У Ветра твои глаза

Глава 9

Если смотреть на воду сверху, кажется, что это двигается скала, а не море. Мира легла у самого обрыва и осталась так надолго, глядя, как внизу о камни разбиваются волны. Вдыхала мокрый воздух и думала. Много. Обо всем. Тело уже затекло на твердой поверхности, но сейчас здесь было самое удобное место. Никого вокруг, только шум волн.

Ей нужно по-настоящему разобраться в себе. Понять, почему боль не отпускает. Почему она не может забыть прошлое? Почему? Почему? Столько вопросов долгое время оставалось без ответов. И главный: как быть дальше?

Жить ради помощи другим? Помочь почти незнакомой женщине обрести такое желанное и долгожданное дитя? Мира ощутила уже знакомый укол зависти. Снова смотреть, как у всех вокруг рождаются дети и не иметь возможности самой колыхать кроху в колыбельке? Ведь во многом поэтому она предпочла скрыться от всех еще тогда, на родине.

Но проблема в том, что дети появляются на свет в любом месте, где есть люди. И Сидрах не исключение. Сейчас ей нужно посмотреть в глаза своим чувствам. Оседлать зависть. О, теперь Мира могла признаться хотя бы себе: это была самая настоящая черная зависть, которая отравляла ее изнутри. Почему кому-то боги позволяют ощущать это счастье, а на долю других выпадают лишь потери? Где справедливость?

Пойти наперекор себе. Побороть злых духов. Но почему бороться со своими внутренними бесами так сложно? Их голоса невозможно заглушить. Они не поддаются никаким уговорам. Убить! Изгнать из себя! Только так, только полностью избавиться от них и тех навязчивых мыслей, которые они приносят. Но как это сделать, Мира не знала.

Она глубоко вдохнула всей грудью. Гейсара уверена, что она может помочь этой женщине. Нужно лишь захотеть. Помочь появиться на свет еще одному человеку… И внезапно в первый раз эта мысль не вызвала отторжения. Мира даже нахмурилась, ощутив внутри странный прилив воодушевления. Чем больше северянка думала об этом, тем яснее понимала, что нужно хотя бы попытаться. А если она действительно сможет?.. Незнакомая доселе волна тепла омыла душу. Вот так бывает: что-то внутри вдруг переворачивается, резко меняется. Посеянное когда-то семя наконец дает всходы.

Мирослава поднялась, отряхивая одежду от песка и мелких травинок. Она поможет. И если только это в ее силах, Хасина получит самый желанный дар. А Мира, возможно, наконец — успокоение.

Теперь Мирослава всегда одевалась как свободная горожанка. И обязательным атрибутом ее наряда при выходе в город стал платок, который она повязывала так, чтобы были видны только глаза. Их она подводила углем, как это обычно делали монойские женщины, и старалась лишний раз не поднимать взгляд, чтобы никто не видел цвет. Монойцев с голубыми глазами она никогда не встречала, да и форма слишком выделяла ее. И все же в платке северянка привлекала гораздо меньше внимания, чем без него.

Уже почти год знахарка жила в Сидрахе. Она узнала очень многое о здешних порядках и обычаях. Например, то, что освобожденные рабы — это крайне редкий случай. Скорее исключение из всех возможных правил. Свободные чужестранцы встречались немного чаще, но по закону им не дозволялось иметь свое жилье, землю или производство. Всем этим владели только подданные империи. А ими могли быть лишь монойцы по рождению. Никаких исключений для иностранцев и полукровок. Император был очень строг к смешению монойской крови. Хотя это вовсе не мешало захватчикам насиловать северянок в их же землях, тем самым порождая на свет нежеланных детей.

Даже дом Гейсары на самом деле ей не принадлежал. Какой-то приближенный к императору чиновник поспособствовал тому, чтобы целительница могла в нем жить, потому что она когда-то вылечила от тяжелой болезни его сына. Но в случае ее смерти жилище возвращалось в императорскую казну. Северянка не понимала, почему старуха не уехала отсюда еще раньше. Почему жила здесь так долго, мирясь с несправедливостями монойских законов? Но та лишь грустно улыбалась и не отвечала на расспросы по этому поводу.

Мира медленно шла по рынку. Взгляд упал на лавку с украшениями. В отличие от местных женщин, которые любили навешивать на себя все свои богатства, она не очень-то жаловала золото и серебро. Не снимала лишь браслет, говорящий о том, что она свободна. Без него выходить на улицу было просто опасно. Чего-чего, а разбирательства со стороны городской стражи ей хотелось меньше всего, если кому-то на глаза вдруг попадется ее отметина левом запястье. Одевалась-то она теперь не как рабыня. Если бы ее задержали, пришлось бы связываться с Рейчаром и его отцом, снова видеть этих людей… Нет, она этого не перенесла бы.

