Три кота на чердаке, или служанка в проклятом доме

Глава 12 О куклах-марионетках и чужих страхах

Я проснулась, но долго не решалась открыть глаза, не понимая — где же я? На чердаке, у тяти или там, в полузабытом белокаменном храме? Запах благовоний, журчание воды и тяжелое чёрное крыло, проидавившее сверху плотным одеялом, говорили в пользу последнего, но… Как любил говаривать тятя в таких случаях, сколько реальность не отрицай, иметь с ней дело все равно придётся. Так и тут — поморгав, я распахнула глаза и уставилась в другие, звериные, сияющие искренней теплотой. Чёрное крыло, ласкавшее мне кожу чёрными перьями, прижало меня ещё ближе к знакомому по той, давней памяти телу.

— Доброе утро, — сказал Тари тихо, — Я и не надеялся, что ты ещё хоть когда-нибудь проснёшься в моих объятиях.

Молчу. Что тут скажешь? Кошусь на свой чердак, изменённый в очередной раз — тут тебе и плющ, и журчащий фонтан, и мрамор пола, и магические письмена на стенах. Точная копия той самой комнатки под крышей храма, где мы находили себе приют, устав от чужих глаз, тяжести ответственности и полётов; той самой, где мы впервые были вместе.

— Я хотел, чтобы ты вспомнила, — говорил он тихо, — По глазам вижу — получилось. Знаешь, за эти воспоминания я цеплялся там, во тьме, где все иначе. Перерождение — штука крайне неприятная, и бывали моменты, когда я совершенно забывал, кто я, кем был и кем должен стать… Это было похоже на бесконечную агонию, и в моменты просветления я иногда радовался, что ты не пошла за мной. И к Наместнику явился по первому зову, надеясь, что здесь прошло не слишком много времени, что ты выжила, но сначала казалось — ошибся. Но это, правда, ты…

— Уже нет, — улыбаюсь чуть печально, — Слишком много жизней прожито и дорог пройдено, чтобы остаться той же. Но, кем бы я ни была в итоге, я с тобой.

Он улыбнулся и явно вознамерился повторить наши ночные подвиги, но я только фыркнула и ловко выползла из-под демонова крыла.

— Нечего меня совращать, — говорю, — У меня, между прочим, хозяин не кормленный и на учёбу не собранный.

— Издеваешься?

— Только если немного. Но вообще, если хочешь, ты можешь пойти со мной на кухню и там вероломно поприставать — так и быть, сильно сопротивляться не буду. К слову о сопротивлении… Скажи-ка мне, Тари: делает ли кто-нибудь в этом городе особые музыкальные инструменты вроде того, что ты когда-то подарил пёстрому дудочнику? Думаю, нам нужна, скажем так… необычная скрипка.

— Ты хочешь?.. — о, как глаза загорелись.

Небрежно пожимаю плечами:

— Глупо было бы не использовать то, что у нас и так есть, верно? Ноэль — идеальный кондидат на роль Уводящей, она и так многое может, нам только нужно её немного подтолкнуть…

Тари усмехнулся:

— Что же, есть в городе один такой, Мастер. Мне к нему хода нет, а вот на тебе никаких запретов не висит. Я давно сделал тебя незаметной для псов, так что…

— Вот и отлично. Объясни мне, как к нему пройти!..

— Что бы вам ни было надо, у меня этого нет!

— Я хотела бы что-то купить у вас!

— А я не намерен никому ничего продавать!

— И зачем вы тогда содержите лавку?

— У нас страна свободных дельцов, милочка! И, коль скоро я хочу держать магазин и ничего в нём не продавать — это моё право, как гражданина этого Свободного Города!

Вздыхаю и с раздражением гляжу на запертую дверь тёмной лавки старьевщика, захламлённой, как рабочий стол безумного колдуна (уж я-то знаю, о чём говорю!). Отступать нельзя, потому, раздраженно хмыкнув и коротко осмотревшись, прорисовываю на стекле несколько слов из древнего языка. Звон колокольчика — и дверь приветственно распахнулась передо мной.

— С этого и нужно было начинать, юная особа, — в голосе, звучавшем словно бы отовсюду — раздражение, — К чему вести бессмысленные диалоги, когда можно просто войти?

