Водный барон. Том 4

Глава 17

Путь до Волчьего распадка занял три часа, но мне они показались тремя годами на галерах.

Мы вышли из лагеря еще затемно, в тот самый час перед рассветом, когда мир кажется особенно серым, холодным и безнадежным. Мелкий, сеющий дождь, не прекращавшийся со вчерашнего вечера, мгновенно пропитал одежду. Он был ледяным, этот дождь. Он пах прелой листвой, мокрой глиной и близкой зимой.

Нас было семеро. Счастливое число, если верить сказкам. Но мы шли не в сказку.

Впереди двигался Серапион с двумя местными охотниками — угрюмыми мужиками в вытертых звериных шкурах, которые двигались по лесу бесшумно, как тени. В центре — Игнат и Егорка. Они тащили волокушу — две длинные жерди, между которыми был натянут кусок парусины. На волокуше лежал наш груз: черный железный сундук (наживка) и завернутый в промасленную мешковину тяжелый предмет, похожий на спеленутого младенца-великана. Наша «адская труба».

Замыкал шествие я.

Серапион предлагал нести меня. Игнат предлагал сделать вторые носилки. Я отказался.

— Я пойду сам, — сказал я тогда, и в моем голосе было столько льда, что они не стали спорить.

Гордость тут была ни при чем. Чистая логистика боя. Если в лесу начнется заварушка, если мы нарвемся на патруль или разведку Авинова, лежачий на носилках — это мишень. Это мешок с костями, который нужно защищать, теряя людей. На ногах у меня есть шанс нырнуть в кусты, скатиться в овраг, затаиться. Я не хотел быть обузой. Я хотел быть единицей.

Хотя «на ногах» — это было сильное преувеличение. Я не шел. Я перемещал свое тело в пространстве усилием воли, борясь с гравитацией и физиологией.

Обезболивающий отвар из трав, которым меня накачала бабка Агафья, начал выветриваться еще на первом километре. Сначала вернулась тупая ноющая тяжесть в затылке. Потом проснулось левое плечо — вывихнутое, распухшее, висящее на перевязи бесполезным грузом. А потом заговорила спина.

Ожог. Это слово слишком короткое, чтобы описать ощущение. Казалось, что кожу на спине содрали, а мясо посыпали битым стеклом и солью. Каждый шаг по неровной, скользкой почве отдавался прострелом, от которого темнело в глазах. Ткань рубахи прилипала к сукровице, а потом отрывалась при резком движении.

«Шаг. Еще шаг,» — твердил я себе, глядя под ноги, на чавкающую черную грязь, в которой тонули мои сапоги. — «Это просто логистика, Мирон. Транспортировка поврежденного объекта из точки А в точку Б. Ты делал это тысячу раз. Просто теперь груз — это ты сам. Твой ресурс — воля. Твой дедлайн — полдень».

Лес вокруг был враждебным. Мокрые еловые лапы хлестали по лицу, осыпая меня дождем капель. Скользкие корни, скрытые под ковром гниющих листьев, пытались сбить с ног. Я падал дважды. Оба раза вставал сам, стискивая зубы так, что скрипела эмаль, и отмахиваясь здоровой рукой от помощи Игната.

— Привал, — скомандовал Серапион шепотом, подняв руку.

Я привалился к стволу мокрой березы, чувствуя, как по спине, под бинтами, течет холодный пот. Дыхание со свистом вырывалось из обожженного горла. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма.

— Ты бледный, инженер, — тихо сказал Игнат, подходя ко мне. В предрассветных сумерках его лицо, измазанное сажей для маскировки, казалось маской демона. — Может, глотнешь?

Он протянул флягу. Я сделал глоток. Самогон. Сивушный, крепкий, обжигающий. Он прошел по пищеводу огненной змеей, и на секунду боль отступила, испугавшись этого жара.

— Дойду, — выдохнул я, возвращая флягу. — Сколько еще?

— Верста осталась. Уже близко. Вон за тем гребнем спуск начинается.

Я кивнул и закрыл глаза. Чтобы не упасть, я вызвал в памяти лицо Кузьмы. То, которое я видел вчера в бане — черная, потрескавшаяся маска из спекшейся плоти. Это было моим топливом. Моим высококачественным антрацитом. Пока я помню этот сладковатый запах гниющего заживо мяса, я буду переставлять ноги. Я буду жить ровно столько, сколько нужно, чтобы убить того, кто это сделал.

