Водный барон. Том 4

Глава 3

Ритм был рваным, больным.

ЧУХ… (длинная, мучительная пауза, заполненная шипением)… ЧУХ-ЧУХ… (металлический лязг)… ЧУХ.

Зверь кашлял. Он задыхался, как старик-астматик, которого заставили бежать в гору с мешком камней на плечах. Каждое движение поршня давалось ему с видимым трудом, со скрипом, сотрясающим всю конструкцию баржи от киля до клотика.

Мы с Кузьмой стояли по щиколотку в горячей воде, перемешанной с угольной пылью и масляными разводами — дренаж не справлялся, и трюм превращался в грязную баню. Мы смотрели на кривошип, как дикари смотрят на умирающее божество.

— Почему он так бьет⁈ — перекричал шум Никифор, свесившийся из верхнего люка. Его лицо, перевернутое вверх тормашками, выражало панику. — Баржу трясет, как в лихорадке! Заклепки сейчас повылетают!

— Не должно так быть! — заорал я в ответ, вытирая пот, заливающий глаза. — Кузьма, смотри на шток!

Я видел проблему. Мой внутренний инженер, воспитанный на учебниках физики и чертежах из будущего, уже поставил диагноз. Машину лихорадило из-за сбитых фаз.

Золотник — сердце газораспределения, этакая прямоугольная чугунная коробка, скользящая по зеркалу цилиндра — работал с чудовищным запаздыванием. Пар впускался в рабочий объем слишком поздно, когда поршень уже прошел треть пути, теряя драгоценную энергию расширения. А выпуск, наоборот, открывался рано, выбрасывая еще упругое, рабочее тело в трубу, не давая ему доделать работу.

Мы теряли КПД. Мы грели небо и воду, вместо того чтобы вращать вал.

— Позднее зажигание! — крикнул я, используя термин из будущего, который здесь никто не понял бы. — Опережение сбито! Тягу эксцентрика надо укоротить!

— На сколько⁈ — Кузьма подскочил к машине, пытаясь на глаз определить люфт.

— На пол-оборота гайки! Минимум! Иначе мы сожжем весь уголь за час и никуда не уедем!

Это было правдой. Я бросил быстрый взгляд на манометр. Стрелка дрожала на отметке две с половиной атмосферы и медленно ползла вниз. Мы жгли драгоценное топливо быстрее, чем котлы успевали давать пар при таком рваном режиме. Машина работала вхолостую, но жрала ресурсы как прорва.

— Глушить будем? — спросил Кузьма, хватаясь за вентиль.

— Нет! — я перехватил его руку. Рукоятка обожгла ладонь даже сквозь мокрую тряпку. — Если остановим — больше не запустим. Давление падает, конденсата полные цилиндры. Клин словим на старте. Надо править на ходу!

Кузьма посмотрел на меня как на умалишенного.

— Мирон… Там же мясорубка. Руку оторвет.

Я посмотрел на вращающийся вал. Тяжелые стальные шатуны ходили вверх-вниз, как поршни гигантского насоса. Эксцентрик — круглый диск, насаженный на вал со смещением — вращался бешено, дергая тягу золотника. Лезть туда с гаечным ключом было безумием. Одно неверное движение — и стальной палец размозжит кости, затянет рукав, намотает человека на вал, превратив в фарш.

Но выбора не было.

— Я подсвечу, — сказал я твердо, хватая масляную лампу. — Держи ритм. Бей в мертвой точке, когда тяга замирает на долю секунды.

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней оставляя след сажи на лбу.

— Господи, спаси и сохрани… Держи меня за пояс, Мирон. Если потянет — рви назад, не жалей.

Он полез прямо в гущу движущихся деталей. В самое пекло.

Я вцепился в его кожаный пояс обеими руками, упираясь сапогами в скользкий, вибрирующий настил. Лампу я держал в зубах, свет плясал по маслянистому металлу.

Кузьма вытянул руку с ключом. Его лицо превратилось в маску предельной концентрации. Вены на шее вздулись.

ЧУХ… (шатун уходит вниз, открывая доступ к гайке)… ЧУХ… (шатун летит вверх, закрывая доступ).

У него была доля секунды. Окно возможностей.