— Есть вежливость…

— Я тебя умоляю! Ещё поговори про этикет и правила приличия, которые придумали люди, чтобы красиво сказать что-то вроде "Я пришёл тебя убивать" или "Я тебя ненавижу". Право, ты юна, но не настолько же! Вполне застала времена, когда приличным было обнаружить чей-то скальп на столе у друга и похвалить за то, как хорошо он выделан.

Застываю и хмурюсь. Только сейчас до меня доходит, что я не могу определить природу Голоса. Стар он или молод, женщине принадлежит или мужчине? Коротко оглядываюсь и понимаю, что Бонни застыл безжизненно в нескольких шагах от сткелянной двери, созерцая стоящий на полочке стеклянный шарик с бесконечно падающими в нём снежинками.

— Оставь — он видит свой вариант нашей встречи, приемлемый для посторонних. Я, знаешь ли, люблю приватность. А ты не стой, проходи дальше — если уж взломала дверь, нет смысла топтаться на пороге!

Усмехаюсь и — иду. А что ещё остается? Некоторые мысли по поводу личности Мастера уже появились — абсурдные, как почти любая правда, но… почему бы и нет? Ступаю по мягкому ворсу невесть откуда взявшегося ковра, а мимо мелькают бесконечные стеллажи, и чем дальше углубляюсь в казавшийся крошечным магазин, тем более странные вещи там можно разглядеть: россыпь крошечных звёзд в банке, кукольные лица, не забывающие оперативно моргать, цветы под стеклянными колпаками, походя успевающие расцвести и увянуть, пирамидки, возводимые крошечными смешными человечками, вода в стакане, эпизодически крамольно обращающаяся огнём… Кто знает, что ещё я успела бы выхватить взглядом, но мы уже очутились в комнатке, столь переполненной книгами и всяческими совершенно непонятными даже мне приборами, что места оставалось чуть — для столика на двоих, освещённого волшебным светильником неясной мне природы.

— Садись, — предлагает голос, — У меня ныне весьма неплохой чай… Вспомнить бы только, где именно!

Слушаюсь, отчаянно стараясь не задеть сваленную за спинкой кресла гору бумаг, заставших, судя по виду, очень разные времена и эпохи.

— А вы мне не составите компанию? — вопрошаю, потому что в таких вот обстоятельствах все, что остается — наглеть.

Смешок.

— Ну разумеется! Это почти преступление — пить мой чай в одиночестве. Вот сейчас, протиснусь… ох уж этот творческий беспорядок…

Он вошёл, но, как водится с существами вроде него, не понять — ни во что одет, ни как выглядит, ни какого возраста и пола; текучий, изменчивый и непостоянный в своем обличьи, он извернулся, огибая одну из наиболее впечатляющих бумажных гор, и предовольно установил на столик поднос со звякнувшими чашками. В воздухе пополыл аромат чего-то знакомого, родного: костров, степей, свободы, пряностей и сладостей, а ещё — курений оракулов, благовоний, железа и крови.

— Чудный чай, — говорю с усмешкой.

— Благодарю! Я так и знал, что тебе придётся по вкусу именно этот вариант. А обо всем остальном… Почему ты пришла сюда?

— Полагаю, вам это прекрасно известно, но озвучу — мне нужна скрипка.

— Скрипка… милочка, не разочаровывай меня: причина и цель — вещи зачастую не только разные, до и диаметрально противоположные. Итак, вопрос был в другом, и попробуем-ка мы ещё раз. Почему ты здесь?

Улыбаюсь чуть вымученно и отхлёбываю напиток — от него где-то в глубине расползается самое настоящее спокойствие.

— Я не вижу другого выхода для себя, — отвечаю в конечном итоге, — Этот вариант плох, но все другие — ещё хуже, а порой просто невыносимы.

— Вот как… я уж боялся патетичных воплей о какой-нибудь милой глупости вроде "вечной любви".

— О ней не кричат, верно? По крайней мере, когда она есть, — улыбаюсь сардонически, вспоминая своё пробуждение, — А так — любовь, конечно. Куда без неё? Но не только в этом причина. Вы вообще знаете, что именно замыслил Незрячий? Он безумен!

— Безумие — как много в этом слове. В кого не плюнь, везде психи — даже к ответу привать некого!.. А Незрячий просто запутался; бедный ребёнок, так и не научившийся бороться с собственным страхом. Но мне-то какое до этого дело?