Глаз зацепился за красивые камушки, блестевшие на ярком солнце. Мирослава понимала, что это всего лишь стекло. Лавочник не стал бы выставлять настоящие драгоценные камни в таком месте, где полно воришек. Она не удержалась и подошла ближе, разглядывая дивные переливы.

— Госпоже приглянулось колечко? Могу показать ближе, — разулыбался невысокий пухлый мужчина.

Мира лишь мельком исподлобья на него глянула, молча помотала головой и пошла прочь. Она здесь не за этим. Сейчас нужно найти лавку с тканями. И, сделав всего несколько шагов от палатки с украшениями, она сразу же уперлась в нужную точку. Мира до сих пор не могла привыкнуть к тому разнообразию тканей, которое встретила в столице. В ее родных краях цветная ткань была слишком дорога, поэтому шили из нее наряды редко. А здесь все щеголяли друг перед другом — кто на что горазд.

Она перебирала пальцами мягкие материалы. Хотела купить пару отрезов, чтобы к завтрашнему дню сшить несколько пеленок и рубашечек в подарок для малышей Хасины. Те родились на прошлой седмице. Мальчик и девочка. Два щекастых и крупных младенца, несмотря на то, что в утробе их находилось двое. Мира с Гейсарой присутствовали при родах. А теперь в качестве почетных гостей их пригласили на роскошный праздник, который устраивал муж Хасины по случаю рождения долгожданных наследников.

Она перекинулась несколькими словами с лавочником. Тот принялся отмерять и отрезать нужные длины товаров, попутно расхваливая их качество. Мира слушала вполуха. Северянка все думала об этих малышах. Они оказались самыми первыми. Те, которым она помогла появиться на свет. Но на подходе еще несколько. Когда стало известно, что Хасина после стольких лет бесплодия наконец зачала, по ее рекомендации к ним в дом начали приходить и другие женщины. Сперва только из Сидраха. Потом, когда слава о молодой целительнице расползлась, у них на пороге нередко появлялись страждущие и из других городов. Мира помогала каждой. В отличие от того же Этрина.

К нему тоже приходили просители. Те, кто желал узнать свою судьбу. Многих он разворачивал и не соглашался дотронуться ни за какие деньги. Мира его понимала после того случая, когда он взял ее за руку. С тех пор он ни разу не прикасался к ней. Он вообще был нелюдим. И большую часть времени проводил у себя в комнате или в саду, читая книги.

Мира не брала за свою помощь деньги, но женщины, которые понимали, что наконец носят малышей, на радостях сами несли ей дары. Теперь она могла позволить себе многое. Даже купить дом, но законы не разрешали. И их нельзя было обойти. Чужестранцы и свободные рабы не могли приобретать недвижимость, как и жениться или выходить замуж за подданных империи.

Впрочем, она могла бы уже покинуть эти берега, поселиться где-то в родных землях, не обязательно на старом месте. В ее родных Топях ее наверняка уже давно похоронили. И уж точно о ней никто не горюет. Может, только Войко иногда вспоминал долгими зимними днями.

Хорошо было бы услышать родную речь. Она так соскучилась! Теперь всегда приходилось говорить на монойском. И все же там, в северных землях, она снова оказалась бы одна. А здесь… Здесь Гейсара, заменившая ей мать, Чезанна, с которой они часто не сходились во мнениях. Могли подогу спорить и препираться, но все же они нравились друг другу. Она словно обрела младшую сестру. Здесь нелюдимый, но тоже уже ставший своим Этрин. Они стали ее домом, ее семьей.

Раны ее души до сих пор саднили, но уже не кровоточили. Не было дня, когда она не вспоминала бы о Рейчаре, но сразу же гнала ненужные мысли прочь. Жизнь вошла в привычное русло. Пускай Мира не чувствовала себя счастливой, но и до полного отчаяния было далеко. Мир представлялся ей серым. Но в нем иногда мелькали светлые вспышки. Например, такие, как появление на свет здоровых малышей. Странным образом та зависть, которая так мучила ее долгие годы, пока она жила с покойным мужем, куда-то ушла. И этот камень больше не давил на душу. Она с чистым сердцем помогала женщинам почувствовать, что это значит — быть матерью.

