Водный барон. Том 4

Глава 12

Мы вырвались из каменной глотки «Змеиного переката», как пробка, выбитая из бутылки перебродившего шампанского.

Скалы, сжимавшие реку в смертельные тиски, внезапно отступили, распахнулись, выпуская нас на простор. Вода, только что кипевшая белой пеной, ревевшая и бившаяся о борта с яростью дикого зверя, вдруг стала широкой, маслянистой и обманчиво спокойной. Течение ослабло, потеряв свою убийственную концентрацию, и баржа, лишившись сопротивления встречного потока, дернулась вперед по инерции, словно споткнувшийся бегун.

— Прошли! — хриплый, сорванный крик Никифора долетел до меня словно сквозь толстый слой ваты.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в леер ограждения, и жадно, глотками, глотал холодный вечерний воздух. Легкие горели огнем, в горле першило от дыма и крика, сердце колотилось где-то у основания языка, сбиваясь с ритма так же страшно и аритмично, как и наша изувеченная машина.

Внизу, в трюме, творилась агония металла.

Стук погнутого шатуна превратился в грохот парового молота по наковальне. БАМ… БАМ… БАМ… Каждый удар был не просто звуком — это было физическое сотрясение, которое отдавалось в пятки, проходило волной через позвоночник и отзывалось болью в затылке. Весь корпус баржи резонировал. Вибрация была такой мелкой, частой и злой, что зрение расплывалось, контуры предметов двоились, а зубы начинали ныть. Гвозди в настиле палубы, казалось, пытались вылезти наружу, не выдерживая этой пляски смерти.

Я с трудом сфокусировал взгляд и посмотрел вперед.

Там, вдалеке, километрах в двух, на высоком глинистом яру, в последних лучах багрового заходящего солнца золотом горел крест.

Часовня.

Малый Яр.

Дом.

Мы видели его. Мы дошли. Невозможное свершилось. Осталось всего ничего — пройти эти несчастные две тысячи метров по спокойной воде, причалить к родному песку, услышать хруст гравия под килем и упасть. Просто упасть лицом в траву и лежать, пока земля не перестанет качаться.

Я потянулся к переговорной трубе. Рука дрожала так, что я с трудом поймал раструб.

— Кузьма! — крикнул я, не узнавая своего голоса — он был сиплым, каркающим. — Сбавляй! Закрывай поддувало! Сбрасывай давление! Мы дома, брат! Мы сделали это!

Ответа не было.

Обычно Кузьма орал что-то в ответ, матерился или стучал ключом по трубе. Но сейчас тишина внизу была страшнее любого крика.

Точнее, это была не тишина.

Сквозь ритмичный грохот убитого механизма пробивался новый звук.

Шипение.

Злое, высокое, пронзительное шипение, переходящее в ультразвук. Словно тысячи ядовитых змей проснулись в трюме одновременно. Словно сам воздух начал резаться о металл.

Я медленно, преодолевая сопротивление одеревеневшей шеи, обернулся к грузовому люку трюма.

Оттуда не шел дым. Оттуда бил свет.

Не оранжевый, живой, пляшущий свет угольной топки. И не серый дым горящего масла.

Оттуда бил ослепительно-белый, мертвый, химический свет. Это был цвет перегретого пара, вырывающегося под чудовищным давлением. Сухой пар. Самый страшный. Он не обжигает — он режет плоть и металл, как лазер.

В этот момент время остановилось.

Мозг инженера сработал быстрее, чем инстинкт самосохранения животного. Я не успел испугаться. Страха не было. Была только холодная, кристально ясная констатация факта, как запись в лабораторном журнале.

Диагноз был мгновенным и окончательным: усталость металла.

Медь котла. Старая, перекованная из винокуренных кубов, измученная перепадами температур, многократно перегретая до критических значений, лишенная нормального охлаждения. Кристаллическая решетка меди «поплыла». Продольный клепаный шов, который держал на себе давление в пять атмосфер, не выдержал. Он потек.

Давление искало выход. И оно его нашло.

Я набрал в грудь воздуха — столько, сколько могли вместить легкие.

— ЛОЖИСЬ!!! — заорал я, срывая голос в кровь, пытаясь перекричать грядущий апокалипсис.

Мир замер.

Время, которое только что неслось галопом, вдруг растянулось в тягучую, вязкую, стеклянную субстанцию. Я перестал быть участником событий. Я стал наблюдателем. Я видел всё. Каждую деталь. Каждую пылинку, висящую в воздухе в луче заката. Я чувствовал, как расширяется каждый атом воды в котле, разрывая связи.

