Водный барон. Том 4

Глава 19

Я ударил кресалом по кремню.

Звук был сухим и коротким, как хруст ломающейся кости.

Первая искра, сорвавшаяся с металла, была жалкой — крошечная оранжевая точка, которая умерла в сыром воздухе, не долетев до трута.

«Давай же… — взмолился я про себя, чувствуя, как холодный пот заливает глаза. — Ну же, физика, работай. Трение, температура, окисление…»

Внизу Авинов уже поднимался с колен, сжимая в руке пачку грязных писем. Охрана начала озираться, приходя в себя после крика Прошки. Секунды утекали, как кровь из открытой раны.

Я ударил второй раз. Сильнее. С отчаянием.

Сноп искр.

Трут — кусок вываренного в селитре гриба-трутовика — поймал одну из них. Крошечное пятнышко начало разрастаться, пожирая сухую мякоть. Тонкая струйка сизого дыма поднялась вверх.

Я сунул тлеющий трут в чашечку из бересты, где лежал конец стопина.

Пороховая мякоть на веревке вспыхнула мгновенно, с жадным шипением рассерженной змеи.

Огонь побежал.

Я смотрел на него, завороженный.

Яркая, злобная точка ползла по канавке вниз, пожирая сантиметр за сантиметром. Двадцать метров. Скорость горения — около метра в секунду.

Двадцать секунд.

Это много. Это вечность.

За двадцать секунд можно родиться, умереть, влюбиться или спастись.

Внизу Авинов что-то крикнул. Он уже запихивал бумаги за пазуху, под кирасу. Он еще не видел огня.

Но его увидел конь.

Вороной жеребец наместника, стоявший чуть в стороне, вдруг захрапел, выкатил глаз и попятился, натягивая повод, который держал оруженосец. Животное почуяло запах горелой селитры раньше людей.

— Стой, дьявол! — рявкнул оруженосец, дергая узду.

Авинов обернулся на звук.

И тогда он увидел.

Дымный след, бегущий по склону прямо к ним. Искры, скачущие по мокрой траве.

Он понял.

Он был опытным воином, этот наместник. Он видел пушки, видел подкопы. Он знал, что означает бегущий по земле огонь.

Его лицо исказилось в маске ужаса, который был быстрее мысли.

— ЛОЖИСЬ!!! — заорал он нечеловеческим голосом, срывая связки. — БОМБА!!!

Он бросился на землю, плашмя, прямо в грязь, закрывая голову руками.

Гвардейцы замерли. Рефлексы у них были отточены на «к бою», а не на «в укрытие». Они начали поворачиваться к склону, поднимая щиты.

Они опоздали.

Огонь нырнул в черное отверстие в дерне.

БА-БАХ!!!

Мир исчез.

Остался только звук.

Он был таким плотным, что ударил меня в грудь, как молот кузнеца. Земля подо мной подпрыгнула, выбив воздух из легких. С ели посыпалась хвоя и сухие ветки.

Я не зажмурился. Я смотрел.

Я видел, как склон оврага взорвался изнутри.

Дерн, глина, камни и маскировочный мох взлетели в воздух черным фонтаном.

А из центра этого фонтана вырвался сноп огня и серого дыма.

Наша «адская труба», наш самодельный дробовик калибра «апокалипсис», выплюнул свою начинку.

Три килограмма пороха выбросили два килограмма железа.

Рубленые гвозди, ржавые гайки, куски цепей, свинцовая картечь — всё это превратилось в горизонтальный дождь смерти. Веер разлета был идеальным.

Я видел, как этот веер ударил в толпу.

Это было похоже на то, как невидимая гигантская рука смахнула шахматные фигуры с доски.

Людей, стоящих плотной группой у камня, просто сдуло.

Их отбросило назад, к противоположной стене оврага. Щиты разлетались в щепки. Кольчуги рвались, как гнилая мешковина.

В воздухе повисло красное облако. Густое, влажное.

Лошади, стоявшие за спинами людей, приняли часть удара на себя. Животные взвились на дыбы, падая на спины, круша копытами тех, кто еще шевелился.

А потом пришла тишина.

На долю секунды. Ватная, звенящая тишина контузии.

И следом — крик.

Это был не один голос. Это был хор. Вопль боли, ужаса и агонии, который, казалось, разорвет барабанные перепонки.

— РАБОТАЕМ!!! — заорал Серапион с левого склона.

Я увидел, как из кустов, словно шершни, вылетели стрелы.

Свист. Удар. Свист. Удар.

Охотники били в тех, кто остался на ногах. В тех, кто был в хвосте колонны (человек пять-шесть) и не попал в сектор поражения взрыва.

Эти всадники были в панике. Их кони бесились, не слушаясь поводьев. Дым от взрыва застилал глаза.

— Назад! — орал кто-то из них. — В ловушке! Уходим!

Они начали разворачивать коней, толкаясь, давя друг друга в узком проходе. Они рванули к выходу, к спасительному повороту.

Я перевел взгляд на «пробку».