Однажды Гейсара завела с ней интересный разговор. Говорила, что Мира может попробовать и сама зачать. Ведь один раз у нее получилось. Мол, для этого не обязательно выходить замуж. Но Мира не могла допустить даже мысли о том, чтобы близко подпустить к себе мужчину. Пускай даже для такого дела. Слишком живы, слишком ярки воспоминания о Рее. Он до сих пор снился ей. Иногда она просыпалась от того, что буквально чувствовала его руки на своем теле. Просыпалась и долго таращилась в темную пустоту, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она все еще любила этого человека. Она все еще желала его. А отдаться другому — значило перешагнуть через себя, осквернить не только тело, но и душу. К этому она не готова. Пока. Времени еще много.

Мире еще не исполнилось и двадцати двух. Это в ее родных северных землях такой возраст считался уже не молодостью, потому что девочек часто выдавали замуж, когда тем еще не исполнялось и пятнадцати. А здесь вполне в порядке вещей было уйти под опеку мужа и на третьем десятке. Конечно, ранние браки практиковались и в империи, взять хотя бы бедную Хасину, которую выдали замуж в пятнадцать, но все же большинство родителей ждали дольше. Так что Мирослава еще успеет. Если когда-нибудь снова полюбит. А без любви делить ложе с мужчиной не согласна. Хватило тех лет, что Мира прожила с Втораком.

— Госпожа?

Мира будто пробудилась ото сна. Так увлеклась мыслями, что не сразу услышала лавочника, который протягивал ей сверток. С ней иногда такое случалось: она уходила в себя полностью, напрочь забывая об окружающем мире.

— Госпожа, с тебя четверть динара.

Мира кивнула и полезла в кошель за мелочью. Она как раз передавала их торговцу в ладонь, когда услышала имя, которое на несколько долгих мгновений заставило ее сердце замереть. Рука дрогнула, деньги полетели на землю, под прилавок. Мужчина раздосадовано зацокал языком и полез собирать монеты.

Мира стояла ни жива ни мертва, боясь пошевелиться, даже вдохнуть.

— Господин Рейчар Батгир собственной персоной! — воскликнул за ее спиной тот самый лавочник, который недавно предлагал обратить внимание на колечко. — Давненько не видывали тебя на рынке!

— Приветствую, Рубай, — донесся голос, от которого у Миры подкосились колени. Если бы она не схватилась за прилавок, уже наверняка лежала бы в пыли.

Она зажмурилась, боясь, что он может узнать ее даже со спины. Но нет, широкая одежда скрадывала особенности фигуры, а волосы были надежно спрятаны под платком.

— С чем пожаловал столь достопочтимый гость?

— Ищу особенный подарок, — по голосу Мира сразу определила, что Рей улыбается.

Лавочник засмеялся.

— Уж не для невесты ли?

— Раскусил, — засмеялся в ответ моноец, а у Миры больно сжалось сердце. — Время пришло, отец уже спит и видит внуков.

— Госпожа, с тобой все в порядке? — торговец выловил все монетки и наконец снова показался из-под прилавка.

Мира прерывисто кивнула, жадно вслушиваясь в каждое слово. Мужчина недоверчиво не нее посмотрел, но все же сразу отвлекся на следующего покупателя.

— За особенным подарком ты пришел куда нужно, — протянул торговец. — Только на этом прилавке ты их не найдешь, пойдем внутрь, я покажу тебе те украшения, которые по-настоящему достойны будущей жены главнокомандующего флотом. — Нурия! — кликнул он кого-то. — Посмотри за товаром!

Так и не решилась обернуться. Мира прижала к груди мягкий матерчатый сверток и, почти не видя ничего перед собой, медленно побрела домой.

Как она дошла — не помнила. Ноги сами понесли привычным путем. Мирослава добралась до своей комнаты и, ничего не ответив Чезанне, которая спросила, удачно ли она сходила за покупками, плотно закрыла дверь. Не раздеваясь, без сил повалилась на лежак. Только платок с лица убрала, потому что здесь круглый год тепло, но весной, как сейчас, и летом — особенно жарко.

Она не плакала. Слез не было уже почти год. С той самой страшной ночи, когда она потеряла дитя. Вот и сейчас рыдания не могли прорваться наружу. Тугим комом они застряли глубоко в горле, не давая сглотнуть или даже нормально дышать. Чувство, будто кто-то тисками сжимает шею, снова посетило ее.

Одна встреча, и она потеряла все то самообладание, которое так долго выстраивала. Ее уже не должна волновать эта новость. Однако волновала. Заново вспорола все поджившие раны.

Вскоре дверь тихо отворилась. Мира видела, что вошла Гейсара, но никак на это не отреагировала. Женщина опустилась на ее лежак рядом. Взяла ее за руку.

— Милая, что случилось? — спросила она мягко.

Северянка долго молчала. Она просто не могла заставить себя произнести это вслух. Будто если не говорить об этом, то этого и не случится.