— Но он действует от вашего имени! Ну, в том числе от вашего. Значит, вы в некоторой мере в ответе за это!

— Детка, кто только в доброй сотне миров не действует от моего имени. Уж ты-то должна знать, что к большей части их художеств я не имею ни малейшего отношения и отвечать за них ни перед кем не намерен. У меня такой проект интересный сейчас в работе, ты не поверишь! Мир, населённый пляшущими куклами-марионетками, полагающими, что они — живые. Разве не очаровательно?

— Весьма. Но что будет с этим городом?

— Ровно то, чего он заслуживает. Ну, положим, уничтожит этот бедный мальчик одно из Сердец, питающих магией мир, ну случится карманный конец света — право, почему это должно волновать меня?

Я подвисла. Ну, вообще, если задуматься, то вопрос справедливый, но…

— Но почему это так тревожит тебя? — в призрачном голосе отчетливо слышна ирония, — Зачем просить у меня скрипку, когда можно умолять о свободе? Покинь город — тогда и Незрячий, и Аштарити потеряют главную фигуру в их игре. Ты ведь не глупа и понимаешь, зачем нужна каждому из них, верно?

— А могли бы вы освободить Аштарити от контракта? — тут же хватаюсь за шанс, — Вы ведь можете!

— С чего бы мне нарушать мною же установленные правила? Так игра становится бессмысленной, ты не думаешь? Он сам согласился быть одной из фигур, принял условия, когда мог бы отказаться.

— И умереть! — почти кричу.

— Такая взрослая девочка, прожила столько разных жизней — и веришь в смерть?.. Какая, право, глупость. Ты же вот сделала иной выбор, и что? Сидишь предо мной, пьёшь чай, пытаешься доказать мне очевидные вещи. Неплохая карьера для давно и безнадёжно мёртвого.

И правда, глупо как-то. Вздохнув, смущенно отвожу глаза и некоторое время молчу, отдавая должное напитку.

— Я не стану в это вмешиваться, — говорит между тем хозяин лавки, — Но ты можешь, почему нет? Пришло время развязать этот узел, именно затем я и привёл тебя к дверям его дома.

Глаза у меня, наверное, становятся большие — чисто пара блюдец. Смотрю ошеломленно, рот открываю беззвучно — просто не могу поверить в услышанное.

— Вы?..

— Ох, ну к чему такое изумление? Я, разумеется. Замкнуть кольцо, дать каждому шанс сделать какой-то выбор — так существа вроде меня должны поступать в таких случаях, верно? Это придает игре смысл — право выбора.

— Но демонам вы его не оставили, — говорю насмешливо и почти зло, — Они не могут ни любить, ни выбирать.

— Вот как… Это уже любопытно. Значит, не веришь, что твой демон любит тебя?

— Нет, конечно, — даже фыркаю от абсурдности этой идеи, — Он жаждет свободы, а я — ключ от клетки. Отсюда и растут ноги у всех этих попыток вспомнить прошлое и замылить глаза. Глупость, на самом деле: будто я не помогла бы ему просто так, даже будь он… честнее.

— Вот как… И, понимая, что он манипулирует тобой, ты все равно пытаешься его спасти?

Теперь моя очередь смотреть на Мастера, как на глупца.

— Разумеется, — говорю раздраженно, — То, что я чувствую к нему, в простые слова не помещается — слишком много всего между нами. Верно одно — я не могу позволить Тари быть чьей-то куклой, потому что свобода — наша единственная драгоценность, без которой невозможно вообще ничего, чувства в том числе.

— Вот как… Тогда ты, наверное, что-то действительно понимаешь о любви — даже при том, что ничего не знаешь о демонах и их свободе. Итак… после всего сказанного, тебе все ещё нужна скрипка?

— Определённо.

— Что же, быть посему. Значит, слушай: есть три дара — для твоих спутников, а все, что нужно тебе, у тебя есть и так, лишь не забывай три простые вещи. Первое: любой страх стремится уничтожить своего владельца. Второе: то, чего страстно хочет отец, может быть пугающим бременем для его сына. Третье: горе колдунам, которые, творя ритуалы, упорно не желают понимать их истинный смысл. Вот и все, девочка. А теперь прости мою бесцеремонность, но у кукол-марионеток спутались нити, а в такой же лавке в другой вселенной посетитель. Так что, удачи!