Мы вышли к Волчьему распадку, когда серый, мутный рассвет наконец разбавил ночную тьму, превратив лес из черного в грязно-графитовый.

Я осмотрелся.

Место было идеальным. Природа словно специально работала по моему техническому заданию, создавая этот ландшафт для убийства.

Старый тракт, заброшенный лет пятьдесят назад, когда река изменила русло, здесь нырял в глубокий извилистый овраг. Склоны были крутыми, почти отвесными, высотой метров пять-семь. Они заросли густым, непролазным орешником, буреломом и старыми елями, корни которых висели над обрывами, как живые канаты.

Сама дорога на дне оврага, размытая весенними ручьями и дождями, представляла собой узкое каменистое русло шириной метра три. Две телеги здесь не разъедутся. Всадники будут вынуждены ехать колонной по одному, максимум по двое. Длина этой каменной кишки — метров сто пятьдесят.

И самое главное — на выходе из оврага дорога делала резкий, слепой поворот на девяносто градусов, упираясь в нагромождение огромных замшелых валунов, оставленных здесь древним ледником.

Тупик. Классический огневой мешок. Акустика здесь была такой, что любой звук усиливался многократно.

Я с трудом спустился на дно, цепляясь здоровой рукой за кусты. Здесь было сумрачно, тихо и пахло сырой землей, плесенью и грибами. Ветер гулял по верхушкам деревьев, раскачивая кроны, но внизу стоял застойный, тяжелый, мертвый воздух.

— Осмотр местности, — скомандовал я, переходя на профессиональный, сухой язык. Эмоции сейчас только мешали. Эмоции — это брак в работе. — Серапион, расставь людей по верху. Мне нужны сектора обстрела.

Десятник подошел ко мне, глядя на склоны профессиональным взглядом военного.

— Левый склон — основной, — указал я рукой. — Там кустарник гуще, есть где спрятаться. Правый слишком крут и лыс, туда они не полезут, даже если захотят сбежать. Размести стрелков на левом.

— Понял. Охотников с луками туда?

— Да. И сам там будь. Твоя задача — контроль периметра и зачистка. Добивать тех, кто выживет после первого удара. И самое главное, Серапион… — Я посмотрел ему в глаза. — Лошади.

Серапион удивленно поднял бровь.

— Лошади? Обычно бьем людей. Кони денег стоят, трофей…

— К черту трофеи. Лошади — это хаос. Это паника.

Я начал чертить носком сапога схему на мокром песке.

— Раненый конь сбросит всадника. Он начнет биться в узком проходе, лягаться, орать. Он перегородит дорогу своей тушей. Он создаст давку. Спешенный рыцарь в тяжелой броне, в этой грязи, под копытами беснующихся животных — это просто консервная банка, которую легко вскрыть. Сначала валите коней. Бейте в крупы, в шеи. Пусть они смешают строй. Это логистика паники, Серапион. Управляемый хаос.

Десятник мрачно кивнул. Ему, воину, не нравился этот метод. Он привык к честному бою. Но он понимал: честный бой мы проиграем за минуту.

— Авинова не трогать, — добавил я жестко. — Он мой. Если кто-то пустит в него стрелу — лично убью.

Я прошел дальше, к повороту у валунов. Оценил обзор. Отсюда просматривалась вся «кишка» до самого входа.

— Игнат, копаем здесь.

Я указал на рыхлую глинистую насыпь на левом склоне, в пяти метрах от дороги и чуть выше уровня человеческого роста.

Игнат скинул с плеча лопату, вытер пот со лба.

— Здесь? — он с сомнением посмотрел на точку. — А не низко? Может, повыше загнать, чтобы сверху накрыть, как камнепадом?

— Нет. Это не камнемет. Это шрапнель. — Я выхватил у него лопату и черенком нарисовал на склоне крест. — Мы ставим заряд не под ноги и не над головой. Мы делаем направленный веерный взрыв. Основной сноп осколков должен пойти параллельно земле, на уровне груди всадника и головы лошади. Вот в этот сектор.

Я очертил зону перед большим, поросшим мхом камнем, где мы планировали поставить сундук.

— Это точка фокуса. Они увидят сундук. Остановится головной. Подъедет Авинов. Они собьются в кучу, чтобы посмотреть, что внутри. В этот момент плотность целей будет максимальной. И мы их накроем.

Игнат посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты страшный человек, инженер, — сказал он тихо. — Вроде не воин, кровь не любишь, а мыслишь как… как палач. Или как мясник.