— Рей. Женится. На рынке встретила, — отрывисто выдавила она наконец, понимая, что старуха никуда не уйдет, пока не узнает причину ее состояния.

Та с шумом втянула в себя воздух.

— Он видел тебя?

— Нет, нет, я только слышала, как он говорил о своей женитьбе.

Мира вдруг подскочила, веда даже отшатнулась от нее, но северянка лишь крепче сжала ее руку.

— Что мне делать, Гейсара?! — она впилась в нее взглядом, понимая, что сейчас, должно быть, выглядит как безумная, но ей было все равно. Отчаяние накатило резкой волной, и сейчас она тонула в нем. Захлебывалась. Задыхалась.

Думала ли она, что он никогда не женится? Будет хранить верность ее памяти? Нет, не думала. Но одно дело понимать что-то как нечто неизбежное, а другое — столкнуться с этим нос к носу. Жизнь как будто нарочно толкала ее к тому знанию, от которого она с радостью отказалась бы. Жить в счастливом неведении. Но тогда нужно было сразу убираться из этого города. А так — сама виновата.

— Пойдем, — женщина весьма легко для своего возраста поднялась и потянула за собой северянку.

Мира недоуменно на нее посмотрела, но позволила помочь себе встать. Старуха не отпускала ее руки, будто боялась, что та убежит. Она привела ее в зал с разноцветными окнами и усадила за все тот же низкий столик. В убранстве комнаты ничего не поменялось с тех самых пор, как Мира появилась в этом доме.

Гейсара достала кожаный мешочек, где, как прекрасно знала Мира, хранятся ее камни судьбы. С их помощью она могла рассказать многое.

— Давно не раскидывала на тебя, — сощурилась она, внимательно вглядываясь в лицо Миры. — Не хочу больше просить Этрина касаться тебя…

— Я тоже! — перебила Мира.

— …но и я кое-что могу узнать.

Северянка вздохнула. Она боялась. Иногда лучше не знать о грядущем. Лучше жить надеждой на светлое будущее. Ведь реальность может оказаться очень суровой.

— Не уверена, что хочу…

Мира еще не успела договорить, как Гейсара, хорошенько помешав камни, достала несколько из них и кинула на стол.

Они были разной формы и размера, на всех — начертаны какие-то символы. Явно не монойские буквы. Письменную грамоту империи она уже тоже с большего осилила. А эти символы гораздо древнее. Однако Мира никогда не вникала в их значение. И вот теперь старуха внимательно вглядывалась в полученный узор. Вытащила и докинула еще несколько — ее брови почти сошлись на переносице.

— Очень странный расклад получается, — задумчиво протянула она.

У Миры тряслись руки от того, какую реакцию предсказательницы она наблюдала.

— Что там? — спросила с придыханием.

— Этот символ означает мужа или жениха, — тыкнула она в камень пальцем. Ну, это понятно, раз Рейчар женится. Но где невеста? Не вижу. Не выпадает невеста, — женщина покачала головой и выкинула еще парочку камней, снова надолго замолчав. — Вот этот камень указывает на тебя. А вот этот — препятствие, смотри, он прямо между вами лег. А здесь — любовь, — веда посмотрела на Миру и, глядя точно в глаза, серьезно сказала: — Если тебя это утешит, он до сих пор очень сильно тебя любит. Ведь этот символ — не простое чувство, а то, которое граничит с безумием.

Мирослава вздохнула, но ничего не произнесла. Гейсара вернулась к трактовке.

— Но вот это — замок. Замок рядом с чувствами, но одной гранью касается самого мужа. Видишь?

Мира кивнула.

— Он заперт.

Северянка вскинула брови.

— Ну, не в прямом смысле, разумеется. Долг, тяжесть какая-то, что-то не дает ему открыться. Но здесь все понятно, а вот с тобой сложнее. Этот камень, — она указала на тот, который упал странно на бок. — Честно говоря, он никогда не ложился в такое положение. Ни разу. Я даже не могу это расшифровать. Как это трактовать?

— Так что он означает? — нетерпеливо поторопила Мирослава.

— Смерть, — глухо объявила веда.

Сердце пропустило удар.

— Если бы он упал символом вверх…

Гейсара замолчала, но Мира и без слов ее поняла.

— Но что означает это положение? — она вытянула еще один камушек и кинула его рядом, цыкнула языком и покачала головой.

На столе лежал пустой камень, без всяких начертаний.

— Видно, боги, покровительствующие тебе, еще не решили твою судьбу. Камни больше ничего не скажут. Можно даже не пытаться, если выпал пустой — нужно заканчивать.

Мира сжала виски пальцами, стараясь унять пульсирующую боль.

— Покровительствующие?.. Да они только и делают, что проклинают меня, — она говорила спокойно, с какой-то безысходностью.

