Три кота на чердаке, или служанка в проклятом доме

Глава 8 О экзорцизмах во всяких их проявлениях

Вот так оно как-то и вышло: бегу я, значит, прыжками, с пола на потолок и обратно, от щупалец-присосок уворачиваюсь, пытаюсь сквозь скархловы внутренности разглядеть, где ж там спряталась последняя дверь. Сзади Мэрдо ругается, преимущественно нецензурно и на несколько голосов. Не выдерживаю и начинаю хихикать: кто бы подумал, что быть служанкой — это так весело? Или оно не всегда так? Не знаю. В любом случае, истосковалась я по возможности нормально двигаться, да-да… как же хочется полностью печать сорвать, а нельзя, нельзя…

Прямо перед дверью вдруг скархл из пола вырастает, присоски в разные стороны распустив, тут только превращаться, ещё больше печать ослабив. И то, правда, неясно — чья возьмёт, так что надо пытаться мимо проскользнуть…

— Кис-кис… — шипит эта тварь, и сблизи видно, что у него глаз лишь один, да и тот во рту. Ох уж мне эта потустороняя анатомия…

Встретиться в полёте с Паразитом не успеваю — его сгребает лапа живой, и, явно, очень злой тьмы. Ой, чую, влетит мне от хозяина, совсем-совсем влетит! С другой стороны, сам же он вызвался со мной садовника воровать. За свои решения, даже принятые в состоянии аффекта, нужно уметь нести ответственность — первое правило колдуна, так тятя всегда говорил. Так что, я не при делах, вот!

Врываяюсь в комнату, кошусь на Джеки, присосками опутанного — ну да, как же, болезнь! Выеденная скархлом подчистую оболочка — вот что улыбалось мне с кровати, радуя несказанно свисающим изо рта щупальцем. Надо же, а днём казалось, что это слюна…

— Не надо… не надо… не надо… это сон, сон, сон…

Наш будущий садовник выглядел ещё более безумным, чем днём: сидел в опутавших его щупальцах, раскачивался туда-сюда, не открывая глаз. Хотя, тут самый здоровый с ума напрочь сойдёт, в таком-то чудном интерьере. Вот интересно, знал он про скархла или нет? По идее, должен был видеть, но эти твари — редкостные мастера морочить голову.

— Эй, как тебя там! Давай, просыпайся, выплывай из своего кошмара! У нас тут, так сказать, вакансия горит!

Ой, даже знать не хочу, что это в коридоре так загрохотало и зарычало. Кажется мне что-то, что нам пора отсюда уходить… ох, хоть бы стена была не несущая…

— Просыпайся! — уже кричу, но щупальца пузырятся, дыбятся, не пускают меня. Делать нечего, хватаю одно из них, борясь с накатившими отвращением и тошнотой (мне и в истинном обличьи-то было бы мерзко к этой твари прикасаться, куда уж там человеческому телу) и черчу одно из истинных имен Тьмы Предвечной, вслух древними словами заклиная. Неохотно, с визгом, но эта мерзость раздвинулась, обнажая одно щупальце, главное, присосавшееся мальчишке к груди. Так вот почему он все время кашлял…

В памяти всплыл отрывок из тятиного гримуара: "…Скархлы, именуемые в разных источниках Астральными Паразитами, Пожирателями Душ, Слепым Ужасом Пещер и луу-дха, есть одно из опаснейших нечисти разновидностей, поскольку способны разрушать самую суть человеческую и разрастаться до масштабов невиданных. Будучи изначально воплощенными страшными сновидениями благословленных даром людей, эти сущности приобрели способность манипулировать человеческим сознанием всячески, обращаясь кошмарами, галлюцинациями и прочими его искажениями; особенно сильны ночью, когда все или почти все жертвы скархла спят и видят его во сне, подкармливая паразита. Чем больше у него доноров, чем могущественнее они, тем тварь опасней. Оторвать же донора, не убив, можно лишь разбудив его — но это непросто…"

Я призадумалась; по всему выходит, что мальчика надо будить, причём, проснуться он должен сам. Та ещё задачка, если честно, но повторившийся грохот меня как-то настроил на активный лад — залепила мальчишке пощечину, принялась тормошить, перемешивая слова нынешнего и древнего наречия.