— Я не палач, Игнат. И не мясник. Я кризис-менеджер. Я просто оптимизирую процесс устранения критической угрозы. Копай. Гнездо должно быть глубоким, чтобы трубу не вырвало отдачей. Она должна сидеть в земле как влитая.

Пока Игнат, кряхтя, вгрызался лопатой в тяжелую, чавкающую глину, я занялся расчетами.

Боль в спине стала фоновой, как шум дождя. Мозг работал в режиме форсажа.

Я ходил по дороге, прикидывая дистанцию шагами.

Раз, два, три… Десять метров.

Здесь будет голова колонны.

Пятнадцать метров.

Здесь — хвост группы, которая попадет под раздачу.

Ширина дороги — три метра. Угол разлета осколков из трубы — примерно тридцать градусов.

Геометрия смерти.

Если Авинов приедет с охраной в десять-пятнадцать человек, их колонна растянется метров на тридцать-сорок. Наша «труба» накроет только «голову» — человек пять-семь, тех, кто будет у сундука.

Остальные останутся в «хвосте», за поворотом скалы, прикрытые от взрыва. Они запаникуют, развернут коней и попытаются уйти назад, к выходу из оврага.

Значит, нужно отсечь их. Закрыть дверь.

— Серапион!

Десятник спустился ко мне с гребня, скользя по мокрой листве.

— Что, Мирон?

— Нам нужна «пробка». Задняя дверь.

Я показал рукой на вход в овраг, метров за сто от нас.

— Видишь ту сухую ель на склоне? Которая наклонилась над дорогой под углом?

— Вижу. Гнилая она, корни подмыты. Еле держится.

— Отлично. Это наш шлагбаум. Отправь туда Егорку и одного охотника. Пусть подрубят ствол с обратной стороны так, чтобы он держался на честном слове. На одной щепке. И привяжут канат к верхушке.

— Зачем?

— Как только последний всадник Авинова войдет в ущелье и поравняется с этой елью, они дернут канат. Дерево упадет и перекроет дорогу. Назад пути не будет. Мы запрем их в этой банке, как пауков.

Серапион свистнул, подозвал Егорку.

— Справишься, малой?

Егорка был бледен, его трясло от холода и страха, но в глазах горел тот же злой огонь, что и у меня.

— Справлюсь, — твердо сказал он. — Я его ненавижу. За Кузьму. За всё.

— Иди. И помни: пока последний не зайдет — не рубить. Отрежешь половину — вторая половина уйдет и приведет подмогу. Ждать до последнего.

Егорка кивнул, взял топор и моток веревки, и они с охотником растворились в лесу.

Игнат закончил копать. Гнездо в глине было готово — узкая, глубокая нора, смотрящая черным зевом на дорогу.

— Тащи трубу.

Мы принесли наше творение.

Это был шедевр кустарной инженерии. Кусок стального паропровода с погибшего «Зверя». Толстостенная труба диаметром в десять сантиметров, длиной полметра. Один конец Игнат заварил в кузнице наглухо, усилив его кованым бандажом и напрессовав сверху стальное кольцо, превратив трубу в примитивную, но страшную мортиру.

Внутри — смерть.

Три килограмма черного зернистого пороха, найденного в запасах наемников. Мы утрамбовали его плотно, через пыж из сухой травы.

И два килограмма «начинки». Рубленые гвозди. Старые, ржавые гайки. Куски чугуна от разбитого котла. Обрезки цепей. Осколки камней. Всё, что могло лететь и рвать мягкую человеческую плоть.

Мы бережно, как младенца, уложили трубу в глиняное ложе. Я лично выверял угол наклона, подкладывая плоские камни под казенную часть. Жерло смотрело точно на пятачок перед камнем.

— Фиксируй, — скомандовал я. — Забивай глиной намертво. Отдача будет чудовищной, если труба шевельнется хоть на сантиметр — заряд уйдет в небо или зароется в землю. Она должна стать частью горы.

Мы забили пространство вокруг трубы камнями, глиной и землей, утрамбовывая их черенком лопаты до состояния бетона.

— Маскируй, — сказал я, когда из склона торчал только черный зев, похожий на нору зверя. — Ветками, мхом, прошлогодней листвой. Ничего не должно блестеть. Никакого свежего грунта. Склон должен выглядеть так, будто здесь сто лет никого не было.

Игнат работал споро и аккуратно. Руки кузнеца привыкли к точным движениям. Через десять минут склон выглядел девственно чистым. Опасность выдавало только маленькое отверстие в дерне, куда уходил фитиль.

