолько тяжело признавать, что женщина может быть права?..

Во второй раз сделали так, как я предлагала с самого начала, и перенесли на вторую телегу продукты, которые уцелели. Вновь распрягли и запрягли лошадь, и, наконец, поехали обратно. В тишине и недовольном молчании. На все ушло не меньше часа, по моим скромным прикидкам. Опоздали во всем, в чем только было возможно.

Когда вернулись, мужики принялись торопливо снимать все с телеги и затаскивать в здание. Кухарка и ее помощницы высыпали встречать нас прямо на улицу.

Ужасно продрогшая, я мечтала лишь о кружке горячего чая. Но сперва нужно было слезть на землю. Повозку поставили одним боком максимально близко к лестнице, а с другого, там, где сидела я, была огромная лужа. Нужно было оттолкнуться достаточно сильно, чтобы не наступить в нее и перепрыгнуть.

Уязвленный Ростопчин на этот раз не спешил подавать мне руку...

Скрипнув зубами, я позвала его сама.

— Александр Николаевич...

Он стоял не так далеко, но сделал вид, что не услышал. Вот и славно! Я оперлась на руки и хорошенько оттолкнулась, но, когда приземлялась на дурацкие каблуки, неудачно вывернула правую ногу.

— Ай! — воскликнула машинально.

От боли меня повело, и я упала, успев подставить ладони в перчатках. И услышала, как подолом юбки зацепила грязную лужу...

— Ой, барыня... — кто-то из слуг начал причитать.

— Zut alors! («Чёрт, ну вот» — прим. автора), — а это уже Ростопчин.

Через секунду я увидела края его сюртука на уровне своих глаз.

— Возьмите руку, Ольга Павловна, — он протянул мне ладонь, которую я проигнорировала, потому что была зла, уязвлена, обижена и раздражена одновременно.

— Благодарю, вы уже помогли мне слезть, — едко процедила сквозь зубы и, пошатнувшись, встала сама.

Нога болела ужасно, наступать на нее было больно, но взыгравшая во мне гордость не позволила принять помощь Ростопчина.

— Не будьте дурой! — еще более раздраженно проговорил он и попытался взять меня под локоть.

Пришлось вырвать руку во второй раз.

— Надеюсь, вы довольны, — выплюнула, заглянув ему в глаза. — Показали превосходство над женщиной, доказали, что без помощи мужчины она и слезть с телеги не может.

— Ольга Павловна?! — Миша, которого я оставила в зале, выбежал на улицу, чтобы помочь с корзинами, но, увидев меня, резко остановился. — Что приключилось?

Он подбежал, запыхавшись.

— Вам больно? — спросил с испугом.

— Ну, разве что немного, — выдавила я с трудом.

— Опирайтесь на меня скорее, ну же, — мальчик пошел рядом и подставил плечо. — Эх, ну как же вы так, барыня? — от волнения забыл следить за речью и перешел на простонародные слова. — Смотреть надобно, куда наступаете...

На мероприятии мы пробыли еще недолго. Ходить я толком не могла, помощи от меня было мало. Я согрелась и выпила чая, и как раз меня разыскала княгиня Хованская. Долго сокрушалась из-за ноги и того, что гостья приняла на себя хлопоты хозяйки. Несколько раз извинялась, и это было так искренне и приятно, что под конец я снова едва не расплакалась, но все же удержала себя в руках. Затем княгиня выделила для нас ее собственный экипаж с золотыми вензелями и велела извозчику сопроводить меня до дверей в квартиру.

Правда, когда мы уже подъехали к доходному дому, помочь мне рвался также швейцар Степан, а позади еще семенил Миша, поэтому можно сказать, что до квартиры меня доставили, словно хрустальную вазу, трое мужчин в шесть рук.

Дома, конечно же, распричиталась Настасья... Принесла лед, и я улеглась на софу, привязав к ноге ледяной мешочек. Постепенно пульсирующая, острая боль отступала. Я проверила, что с трудом, но могу шевелить голенью — значит, перелома удалось избежать, а это самое важное.

И где-то сильно вечером, около девяти, в дверь позвонили.

__________________________________

А про княгиню Хованскую в замужестве и княжну Разумовскую в девичестве у меня есть отдельная книга