— Не говори так. Я вижу, я чувствую, а камни подтверждают: вы познали настоящую любовь. Ту, которую не каждому человеку выпадает за всю жизнь испытать даже мельком.

Мира покачала головой.

— Я предпочла бы никогда его не встречать, — она горько улыбнулась.

— И ты согласилась бы забыть все те счастливые моменты, которые вы провели рядом?

Мира молчала. Он совершенно уничтожил ее. Растоптал. Выбил твердую землю из-под ног. Но только рядом с ним она была счастлива. Только эту короткую зиму, которую она пронесет в памяти, сколько бы ни минуло лет.

После долгой паузы Гейсара снова заговорила.

— Послушай меня, девочка, ты еще очень мало живешь среди монойцев и, возможно, не поняла их до конца, я же здесь с самой ранней молодости. И хотя сперва их обычаи казались и мне непонятными, где-то даже дикими… Нет, не перебивай! — попросила она, увидев, что Мира собирается что-то сказать. — Ты обвиняешь его в том, что он не хотел этого ребенка с самого начала, как ты появилась в Сидрахе. Я не знаю, как бы тебе это объяснить… С его стороны это как раз-таки забота о своем потомстве.

— Я не понимаю, — тихо призналась Мира, опустив глаза.

— По законам империи все дети, рожденные от рабыни, стали бы рабами, так? Но даже если бы он тебя освободил, не смог бы взять в жены. Бывшие рабы могут создавать семьи только с такими же, как и они. Он не смог бы признать вашего ребенка наследником ни при каком раскладе. Забота проявляется в том, что лучше вообще такому малышу не родиться на свет, чем всю жизнь носить на себе клеймо. Ты смотришь на ситуацию только со своей стороны, но подумай, каково было бы твоему Рею видеть родное чадо от любимой женщины и не иметь возможности признать его своим? Это бы медленно его убивало.

Мира долго сидела, ничего не говоря на это. А потом тихо поднялась и побрела обратно в свою комнату. Достала сонную настойку. Такую же, как Гейсара дала в первый день ее пребывания в этом доме. Сейчас Мира хотела только одного — уснуть. Погрузиться в сладостную темноту, чтобы ни о чем не думать. Что делать, она решит потом. А пока стоит просто выспаться. К тому же завтра ее ждут на празднике. Она снова увидит два маленьких комочка, которые пришли в этот мир благодаря ей.

Она откупорила пузырек. Эту порцию Мира сделала своими руками. Гейсара и Чезанна научили ее отлично разбираться во всех местных травах. Почему-то в ушах сейчас звучали слова старухи, которые она произнесла почти год назад: «От десяти капель крепко заснешь, от двух глотков уже не проснешься».

Мира старательно отмерила ровно десять капель и, запив водой, легла ожидать сон. Конечно, он приходил не сразу, но гораздо быстрее, чем если бы она сейчас старалась уснуть самостоятельно. Спокойствие постепенно заполняло душу.

Только утром Мира сквозь сон поняла, что из-за переживаний так и не сшила малышам сорочки. К счастью, за завтраком выяснилось, что это взяла на себя Чезанна. И милые маленькие вещички уже были аккуратно свернуты и перевязаны шелковой лентой. Мирослава искренне улыбнулась и поблагодарила девушку.

Она старалась не думать о вчерашней встрече. Но мысли упрямо лезли в голову, а противный комок никак не хотел сглатываться. И все же она заставила себя поесть, хорошенько вымылась и надела давно заготовленный для сегодняшнего мероприятия наряд. Неизменные шаровары, рубаха и широкая юбка, как ходили свободные женщины, но цвета Мирослава выбрала свои, родные. В такие одевались по большим праздникам в ее краях: белая ткань и красные узоры, которые северянка сама вышила по памяти. Получилось очень красиво. Наряд, как всегда, завершал широкий платок, однако она собиралась снять его в доме Хасины.

Родные знали о том, как именно женщине удалось забеременеть. А те, кто был не настолько близок семье, но тоже приглашен на праздник, наверняка догадывались, что дело здесь не обошлось без стороннего вмешательства. А в городе уже и так очень многие знали, что в доме веды Гайсары живет северянка с необычными способностями. Так что на самом празднике ни от кого прятаться смысла нет. Там ее никто не обидит. Тем более муж Хасины раньше занимал какой-то видный пост в городской страже.

Мирослава и Гейсара сели в нанятый закрытый паланкин, который подняли четверо мускулистых мужчин. Несмотря на то, что такие крытые носилки довольно часто можно встретить на улицах Сидраха, Мирослава в первый раз ехала в таком транспорте. Гейсара тоже нечасто прибегала к такому, но путь был не слишком близкий, а женщины не хотели запачкать наряды в пыли.