Детонатор. Самая слабая часть плана. Мой ночной кошмар.

У нас не было бикфордова шнура. Не было электричества и проводов.

Был только примитивный стопин — пеньковая веревка, которую Игнат всю ночь вываривал в растворе селитры (соскребая её со стен старых нужников и навозных куч) и сушил над горном.

Она горела. Я проверял. Но она горела быстро, с шипением, боясь сырости.

Мы протянули этот фитиль от трубы вверх по склону, пряча его в неглубокую канавку, выложенную сухой корой, и присыпая сверху рыхлой землей. Каждый сантиметр фитиля был заизолирован от влаги. Двадцать метров жизни и смерти.

Конец вывели за толстый ствол старой, разлапистой ели, на самом гребне оврага, метрах в пятнадцати от дороги по вертикали. Отсюда открывался отличный обзор на «сцену», и ствол давал надежное укрытие от ответных стрел и осколков.

— Это мой пост, — сказал я, проверяя сухость трута и кресала в специальном непромокаемом кожаном мешочке. Руки слегка дрожали, и я сжал их в кулаки.

— Ты? — усомнился подошедший Серапион. Он с сомнением посмотрел на мою перевязь. — С одной рукой? И в таком состоянии? Тебя шатает ветром, Мирон. Давай я. Или Игнат. У него рука твердая.

— Нет.

Я посмотрел на них. На их уставшие, грязные лица.

— Я это придумал. Я это рассчитал. Я несу ответственность за результат. Если заряд не сработает, или сработает не вовремя — это будет моя ошибка, а не ваша.

Я помолчал, глядя вниз, на место будущей казни.

— И потом… это личное, Серапион. Кузьма — мой друг. Я привел его в этот мир паровых машин, и я его сжег. Авинов — причина. Я должен видеть его глаза, когда это случится. Я должен сам нажать на спуск. Это моя терапия.

К полудню мы закончили.

Сцена была готова. Декорации расставлены. Актеры заняли места.

Сундук Авинова стоял на большом плоском камне у поворота, вызывающе черный, чужеродный в этом лесу. Крышка была чуть приоткрыта, подложена щепка, чтобы виден был край бумаги с красной сургучной печатью. Идеальная наживка для жадной рыбы.

Серапион и двое лучников растворились в ельнике на левом склоне. Я знал, где они, но не видел их. Хорошая работа.

Егорка и охотник затаились у «пробки» в начале оврага.

Я и Игнат залегли за елью у конца фитиля.

Дождь на время перестал, но лес был мокрым, холодным и пугающе тихим.

Началось самое страшное в любой спецоперации. Ожидание.

Время, когда адреналин перестает действовать, и приходит холод. Время, когда ты ничего не можешь сделать, только думать. А думать сейчас было вредно.

Я лежал на мокром еловом лапнике, стараясь не шевелиться. Холод земли пробирался сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Спина горела. Плечо ныло так, что хотелось выть.

Я смотрел на фитиль. Маленький серый хвостик веревки, торчащий из земли. Тонкая нить, связывающая нас с победой или смертью.

А если отсырел?

А если Прошка сдал нас? Если он не отправил голубя, а сбежал?

А если Авинов оказался умнее и параноидальнее, чем я думал? Если он послал вперед разведку?

Если сюда сунется один-единственный разведчик — план рухнет. Придется бить его, выдавать позицию. И тогда Авинов поймет, что это ловушка, развернется и уйдет. И вернется с армией. И тогда нам конец.

Сомнения грызли мозг, как черви грызут труп.

Я закрыл глаза и начал считать. Не секунды. Я считал удары молота в кузнице.

«Раз… Два… Три…»

Я вспомнил лицо Авинова, когда видел его издали. Властное. Надменное. Лицо человека, который уверен, что мир принадлежит ему по праву рождения.

Сегодня я докажу ему, что мир принадлежит тем, кто умеет считать.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в глине и пороховой копоти. Руки инженера. Теперь — руки убийцы.

«Ты перешел черту, Мирон,» — сказал я себе. — «Обратного пути нет. Ты либо убьешь, либо умрешь. Третьего не дано».

— Едут… — шепнул Игнат, прижавшись ухом к земле.

Я вздрогнул. Прислушался. Ничего. Только шум ветра в кронах. А потом — звук. Далекий, ритмичный, чавкающий звук. Копыта по грязи. Металл о металл.

Они ехали.