Нужно было попасть ключом на регулировочную гайку эксцентриковой тяги, которая двигалась вместе с валом по эллипсу. Это было все равно что пытаться вырвать зуб у бегущего тигра.

— Давай! — промычал я сквозь ручку лампы.

Кузьма сделал выпад, похожий на удар фехтовальщика.

Звяк!

Ключ нашел гайку.

Кузьма рванул руку влево, проворачивая резьбу.

— А-а-а! — заорал он, отдергивая руку.

Шатун, идущий вверх, чиркнул по его предплечью, сдирая кожу, но не кость.

— Попал⁈

— Четверть оборота! — прохрипел механик, не глядя на рану, из которой сочилась кровь вперемешку с маслом. — Мало! Надо еще!

— Жди ритма!

Он снова замер, раскачиваясь в такт машине. Словно стал ее частью. Шестеренкой из плоти и крови.

Второй выпад. Еще более рискованный.

Ключ лязгнул. Кузьма навалился всем телом, рискуя упасть вперед, прямо на маховик.

Я рванул его за пояс назад так, что пряжка врезалась ему в живот. Мы оба повалились на мокрый пол, в угольную жижу.

Но эффект был мгновенным.

Ритм изменился.

Грохот и лязг исчезли. Им на смену пришел звук, который я не спутаю ни с чем.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Удары стали четкими, сочными, резкими. Исчезла «хромота». Выхлоп пара в трубу стал звучать как пулеметная очередь. Машина «задышала» полной грудью.

Маховик, до этого вращавшийся лениво, вдруг набрал скорость, превратившись в размытое серое пятно. Вибрация корпуса изменилась — исчезла разрушительная тряска, появилась мощная, высокочастотная дрожь силы.

— Пошла! — заорал Кузьма, лежа в грязи и глядя на машину снизу вверх. Он смеялся, и красная кровь текла по его черной руке. — Пошла, родная! Поймали фазу!

Я поднял голову к манометру.

— Давление растет! — крикнул я. — Три! Три с половиной!

Теперь, когда цилиндры работали правильно, потребление пара снизилось, а эффективность выросла в разы. Котлы начали справляться с нагрузкой.

Мы поднялись, скользя ногами. Кузьма наскоро замотал ссадину тряпкой.

— Ты безумец, кузнец, — сказал я ему, хлопая по здоровому плечу. — Но руки у тебя золотые.

— Жить захочешь — не так раскорячишься, — усмехнулся он. — Ну что, Мирон? Зверь здоров. Пора спускать с цепи?

— Пора.

Я поднялся на палубу по трапу, чувствуя, как дрожат колени после пережитого напряжения.

Солнце клонилось к закату, окрашивая реку в багровые, тревожные тона. Ветер стих, и над водой повисла тишина, которую разрывал только ровный, мощный ритм нашей машины.

Берег был пуст — все мои люди, кроме дозорных на вышках, сгрудились на корме, глядя на воду за бортом. Плотники, рыбаки, бывшие холопы — они стояли, вцепившись в леера, и молчали.

Там, за кормой, творилось чудо.

Гребные колеса, до этого лениво шлепавшие по воде, теперь вращались с такой скоростью, что отдельные лопасти сливались в сплошной круг. Они били по поверхности воды с частотой молотилки. За кормой бушевал белый, пенистый бурун, уходящий назад на добрый десяток метров. Волны от нашей работы расходились широкими кругами, с шумом ударяясь о глинистый берег и подмывая корни кустов.

Канаты — носовой и кормовой — натянулись как струны на гитаре великана. Дерево кнехтов жалобно скрипело. Баржа, вся дрожа от нетерпения, рвалась с привязи, как бойцовый пес, почуявший дичь.

Серапион стоял у самого борта. Он не крестился. Он смотрел на колеса с жадностью.

— Мирон… — он повернулся ко мне. — Ты погляди… Она же реку вспять поворачивает!

— Она гребет за двести человек, — сказал я, подходя к нему. Голос мой был спокоен, но внутри все ликовало. — И не устает. И каши не просит. И спина у нее не болит. Только уголь давай.

— Мы готовы? — спросил десятник. В его голосе больше не было сомнений, только деловитость. Он поверил.