Когда они приехали, в просторном доме Хасины оказалось полно народу. Мира даже немного занервничала. Ей не нравилось столько людей в одном месте. На некоторое время, пока они пробирались через кучки гомонящих и смеющихся гостей, Мирослава даже перестала думать о Рее. Наконец их заметила хозяйка дома. Она издала радостный возглас и, подбежав к гостьям, сердечно обняла каждую. Мира вручила подарок и пошла к двум маленьким плетеным колыбелькам, рядом с которым сидели две монойки. Мира сразу поняла, что это няни. Конечно, за двумя младенцами нужен глаз да глаз. Но сейчас, несмотря на шум от множества голосов, дети мирно спали.

Мира ласково провела по личику мальчика, тот скорчил во сне смешную рожицу и начал шевелить губами, будто сосет молоко.

— Он такой красивый! — мечтательно протянула счастливая мать.

Затем северянка аккуратно погладила по животику спящую девочку. Малышка открыла глазки и внимательно уставилась пока еще совсем светлыми глазами на потревожившую ее сон женщину.

— Хочешь подержать? — Хасина аккуратно взяла кроху на руки и медленно передала ее Мирославе.

Та бережно, словно величайшую драгоценность, приняла ее и, присев в мягкое кресло, расположенное там же, возле колыбелек, стала аккуратно покачивать на руках, тихо приговаривая маленькой узкоглазой девочке что-то милое. Хозяйка праздника убежала встречать новых гостей.

Гейсара, увидев знакомых, пошла к ним. Слуги разносили угощения на серебряных подносах. Мира бессознательно считала количество гостей. Здесь находилось никак не меньше нескольких дюжин.

Со стороны улицы донесся звонкий громкий голос. Мирослава уже привыкла, что важные новости в столице распространялись именно таким способом: их разносили глашатаи по всем районам города. Вот и сейчас кто-то вещал. Хасина подозвала к себе слугу и что-то тому сказала, мужчина кивнул и вышел, чтобы сразу вернуться вместе с высоким нескладным подростком. Он во все горло объявил уже заученную наизусть новость:

— Через три дня, ровно в подень, достопочтимый господин Рейчар Батгир, главнокомандующий флотом Монойской Империи, вступает в брак с достопочтимой госпожой Церен Жаргал. На свадебный обряд в главном храме приглашаются все свободные подданные Империи, а также гости столицы нашей Сидраха.

Сообщив это, паренек кивнул и вышел. Почти тут же его голос снова раздался снаружи. Мирослава сидела, внутренне вся оцепенев. Руки продолжали мерно укачивать малышку, но мысли унеслись далеко. Как бы она ни старалась забыть, отрешиться от этого события, жизнь будто специально тыкала ее в самое больное место.

Смотри: он уже не твой. Услышь же: он женится на другой.

Мира аккуратно поднялась, передала новорожденную няне, а сама пошла к столу с чашами, до краев наполненными вином. Мирослава никогда не была особым ценителем этого напитка. Но сейчас рука сама потянулась. Она залпом осушила половину кубка и поймала на себе обеспокоенный взгляд Гейсары. Только она одна во всем этом доме знала, что сейчас чувствовала Мира. Та кивнула ей, мол, все в порядке. Веда прищурилась, но, ничего не сказав, снова предалась беседе с кем-то из приглашенных. Все что можно, они обсудили накануне. Добавить к этому уже нечего. Она махом допила остатки и взяла новую чашу.

Мирослава скрылась на небольшом балкончике, выходящем в сад. Солнце нещадно палило, но здесь было хорошо: это место затенял вьющийся виноград. Северянка глотала напиток, почти не ощущая вкус. Хотя, зная хозяев праздника, наверняка вино подавали не самое дешевое. Зато тело постепенно наполнялось спокойствием. Внутреннюю дрожь сменила расслабленность и слабость в коленях. Мира облокотилась на перила, глядя на прекрасный куст розовых роз, который пах так дурманяще, что от этого аромата голова начинала кружиться еще больше, чем от вина.

Вчерашние слова веды плотно засели в голове. Мирослава действительно весь этот год слепо винила Рейчара в том, что тот не защитил ее. В том, что не был рядом, когда все произошло. В том, что никогда не хотел этого ребенка. Но так ли он виновен во всем этом? Когда-то он сказал ей, что точно такой же раб, как и она. Хотя, пожалуй, сейчас она даже более свободна. При желании могла бы завтра же уплыть куда угодно. Только это ничего не изменило бы. Это не вернет ей Рея.