— А ну вставай! Подъём, нечего изображать мертвеца!

— Не надо, не надо… я не хочу…

— Да просыпайся ты, идиот? Не понимаешь, что сам же кормишь его?!

Мальчишка дёрнулся, не проснулся, но щупальце зло запульсировало. Так-так…

— Перестань бояться, — шепчу, склонившись к саму его уху и толику силы в голос вложив, — Твой страх, твои сомнения и кошмары — его еда… Не сомневайся, не пытайся понять мир, что тебя окружает, и насколько он реален — потому что, по большему счету, это неважно. Эти твари настолько могущественны просто потому, что вы их кормите. Понимаешь?

Он зубы сцепил и задрожал меленько. Сильный мальчик…

— Правильно, — шепчу, добавляя в голос ещё силы — и шелеста ветра, и шороха травы, и звона колокольчиков в моём святилище, — Ты же не хочешь, чтобы все, что можно написать на твоем надгробии, звучало так: был кормом для слепой алчной твари, способной только жрать? Если нет, то иди за моим голосом, мальчик, и — просыпайся!

Он застонал, затряс головой, борясь с самим собой. Пространство вокруг нас между тем вздыбилось, окончательно утратило очертания палаты, улыбающийся Джеки, как много раз переломанная кукла на верёвочках, начал приподниматься, а меня передёрнуло от запаха гари. Глаза вдруг застили картинки из прошлого, яркие и до неожиданного болезненные.

Вот я кружу над степью в лунном свете, лёгкая и свободная, но тут обрушивается слепящая боль, пригибает к земле. Я лечу, не жалея крыльев, бегу, стирая лапы, но не успеваю: мой камень разрушен, головы обличий безжалостно разбиты, чаши — перевёрнуты, а мои смертные подопечные — я помнила имя каждого из них — мертвы. И я блуждаю на пепелище, зная, что обречена, чувствуя, как уходит сила…

Вот снова — огонь, фиолетовый, колдовской, он стоит стеной, безжалостно разрушает лабораторию, где я вот уже пять лет сама бережно расставляю все по местам. Где-то вдалеке визжит тётушка, я знаю, что эти проклятые маги её сжигают, и отчаянно вою в ответ, потому что не могу помочь: тут разразилась настоящая битва колдунов, Незрячий пытается одолеть тятю, на его стороне — воплощенные гончие.

Тятя приказывает мне убегать, но я не могу его бросить — как он не оставил меня, не способную превратиться ни во что, кроме спящего на руинах тощего котёнка, как он протянул мне свою, иссушенную запретной магией и веками, руку, позволяя вдохнуть запах. Потому даже не пытаюсь убежать: разрастаюсь, принимаю своё излюбленноё обличье и бешенно бью по воздуху хвостами, не позволяя проклятым псам приблизиться. Не ваш час, призрачные собачки! Раскидываю их в стороны, мечу в горло вожака, на лбу которого сияет печать контракта, но не успеваю: звуки вдруг смещаются на другой план, и все, что можно слышать — тихий хрип и хруст костей сзади.

Тятя проиграл.

— Окружайте! — кричит Незрячий, — Это прорыв в магии! Как он только исхитрился закрепить это в мире живых?! Нельзя упустить!

Я — не это. Я — …

— Риа! — от этого рёва сотрясаются стены, вздрагивают руки-щупальца Джеки, обвившие мою шею, дёргаются губы, застывшие рядом с моими. Обычно глас демона — последнее, что люди слышат в своей жизни, но иногда с него все начинается.

Я зарычала, низко и бешено. Да как ты посмел, проклятая беззубая развалина, прикасаться к этим воспоминаниям? Заплатишь-шь… ты мне за это заплатишь! Печать дрогнула, сияющая лунным светом шерсть стала пробиваться сквозь мою кожу, сзади материализовался хвост.