Там, на склоне, стояла та самая сухая ель.

— Давай, Егор… — прошептал я пересохшими губами. — Не подведи…

Я увидел, как натянулся канат, привязанный к верхушке.

Дерево дрогнуло. Его крона качнулась.

Ствол, подпиленный с обратной стороны, хрустнул. Звук был сухим и страшным, как выстрел.

Ель начала падать. Медленно, величаво набирая скорость.

Всадники внизу увидели падающую тень. Они натянули поводья, пытаясь остановить коней, но инерция несла их вперед.

БУМ!

Дерево рухнуло поперек дороги, подняв тучу брызг и грязи. Его ветки переплелись, создав колючую баррикаду высотой в два человеческих роста.

Путь назад был отрезан.

Западня захлопнулась с лязгом стального капкана.

Внизу творился ад Данте.

Дым от черного пороха смешался с туманом, превратив овраг в серую муть, в которой метались тени.

Раненые лошади бились в агонии, ломая ноги себе и людям.

Оставшиеся в живых гвардейцы (те, кто был в хвосте) спешились. Они поняли, что на конях здесь смерть. Они сбились в кучу у завала, прикрываясь щитами, и начали стрелять из арбалетов вверх, по кустам, вслепую.

Болт с визгом ударил в ствол моей ели, осыпав меня корой.

— Игнат, сиди тихо! — крикнул я кузнецу, который пытался выглянуть.

— Господи Иисусе… — бормотал Игнат, крестясь. — Господи, что мы наделали… Там же мясо…

— Это не мясо, — сказал я жестко, хотя меня самого мутило. — Это враг.

Я вынул из-за пояса пистоль. Проверил полку. Порох сухой. Колесцовый механизм взведен.

— Пошли.

— Куда⁈ Там стреляют!

— Надо проверить Авинова. Труба била в центр. Он был там.

— Ты спятил, инженер!

— Я должен знать!

Я начал спускаться, скользя по мокрой траве. Игнат, выругавшись, пополз за мной, сжимая топор.

Снизу бой выглядел иначе. Грязнее. Страшнее.

Запах.

Пахло серой, горелым мясом, содержимым конских желудков и железом. Кровь пахнет железом.

Я спрыгнул на дорогу, прячась за тушу убитой лошади.

Стрельба стихла. Серапион и его лучники подавили сопротивление у завала. Те, кто пытался отстреливаться, теперь лежали, утыканные стрелами, как ежи.

Я выглянул из-за укрытия.

Эпицентр взрыва был похож на бойню.

Земля выгорела до черноты. Камень, на котором стоял сундук, был забрызган красным. Сам сундук валялся перевернутым, крышка сорвана с петель. Бумаги — бесценный архив — были втоптаны в грязь, смешаны с кровью и ошметками плоти.

Я перешагнул через труп охранника. У него не было лица — картечь снесла всё.

Я искал Авинова.

Вон он.

Наместник лежал у самого подножия валуна.

Он был жив.

Его спасла реакция и «живой щит». Когда он крикнул «Ложись!», он упал первым. Охрана, стоявшая вокруг, приняла основной удар шрапнели на себя. Их тела превратились в решето, но они закрыли господина от прямого попадания.

Авинов шевелился.

Он пытался встать.

Он был страшен. Шлема нет. Голова — сплошная кровавая маска (видимо, посекло камнями или осколками щитов). Левая рука висела на лоскуте кожи — перебита в плече. Ноги целы.

Он опирался на здоровую руку, пытаясь поднять себя из грязи. Он хрипел, выплевывая розовую пену. Контузия легких.

Он увидел меня.

Я шел к нему, держа пистоль в опущенной руке. Я не чувствовал торжества. Я чувствовал только бесконечную усталость и холод.

Авинов узнал меня.

Его единственный уцелевший глаз расширился. В нем не было страха смерти. В нем было удивление. Бесконечное удивление человека, чей мир рухнул.

— Ты… — просипел он. Звук был булькающим. — Инженер…

— Я, — сказал я, останавливаясь в трех шагах.

Вокруг нас лежали мертвецы. Его верные псы. Его сила. Его власть. Теперь это была просто груда органики.

— Ты… нарушил правила… — прохрипел он. — Нельзя… бомбой… Не по-рыцарски…

— А сжигать людей в трюме по-рыцарски? — спросил я тихо. — А продавать Родину Литве — по-рыцарски?

Авинов дернулся. Его рука потянулась к поясу, где висел кинжал (меч он потерял).

— Я… я власть… — он сплевывал кровь. — Я наместник… Ты ответишь… Мой гарнизон… Бутурлин… Он сожжет вас…

— Бутурлин получит вашу голову, — сказал я. — И приказ о вашей казни.

— Договоримся… — в его глазе мелькнула искра надежды. Инстинкт торгаша проснулся даже на пороге смерти. — Золото… В седельных сумках… Камни… Бери всё. Дай уйти. Я исчезну. Никто не узнает.

Я посмотрел на него.