0.00 секунды.

Точка невозврата.

Продольный шов на главном котле лопнул.

Это не было похоже на разрыв ткани или треск дерева. Это было похоже на молнию, ударившую изнутри железной бочки.

Трещина побежала по красной меди со скоростью звука, зигзагами, разрывая стальные заклепки. Шляпки заклепок, срезанные чудовищной силой, отлетели, превратившись в шрапнель. Одна из них ударила в дубовый шпангоут изнутри с такой силой, что выбила фонтан щепы, пробив борт насквозь.

Внутри котла находилась перегретая вода. Под давлением в пять атмосфер её температура превышала 150 градусов Цельсия. Пока котел был герметичен, она оставалась жидкостью.

Но как только целостность нарушилась, давление упало до атмосферного.

Произошел фазовый переход. Взрывное вскипание.

Вся масса воды — почти тонна кипятка — мгновенно, за тысячные доли секунды, захотела стать паром.

Её объем увеличился в 1600 раз.

Мгновенно.

В тесном, деревянном, пропахшем углем и маслом трюме родилась сверхновая звезда.

0.1 секунды.

Энергия освободилась.

Ударная волна пошла вверх и в стороны.

Палуба подо мной вздыбилась. Я видел это в замедленной съемке. Толстые, пятидесятимиллиметровые дубовые доски настила, пропитанные маслом и угольной пылью за недели похода, выгибались дугой, образуя неестественный горб.

Гвозди вылезали из дерева медленно, неохотно, с противным скрипом, который я скорее чувствовал ногами через подошвы сапог, чем слышал ушами. Ржавые шляпки кованых гвоздей выстреливали в небо, как пули.

Стыки досок разошлись, черная смола пазов лопнула, и из щелей ударили лезвия белого пара, разрезая воздух, как мечи.

Кузьма.

Я увидел его.

Мой механик. Мой друг. Он стоял на лестнице, почти у самого выхода, пытаясь выбраться. Он понял всё раньше меня. Его рука тянулась к комингсу люка.

Ударная волна снизу подхватила его, как пушинку, как сухой лист.

Он вылетел из люка вертикально вверх.

Я видел его лицо. Оно было искажено маской беззвучного крика, рот открыт в черном провале, защитные очки слетели и висели на одном ухе, волосы, пропитанные маслом, стояли дыбом. Он летел, раскинув руки, словно пытался обнять небо, которое он так мечтал покорить. Он был жив в эту долю секунды, но он был уже не на корабле. Он был снарядом, выпущенным из жерла вулкана.

0.3 секунды.

Взрывная волна добралась до бортов.

Баржу, этот тяжелый, неповоротливый, сбитый на совесть ящик, просто разорвало изнутри.

Скелет судна не выдержал внутреннего давления. Шпангоуты лопнули с треском, похожим на выстрелы пушек.

Борта отвалились наружу, как лепестки раскрывающегося чудовищного деревянного цветка. Обшивка лопнула, выпуская наружу хаос.

Трюм перестал существовать как помещение.

Вместо него образовался огненный шар.

Это сдетонировала угольная пыль. Вибрация перед взрывом подняла в воздух взвесь мельчайшей угольной крошки. Когда перегретый пар разорвал топку, огонь вырвался наружу и поджег эту смесь.

Объемный взрыв.

Вспышка была ярче солнца. Оранжево-черный вихрь заполнил собой всё пространство, пожирая кислород.

Рыжий.

Командир наемников, наш пленник. Он лежал связанный в угольной яме, в самом низу, прямо возле котла. В эпицентре. В нулевой точке.

У него не было шансов. Ни единого. Даже теоретического.

Давление в этой точке скакнуло до сотен атмосфер. Температура — до тысяч градусов.

Его тело просто перестало существовать как биологический объект. Его размололо, сплющило, дезинтегрировало и распылило вместе с кусками антрацита и медной обшивки котла. Он хотел получить мою машину — он получил её всю, без остатка, став частью кинетической энергии взрыва. Его смерть была мгновенной, быстрее, чем нервный импульс боли успел дойти до мозга.

0.5 секунды.

Удар дошел до меня. Меня не толкнуло. Меня ударило. Снизу. Жестко. Плоско. Неотвратимо. Словно великан, размером с гору, пнул меня под зад подошвой сапога. Сила удара была такова, что у меня клацнули зубы, и я почувствовал вкус крошки эмали во рту. Позвоночник сжался, превратившись в стальной прут. Палуба исчезла из-под ног. Гравитация выключилась. Я завис в воздухе. Мир перевернулся. Небо и вода поменялись местами. Вокруг меня летел хаос. Мимо проплыл, медленно и величественно кувыркаясь, тяжелый якорный шпиль, вырванный с корнем вместе с куском палубы и намотанным канатом. Он вращался, как детская игрушка.