Взмах когтей — и голова Джеки покатилась по полу, подпрыгивая забавно, чисто мячик. Захотелось погнать его по полу, играясь, но сознание у меня ещё оставалось, и оно напоминало: садовник. Мы пришли, чтобы его нанять. Оборачиваюсь к мальчику, и вот не хочу думать, кто из нас сейчас краше: скархл или все же я.

— Просыпайся! — вырывается ворчанием, шипением, клекотом — и синющие глаза напротив, наконец, открываются.

— Кажется, мне сменили лекарство, — бормочет, глядя на меня, наш свеженанятый служащий, — Вот это приход…

— Хватит болтать, — рычу, прислушиваясь ко звукам в коридоре, — Я тебя на работу нанимать пришла! Пойдёшь со мной?

— Куда?

— Туда, где будет лучше, чем здесь!

— Где угодно лучше, чем здесь. Пойду!

И щупальце напротив его сердца истаивает, корчась. Мир вокруг вдруг начинает обретать форму: очевидно, паразит, лишившись основного донора, основательно ослаб. С этими тварями, однако, маковку чесать некогда, потому хватаю юношу руками-лапами и волочу к зарешеченному окну — это, видимо, чтобы пациенты от счастья великого вниз не падали, аки яблочки в грозу… Закрыто на совесть, ещё и зачаровано — обжигаюсь, пока выдираю решётку с мясом, но оно того стоит: окно разлетается веером стеклянных брызг, и нам в лицо радостно дует прохладный ночной ветер, словно приветствуя — выжили, молодцы!

— Мы прыгнем? — шепчет он, и я киваю. Губы садовника на миг кривятся в странной усмешке.

— Значит, вот как это кончится… Но это выход. Кем бы ты ни была, киса, спасибо, что пришла.

И он шагнул вниз.

— Ты чем думала?!

— Элле, я не заставляла вас идти со мной…

— Вот именно! Ты чуть не попёрлась одна — ладно, с тем недоразумением — в объятия разожравшегося до опупения скархла. И ради чего? Ради этого?!

Поворачиваемся, смотрим на садовника. Тот реагирует как-то мирно: себя руками обхватил, вдыхает ночной воздух, глядит на нас с любопытством эдаким меланхоличным, почти исследовательским. Не дождавшись от него реакции, снова смотрим друг на друга.

— Я спас пророка! Ты в это только вдумайся! — возмущается демон, — Да это почти неприлично! Мы, чтоб ты знала, идеологические противники!

— Вы будете нечасто видеться, — обещаю, — Я уже выпросила у дома для него отдельный вход. Пожалуйста, элле!

Смотрю снизу вверх человеческими глазами, ткань платья мну. Он рукой лицо прикрывает, бормочет что-то на древнем наречии. Не смею хозяина торопить, стою, жду, наблюдаю издали за тревожными огнями в воздухе: крыша правого крыла дома скорби, где мы прислугу нанимали, просела, и служащие контроля вместе с пожарными да магами уже начали разбирать завалы.

— Извините, — вежливо вклинивается садовник, обращаясь ко мне, — Не мне, конечно, предъявлять претензии, но… а почему у вас крыльев нет? Вроде бы ведь должны быть, белые.

Моргаю. Не, если сорвать печать, то у меня при желании вполне себе будут крылья, крапчатые, соколиные, но…

— А почему обязательно белые?

— Ну, как бы… вроде как, вам подобные в легендах белокрылыми описаны…

И тут Мэрдо как захохочет.

— Эй, богоизбранный, — сквозь смех выговаривает, — Это что же, ты думаешь, что умер?

И тут я и сама поняла и рассмеялась. А ведь правда, как это все для бедного парня выглядит — он лежал себе в больнице, с катушек съезжал потихонечку под чутким присмотром скархла, и тут — пробуждение, прыжок в окно, во время которого я его подхватила неловко, потому башкой стукнуться он успел и сознание потерял. И вот приходит он, значит, в себя, а тут мы такие прекрасные, с истинным-то зрением зрелище вообще должно быть ошеломительным, спорим о его дальнейшей судьбе. Как тут не вспомнить о основном постулате веры в Солнечного Бога: после смерти всяческого неоднозначно прожившего жизнь индивида крылатый посланник света и демон спорят, какова будет судьба души.