Я посмотрел на густой черный дым, валящий из трубы, в котором плясали яркие искры.

— Машина готова, — ответил я. — Но есть одно «но». Крутить воду на месте — это одно. А тащить пятнадцать тонн груза против течения, да еще ломать цепи — это другое. Нам нужно знать предел.

Я повернулся к люку трюма.

— Кузьма! Глуши!

Внизу лязгнуло. Шипение пара стихло. Колеса сделали еще десяток оборотов по инерции, сбавляя ход, и медленно встали.

Тишина навалилась на уши мягкой ватой.

— Готовься к швартовым испытаниям, — сказал я Серапиону. — Вяжи корму намертво. За тот старый дубовый кнехт на берегу. Будем рвать.

— Рвать? — не понял Серапион.

— Мы попробуем уйти, оставаясь на привязи. Если машина пересилит дуб — значит, пересилит и Авинова.

На подготовку ушло полчаса.

Мы завели самый толстый пеньковый канат — нашу гордость, купленную у новгородских купцов еще до блокады — за старый, почерневший от времени дубовый столб на берегу.

Этот кнехт был легендой местной пристани. Огромный обломок ствола мореного дуба, врытый в землю на сажень еще дедами. Он врос в глину, пустил новые, «мертвые» корни, переплелся с берегом. За него в паводок чалили тяжелые плоты по сотне бревен, и он держал. Он был символом незыблемости старого мира. Неподвижный, черный, вечный.

Идеальный противник для моей машины.

Если баржа сможет сдвинуть его или порвать канат — мы победили. Если машина встанет под нагрузкой, если пар не провернет вал — мы проиграли.

Солнце коснулось верхушек елей. Тени стали длинными, черными.

— Все на берег! — скомандовал я. — Уйти из зоны поражения! Если канат лопнет — он снесет голову как косой. Отойти к лесу!

Команда повиновалась беспрекословно. Люди чувствовали — сейчас будет что-то страшное. Они попрятались за деревьями, выглядывая из-за стволов.

Мы остались вдвоем в трюме. Я и Кузьма. И Зверь между нами.

— Страшно? — спросил Кузьма, проверяя масленку дрожащими руками.

— Очень, — честно признался я.

Я стоял у главного вентиля. Давление — четыре с половиной атмосферы. Почти предел прочности котла. Предохранительный клапан шипел непрерывно, стравливая излишки, наполняя трюм влажным туманом. Пружина на клапане была сжата до упора — мы заблокировали ее дополнительной проволокой. Это было нарушение всех норм безопасности, но нам нужна была вся мощность. Вся, до последней капли.

— Давай, Мирон. С Богом. Или с чертом. Лишь бы вывезла.

Я положил руки на горячее, обмотанное тряпками колесо вентиля.

В голове промелькнула странная мысль: «Я менеджер. Логист. Я должен сидеть в кондиционированном офисе и двигать накладные в Excel. А я стою в деревянной бочке посреди средневековой Руси и готовлюсь взорвать паровую бомбу».

Я усмехнулся. И рванул вентиль на себя до упора.

Пар ударил в цилиндры полным потоком.

КХА!!!

Зверь рявкнул. Удар был такой силы, что баржа содрогнулась, как при столкновении со скалой. Бимсы затрещали. Пыль посыпалась с потолка.

Колеса, погруженные в воду, попытались провернуться. Вода сопротивлялась. Она была вязкой, тяжелой, как бетон. Баржа стояла на месте, удерживаемая канатом, и воде некуда было уходить.

Машина взвыла. Обороты не набирались.

ЧУХ… (натужно, с хрустом)… ЧУХ…

Вал скручивался винтом. Я слышал, как стонет сталь.

Баржа дернулась вперед, выбрав слабину каната.

ДЗЫНЬ!

Канат запел. С него полетели брызги, выжимая воду из волокон под чудовищным давлением. Он натянулся так, что стал тоньше в два раза.

— Давление падает! — заорал я, глядя на манометр. Стрелка рухнула с четырех до трех. — Расход дикий! Она захлебывается!

— Жми! — орал Кузьма, швыряя уголь в топку лопатой как безумный. — Жри, скотина! Жри!