Пролетело ведро с водой, расплескивая содержимое. Капли воды в лучах заката превратились в сверкающие бриллианты, застывшие в воздухе.

Пролетел чей-то сапог. Просто сапог, с портянкой, торчащей из голенища.

Я повернул голову (в полете это казалось естественным и легким).

Я видел Никифора.

Боцмана швырнуло спиной вперед, через правый борт. Он летел, сгруппировавшись в комок, прижимая сломанную руку к груди. На его лице застыло выражение абсолютного, детского удивления. Рот открыт, глаза распахнуты. Он смотрел на меня, и мы встретились взглядами в этом безумном полете.

Видел Анфима.

Рулевого сорвало с кормы вместе с новым рулем, который мы ковали вчера. Он падал в воду солдатиком, вытянувшись в струнку, зажмурив глаза, словно ныряльщик.

Левка…

Маленькая фигурка юнги взмыла выше всех. Он был легким. Взрывная волна подбросила его высоко, метров на пятнадцать. Он летел дугой, раскинув руки-крылья, на фоне багрового закатного неба, словно птица. Его рубаха надулась пузырем. Он казался маленьким ангелом апокалипсиса.

1.0 секунда.

Звук наконец догнал меня. Звуковая волна отстала от ударной, но она пришла.

БА-А-А-А-А-А-Х!!!

Это был не звук. Это был физический удар по барабанным перепонкам. Они лопнули мгновенно. Я почувствовал резкую боль в ушах, словно туда воткнули раскаленные спицы. Звук мира выключился. Абсолютно. Его сменил тонкий, пронзительный, сверлящий мозг писк. Тиннитус. Звук умирающих нервов. Мир стал немым кино.

Жар.

Следом за звуком пришла тепловая волна. Расширяющийся шар пара и огня догнал меня в полете. Спину ожгло, словно кнутом. Волосы на затылке затрещали и вспыхнули. Запах паленого волоса ударил в нос, перебивая запах гари. Одежда начала тлеть. Я летел спиной к воде, лицом к небу. Я видел, как дымный гриб растет вверх, закрывая собой солнце. Он был красив той страшной, разрушительной красотой, на которую нельзя смотреть долго.

1.5 секунды.

Я поднимался все выше и выше. Пять метров. Семь. Десять. Инерция взрыва была чудовищной. Подо мной разворачивалась панорама катастрофы. То, что секунду назад было баржей «Зверь», превратилось в облако мусора на воде. Труба, моя гордость, которую я клепал своими руками, крутясь пропеллером, улетала в сторону леса, оставляя за собой дымную спираль. Она врезалась в верхушки деревьев, сбивая ветки. Остатки котла — развороченная медная роза, дымящаяся и страшная — рухнули в воду, подняв фонтан кипятка и пены. Вода вокруг зашипела, вскипая. Мешки с мукой, наши трофеи, лопнули в воздухе, и теперь над рекой висело белое облако мучной пыли, которое медленно оседало, смешиваясь с черной угольной гарью. Снег и пепел. Хлеб и смерть. А я всё летел. Время кончилось. Мысли кончились. Страх кончился. Осталось только странное, отстраненное удивление: «Надо же, как высоко…» Я видел берег Малого Яра. Видел фигурки людей там, вдалеке. Они, наверное, видели вспышку. Они сейчас слышат звук.

«Мы не довезли хлеб,» — мелькнула горькая мысль. — «Мы накормили им рыб».

2.0 секунды.

Апогей полета. Я завис в верхней точке траектории. Невесомость. Гравитация предъявила свои права. Я начал падать. Берег, вода, обломки, небо — все смешалось в безумный калейдоскоп. Горизонт завертелся колесом. Я падал спиной вниз. Я видел приближающуюся поверхность воды. Она была не мягкой и не жидкой. С такой высоты и на такой скорости вода выглядит твердой, как гранитная плита. Она была серой, холодной и равнодушной. Она ждала меня. Я попытался сгруппироваться, но тело не слушалось. Руки и ноги болтались как у тряпичной куклы. Ударная волна выбила из меня дух еще в момент отрыва. Я летел навстречу тьме. Последнее, что я увидел — это собственное отражение в воде, стремительно приближающееся ко мне. Искаженное, с открытым в крике ртом.

Удар. Свет погас. Темнота.