— Не дождешься, — говорю, — Мы по другому поводу. Нам, правда, садовник нужен. И вообще, с чего ты меня-то хоть к посланникам причислил?

— Ну, вы пытались меня спасти, и светитесь…

— Да-да, — ехидно напевает демон, — Вот этот момент меня тоже интересует, кстати. Настолько, что дома нас ждет небольшой… разговор.

Кошусь раздраженно на садовника. Вот кто ж некоторых за язык-то тянет…

— Извините, если обидел, — бормочет тот.

— Повеселил, — фыркает Мэрдо, — Нет, ну надо же… Только, парень, тебе бы по-хорошему к Незрячему в ведомство, к псам божьим: с руками оторвут.

— А можно все-таки к вам? — вопрошает наш спасенный. Я тут же делаю очень просящее лицо — вот разбежалась и отдала свою добычу Незрячему, да-да, три раза. Демон вздохнул, словно смиряясь с неизбежным:

— Ладно, идёмте домой, там разберёмся. Тебя хоть как зовут, парень?

— Акэль.

— Надо же, прям как покойного маркиза Эльдаро.

— Да.

— Тоже, говорят, худощавый, узколицый, темноволосый и синеглазый.

— Да, бывают такие совпадения.

— Ладно, — говорит Мэрдо, вздыхая страдальчески, — Работай! Зато такой прислуги, как у меня, точно ни у кого не будет!

А я иду следом за ними и, так сказать, осмысливаю. Это я, получается, не кого-то там, а наследника знатной фамилии похитила?..

— Ну, и куда ты собралась?

— Я схожу, приготовлю вам поесть, элле, и вообще, работы столько — ай-ай-ай!

— Это подождет. Сначала мы поговорим!

— Ах, элле, может, не сейчас? После того ужасного зрелища у меня психологическая травма.

— О, так ты из-за психологической травмы по потолку бегала, как при экзорцизме? А я-то думал…

— Это все от стресса, элле.

— Ага, — Мэрдо вздохнул и жестко продолжил, — Сядь. Иначе усажу!

Я глазки долу опустила, а после подняла — спокойные такие, равнодушные.

— Грозный какой, — говорю, — Уже боюсь.

Демон усмехнулся.

— Наглая.

— Ну так, пусти нечисть в огород, как говорится…

— Да, вот об этом. До сей поры я был свято уверен, что ты — оборотень, и твой маленький секрет казался даже милым, потому я великодушно позволял тебе его от меня хранить. А вот теперь я чувствую себя дураком. Знаешь ли, неприятное ощущение, непривычное. Так и хочется…

— Ещё кого-нибудь съесть? — вопрошаю ехидно, — Вам пора на диету, да и я не особо вкусная. А насчет остального… я — тятин эксперимент. Точнее сказать, настоящая хозяйка этого тела… как бы так сказать…

— Ты её уничтожила? — мягко спросил демон, — Вы поменялись местами? Ты же понимаешь, меня не напугать такой историей.

— Нет, мы ничего не делали с ней без согласия, — говорю грустно, — Но кое-что плохое с ней сделали другие люди. Она от этого ушла в себя и ни на что не реагировала, и тогда её продали тяте на эксперименты. Но мне, вроде как, удалось её утешить. Жить она не хотела, а я — да.

— Значит, добровольный обмен…

— Всё так, элле.

— Большая редкость, — кивнул Мэрдо задумчиво, — И это плавно подводит нас к весьма интересному вопросу. Кем ты была до того, как заняла человеческое тело.

Я осмотрелась. Ну, на всякий случай окошко недалеко…

— Гость-гость-гость, — на разные голоса застрекотали домовые.

— Никого нет дома! — рыкнул демон.

— Это Незрячий, хозяин!