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Колеса начали перемалывать воду. Медленно, тяжело, но они вращались. Баржа осела кормой, нос задрался вверх. Мы создали искусственное течение, бурлящий поток, который бил в берег, размывая глину.

Но мы стояли. Дуб держал.

Машина начала замедляться. Пар кончался. Топка не успевала.

— Не тянет… — холодная мысль пронзила мозг. — Мы проиграли. Мощности не хватает. Дуб сильнее железа.

— Давай!!! — Кузьма бросил лопату и схватил кочергу, шуруя в топке, поднимая сноп искр. — Не смей глохнуть!

Я высунулся из люка по пояс, чтобы видеть кнехт. Мне нужно было видеть поражение своими глазами.

Столб стоял. Канат дрожал. Баржа ревела, содрогаясь в конвульсиях, но не двигалась ни на дюйм.

И тут я увидел это.

Земля вокруг кнехта. Дерн. Трава.

Она шевелилась.

Почва вокруг старого дуба начала вспучиваться бугром, словно крот-гигант рыл ход снизу. Черные трещины побежали от столба во все стороны, разрывая зеленую траву.

Кнехт наклонился. Чуть-чуть. На градус.

— ЕСТЬ! — заорал я так, что сорвал голос. — ИДЕТ! КУЗЬМА, ОН ИДЕТ! ДАВИ!!!

Машина, почувствовав микроскопическую слабину, взревела громче. Обороты скакнули вверх.

Кнехт кренился все сильнее. Из земли, с чавкающим звуком, показались узловатые, мокрые корни. Они были толщиной с руку. Они натянулись, как жилы.

ТРРРЕСК!

Один корень лопнул. Звук был как выстрел пушки.

Баржа дернулась.

ХРУСТЬ!

Второй корень.

Земля вокруг столба взорвалась фонтаном глины.

ТРАХ!

Главный стержневой корень, уходящий вглубь, не выдержал.

Дубовый столб, весом в полтонны, вместе с огромным комом земли, камней и травы, вылетел из ямы, как пробка из бутылки шампанского. Он взмыл в воздух, описал дугу над водой и с чудовищным плюхом рухнул в реку, подняв столб брызг выше нашей трубы.

Сопротивление исчезло мгновенно.

Баржа, освободившись, прыгнула вперед, как спущенная с тетивы стрела.

Меня швырнуло спиной на острую кромку люка. Кузьма покатился по полу, гремя ведрами и инструментом.

— СТОП МАШИНА! — заорал я, сползая вниз по лестнице, глотая воздух ртом как рыба. — ГЛУШИ! МЫ НА ХОДУ! В БЕРЕГ ВЛЕТИМ!

Кузьма, скользя в угольной жиже, дотянулся до вентиля. Перекрыл пар.

Рев стих.

Колеса сделали еще несколько оборотов и встали.

Мы плыли по инерции, разрезая вечернюю гладь реки. За кормой, на привязи, волочился вырванный кнехт — наш трофей. Наш аттестат зрелости. Он работал как плавучий якорь, медленно останавливая нас.

Я выбрался на палубу.

Тишина. Только плеск волн и свист пара из клапана.

На берегу из-за деревьев выходили мои люди. Осторожно, боязливо. Они подходили к краю обрыва и смотрели вниз. На огромную, рваную яму в земле, где еще минуту назад рос вековой дуб.

Потом Серапион снял шапку, бросил её оземь и перекрестился.

— Вот это сила… — донеслось до нас через воду. Голос его был полон благоговейного ужаса. — Вот это силища… Он землю порвал, Мирон!

Я посмотрел на свои руки.

Они были черными от сажи, сбитыми в кровь, дрожащими мелкой дрожью. Но я чувствовал, как внутри меня, где-то в груди, разгорается такой же жар, как в топке.

Я улыбнулся.

— Руби канат! — крикнул я Серапиону, когда мы подошли обратно к берегу на веслах. — Кнехт нам больше не нужен.

— А что нужно? — спросил Анфим, глядя на меня горящими глазами.

Я посмотрел на реку, уходящую за поворот. Туда, где нас ждали враги.

— Уголь, — сказал я. — Грузите остатки. Завтра мы идем на войну.