А сам моноец так не может — просто взять и уехать. Отец взвалил на него неподъемную ношу. Не спрашивая, чего же хочет сын, возложил на него ответственность за целый флот. И Мирослава знала, как Рейчар страдает. Но ничего не могла сделать.

Ситуация безвыходная, с какой стороны на нее ни посмотри. Со вчерашнего дня изменилось лишь одно: Мира простила Рея. Простила искренне. Он виноват лишь в одном: в своей слабости отказаться от всего. И от благ, и от ответственности. Отказаться и уехать, забрать ее и перебраться куда-то, где они оба будут чужаками. Туда, где они смогли бы начать жизнь с чистого листа. Но этому не бывать.

И она вдруг кристально ясно осознала, что не сможет так дальше. Жить и притворяться перед самой собой, что все относительно неплохо.

Все плохо.

Время не лечит раны, только приглушает страдания. Но и это не дает покоя. Жить, ожидая, что случайная встреча с ним, любое напоминание о нем может всколыхнуть боль с новой силой…

Северянка приняла решение. Она знала, что нужно делать. И от этого камень слетел с души. Она испытала такую легкость, которую не чувствовала уже много лет.

Мира улыбнулась сама себе и вернулась в общий зал, где веселье царило полным ходом. Гостья залихватски стянула с себя платок, обнажая красиво заплетенные косы, взяла новую чашу с вином и, встав посередине, прокашлялась. Все взоры обратились на нее. Мира пребывала в каком-то странном возбуждении. Ощущала, как пылают щеки. Сейчас, без труда поборов свойственную от природы робость перед большим скоплением людей, она произнесла праздничную речь в честь молодых родителей, пожелала им и их детям здоровья, процветания и благополучия. Все подняли кубки и выпили.

А после этого вошли музыканты. Полились заводные мелодии, которые сменялись более медленными. Многие женщины танцевали, и Мира была среди них, периодически ловя на себе недоуменные взгляды веды. Но Мирослава не подходила к ней и ненавязчиво скрывалась на другой конец зала, когда Гейсара пыталась сама приблизиться. Так надрывно северянка не веселилась еще никогда в жизни. Вино ударило в голову.

Три дня.

Мирослава проснулась рано, рассвет еще только-только занимался. Она натопила специальную печь в купальне, благодаря хитрой конструкции, в устройство которой она даже не думала вникать, небольшое помещение заполнилось молочным паром. Долго сидела, окутанная им как одеялом, потом зашла в прохладную воду и хорошенько вымылась, наслаждаясь тем, как начинает скрипеть кожа после цветочного мыла.

Затем неторопливо прошествовала в свою комнату, обернутая в большую простыню, и принялась тщательно подбирать одежду: лазурные шаровары, в цвет им рубаха, сверху белая юбка и бирюзовый платок. Подвела глаза углем. Они и так не были маленькими, а теперь казались почти пугающе огромными.

С вечера договорилась, чтобы утром возле дома ее ожидал паланкин. Уже на выходе ее остановила Гейсара, взяв за руку.

— Мира, не надо. Не мучай себя.

— Мне нужно это увидеть, — почти прошептала северянка, голос плохо слушался ее сейчас. — Нужно увидеть, чтобы успокоиться.

Веда вздохнула, но отпустила. Мирослава села в носилки. Наступил уже почти полдень. Но ехать было совсем близко. Мира и сама не знала, зачем ей паланкин. Так казалось торжественнее. А сегодня все должно быть торжественным.

Она еще ни разу не присутствовала на свадьбах богатых монойцев, но говорили, что это невероятно зрелищное событие. Двери в главный храм оказались нараспашку. Сюда не пускали женщин без платков, поэтому Мира заранее надела его привычным образом так, чтобы остались открыты только глаза. Похоже, все, кто хотел, уже собрались.

Она с гулко бьющимся сердцем вошла внутрь. И поразилась количеству гостей. Еще никогда ей не приходилось видеть столько людей под одной крышей. И, надо признать, своды находились головокружительно высоко. Как им удается строить такие высокие здания? Она отмечала это краем сознания. А все внимание было устремлено на небольшое возвышение, на котором уже стоял духовник, одетый во все белое. Потихоньку пробираясь сквозь толпу, Мира заприметила справа и слева от возвышения две двери. Она только глянет на него. Еще раз увидит, а, может, даже ощутит аромат его масла… Если подойдет достаточно близко. Лишь посмотрит на него. И уйдет навсегда.