Жалкий. Сломанный. Гнилой.

Он думал, что всё можно купить. Даже жизнь. Даже совесть.

— Цена упала, господин Авинов, — сказал я. — Рынок закрыт.

Я поднял пистоль.

Тяжелый ствол смотрел ему в грудь, туда, где на помятой кирасе был выгравирован двуглавый орел. Символ власти, которую он предал.

— Нет… — он попытался отползти. — Ты не сможешь… Ты червь… Ты не воин…

— Я логист, — повторил я свою мантру. — Я просто закрываю сделку.

Я нажал на спуск.

Колесико замка крутнулось с сухим скрежетом.

Искра.

Вспышка на полке.

Грохот выстрела ударил по ушам, заглушив стоны раненых.

Пистоль дернулся в руке, выбросив облако сизого дыма.

Сквозь дым я видел, как пуля ударила Авинова в грудь. Кираса, уже поврежденная взрывом, не выдержала. Свинец пробил металл и плоть.

Наместник откинулся назад, ударившись затылком о камень.

Его тело выгнулось дугой и опало.

Глаз остекленел, глядя в серое небо, с которого снова начал падать мелкий, холодный дождь.

Он был мертв.

Я стоял, опустив дымящееся оружие, и смотрел на труп.

Я ничего не чувствовал. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, черную дыру внутри, куда утекали все эмоции.

Я убил человека.

Я убил многих сегодня.

Я стал тем, с кем боролся. Убийцей.

«Это необходимость, Мирон. Это цена выживания».

— Готов, — раздался голос сзади.

Серапион.

Он спустился с лучниками. Он шел по полю боя, добивая раненых лошадей ударами милосердия.

Десятник подошел ко мне. Посмотрел на тело Авинова. Пнул его сапогом.

— Собаке — собачья смерть, — сказал он без жалости. — Отбегался, иуда.

Он посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть в его глазах осуждение. Но увидел уважение. И страх.

— Ты сделал это, Мирон. Ты свалил медведя.

— Я просто нажал кнопку, — сказал я глухо. — Голову руби.

— Что? — Серапион поперхнулся.

— Голову ему руби, — повторил я жестче, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы не потащим труп в Столицу. Лето жаркое было, сгниет. А голова в меду или соли доедет. Нам нужно доказательство. Лицо.

Серапион кивнул. Он был солдатом. Он понимал такие вещи.

— Сделаю. Игнат, дай топор.

Я отошел. Я не мог на это смотреть.

Я пошел к завалу, где лежали остальные.

Трое гвардейцев были живы. Ранены, контужены, но живы. Они сидели в грязи, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас расширенными от ужаса глазами. Они видели взрыв. Они видели, как умер их командир.

Они ждали смерти.

— Встать! — скомандовал я, подходя.

Они с трудом поднялись.

— Оружие на землю.

Мечи и кинжалы упали в грязь.

— Мы сдаемся… — прохрипел один, старший. У него была разбита голова, кровь заливала глаз. — Не убивайте. Мы просто солдаты. Приказ…

— Я знаю, — сказал я. — Я вас не убью.

Они переглянулись. Не поверили.

— Вы нужны мне живыми. Вы пойдете в крепость. К Бутурлину.

— К воеводе?

— Да. Вы расскажете ему всё, что здесь видели. Вы расскажете, как умер Авинов. Вы расскажете про «небесный огонь», который сжигает железо как бумагу.

Я подошел к старшему вплотную.

— Ты скажешь гарнизону, что Инженер Мирон не хочет крови. Но если кто-то сунется в Малый Яр с мечом — он сгорит так же, как ваш хозяин. Ты понял?

Наемник кивнул. Его трясло.

— Понял… Небесный огонь…

— Иди. Пешком. Лошадей мы заберем.

Я развернулся и побрел обратно к камню.

Серапион уже закончил. Он вытирал топор пучком травы. Рядом лежал холщовый мешок, пропитанный темным.

— Сделано, — буркнул он.

— Бумаги, — вспомнил я.

Мы начали собирать письма. Они были грязными, мокрыми, некоторые порваны, некоторые залиты кровью. Но печати были целы. Текст читался.

Мы сгребали их в охапку и пихали обратно в сундук.

Это была самая грязная бухгалтерия в мире.

— Уходим, — сказал я, когда последний лист был подобран. — Здесь больше нечего делать.

Мы погрузили сундук (теперь с жуткой добавкой) обратно на волокушу. Забрали уцелевшее оружие — хорошие мечи всегда пригодятся.

Я бросил последний взгляд на Волчий распадок.

Это место теперь будет проклятым. Сюда не будут ходить даже звери.

Мы поднимались по склону молча.

Дождь усилился, смывая следы крови, превращая всё в серую, однородную жижу.

Я шел, опираясь на плечо Игната, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та часть меня, которая верила в цивилизацию, в гуманизм, в прогресс.

Здесь, в 15-м веке, прогресс выглядел как труба, набитая гвоздями.

И я был его пророком.