Незаметно добралась до первых рядов стоящих, дальше располагалось лишь несколько длинных лавок, на которых сидели, по всей видимости, самые близкие родственники молодых. Мира увидела Удвара. Сердце болезненно сжалось. Он о чем-то тихо беседовал с таким же солидным мужчиной. Северянка хотела сделать еще шаг, но замерла. Одновременно правая и левая боковые двери раскрылись. С одного конца шла невеста. Ее Мира окинула лишь мельком: невысокая девушка в очень тяжелом, расшитом золотом пышном платье.

Мирослава впилась взглядом в Рейчара. Он медленно шел. И пытался изображать улыбку. Но та выходила неискренняя. Возможно, другие этого и не замечали, но только не она. Мира точно знала, как он улыбается от всей души. Он, как и духовник, был в белом. Свободная легкая рубаха, как и платье невесты, щедро усыпана золотыми нитями. В храме повисла абсолютная торжественная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на это шествие: как молодые люди приближаются друг к другу, чтобы соединиться у алтарного камня.

Кровь прилила к лицу. Мира поняла, что не может вдохнуть. Все вокруг завертелось с бешеной скоростью, яркими пятнами поплыли в глазах гости. Пытаясь дышать и не осознавая, что делает, она сдернула платок, обнажив голову и распущенные волосы. Сегодня она, вопреки обыкновению, не заплетала их, чтобы они оказались свободны, как и она станет совсем скоро.

Вокруг донеслось несколько тихих недовольных восклицаний на такое поведение. Рей обернулся на звук и замер. Их глаза встретились. Все остальное — размытый, несущественный фон. Есть только он — этот совершенно потерянный взгляд. Он словно увидел призрака. Хотя, по большей части, это правда. Она для него всего лишь призрак из прошлой жизни.

— Мира… — прошептал Рей, но в полной тишине это прозвучало почти ударом грома.

И столько эмоций она прочла в этом взгляде, что, казалось, сейчас воспарит к небу, но сразу же разобьется о твердую землю. Недоверие, испуг, даже паника, а под всем этим — затаенная надежда и… Любовь?..

Он дернулся в ее сторону.

— Рейчар! Немедленно возьми себя в руки и продолжай! — услышала Мира строгий голос Удвара. Тот вскочил с места, похоже, готовый, если понадобится, тащить сына к алтарю силой.

Этот окрик выдернул ее из мира грез. Она отвернулась, распихивая самых близких к себе людей. Те с недовольными возгласами сторонились, остальные быстро расходились сами, образуя узкую тропу, по которой Мирослава кинулась к выходу, потеряв на ходу платок. Что же она наделала? Сама себя выдала!

Мирослава на ходу нашарила в кармане пузырек.

«От десяти капель заснешь. От двух глотков уже не проснешься», — крутилось в голове.

Выбежала из храма и прямо на ступенях откупорила бутылочку. Терпкий запах трав бросился в нос. Мирослава опрокинула все содержимое себе в рот. Там было гораздо больше двух глотков. Ужасная горечь обожгла горло.

Не останавливаясь, она сунула пустую склянку в карман. Еще есть время. Настойка действует не сразу. Она успеет добежать до моря. Хотела в последний раз закрыть глаза, глядя на волны. Слушая их спокойный шепот.

Голова закружилась, ноги стали слабыми. Откуда-то сзади до нее доносились сотни встревоженных голосов. Мира упорно продолжала путь вперед. Вот, вдалеке уже и море. Она успеет. Она дойдет.

— Мира! — донеслось издали. — Мира! — голос приближался. — Мира! Стой же!

Наконец она дошла до края обрыва. Соленый ветер разметал светлые пряди. Только этот ветер ей и остался. Только этот ветер касался ее губ сейчас. Она с жадностью вдохнула мокрый воздух. Море — это единственное, что соединяет ее с родными берегами. Еще на шаг она приблизилась к обрыву, раскинула руки…

Сегодня вода волновалась. Грохот разбивающихся о скалы волн заглушал все остальные звуки. Даже замедляющийся тяжелый бег сердца.

Сильные руки обхватили ее за талию и одним быстрым движением оттащили от обрыва. Она почувствовала запах. Аромат эфирного масла, смешанный с его кожей.

Рей прижал ее к себе так крепко, что не вдохнуть.

— Мира, Мира, Мира, родная, боже мой! Мира! Ты здесь! Что ты хотела сделать?! — он приговаривал, захлебываясь. Его дыхание сбилось.

— Рей… — она оседала в его руках, понимая, что больше не имеет сил держаться на ногах. — Не хотела, а сделала, любимый…

Веки закрылись. Она ощущала на коже солнечные лучи. Привалившись к его груди, слышала, как бьется сердце, своим неровным гулким бегом заглушая даже волны. Понимала, что он беспомощно выкрикивал ее имя, но уже ничего не могла сказать. Темнота медленно пожирала ее сознание, пока не осталась только черная пустота.