Миг — и я обнаруживаю себя на улице, непонимающе хлопающей глазами. Лавка все так же закрыта, Бонни переминается с ноги на ногу рядом, а спину мне оттягивает вес футляра, да и сумка стала тяжелее.

— Ну, вот и поговорили, — бормочу. Отчаянно хочется рассмотреть дары Мастера, но при Бонни делать этого не хочется — что-то мне подсказывает, что Тари о них совсем не в курсе. Могут же и у меня быть маленькие секретики? Между тем, в голове роятся мысли. Страх Незрячего, говорите… Что же, господин добрый доктор, похоже, нам с вами надо увидеться вновь!

— Господин директор.

— Госпожа служанка… право, у меня нечто вроде дежавю. Кажется, подобное уже было?

— Вполне вероятно. Я смотрю, у вас новый кабинет?

— В другом наметился капитальный ремонт, знаете ли. Плановый снос стен и потолков, а также прочие сопутствующие радости… Но я как-то даже не ожидал вас увидеть вновь.

— Правда? А мне казалось, что совершенно наоборот, — усмехаюсь. На дворе день, и скархл поразительно благообразен в своем человечьем обличьи: сидит в новеньком креслице, перекладывает бумажечки и смотрит на меня с эдаким типичным профессиональным интересом. Я не отстаю — улыбаюсь ему в ответ, оставив Бонни в холле (а было это, можете поверить, ой как непросто).

— С чего вы взяли? Я и прошлый ваш визит смутно помню, госпожа служанка, что уж говорить о каких-то тайных целях!

— Вот именно. Вы позволили демону уничтожить вашу память, чтобы не рассказывать хозяину о собственном предательстве. Неужели это правда? Неужели всякий страх рано или поздно восстает против собственного создателя?

— Все мы рано или поздно восстаем против собственных создателей, госпожа служанка; такова природа любого разумного существа. На этом принципе, если хотите, прогресс строится. А со страхами вообще интересное дело, ибо они — самая могущественная сила во вселенной!

Улыбаюсь вежливо, ибо после знакомства с тем же Мастером подобные притязания даже звучат глупо. Но, с другой стороны, по-настоящему навредить скархлу не смог даже Тари, что уже говорит о многом. Все же, Незрячий — поразительно могущественный колдун, и страх у него вышел под стать, такой же хитрый, сильный и своенравный. Даже смешно немного: неужто Светоч и правда думал, что сможет эту тварь полноценно контролировать? Впрочем, мне-то от этого лучше, не хуже.

— Зачем вы отдали Акэля?

— Отдал? Полагаю, я сражался за него, как было приказано.

— Бросьте! Вы позволили мне его увидеть, догадываясь, чем это кончится.

— Догадки — не преступление и не доказательство, как любит говорить в сходных ситуациях мой создатель, — смеётся господин директор, и я вдруг понимаю, что он стал намного сильнее с нашей прошлой встречи. Едва ли у него стало настолько больше пациентов, а значит…

— Он боится Акэля, — шепчу потрясенно, — Ты подстроил его побег, чтобы страха стало ещё больше!

— Какие интересные фантазии, прямо клиническая картина, — смеётся, — Не могу подтвердить, что вы правы — не позволено. Скажу лишь, что у вас удивительно светлый ум!

Дома, схоронившись для верности в кладовке и заперевшись письменами неосязаемости и невидимости, рассматриваю дары Мастера. Скрипка дивно хороша даже на мой взгляд: есть что-то в простоте линий её чёрного корпуса, в натянутости струн, будто бы тихо звенящих, в простой скромной надписи на древнем языке, которую можно перевести как "Искусство — это Я". Даже не будучи Пророком, легко предрекаю, что Ноэль будет в восторге от подобного дара.

Вторым подарком была печать — тяжеленная, канцелярская, из тех, что делают на заказ для важных чиновников из всяких там серьёзных ведомств с зубодробительными названиями. Открываю её осторожно, чтобы посмотреть, откуда конкретно эта, и с любопытством наблюдаю, как одно тиснение сменяет другое: секретариат Наместника, контроль, магический контроль… Усмехаюсь, читая на ручке скромненькое "Тщета — это Я". Кажется, для Легиона подарочек! Этот наверняка порадуется, охальник многоголосый.

На третий дар смотрю долго, задумчиво, даже не зная, что чувствовать и думать по этому поводу. Белая полоска ткани, легкая и почти небрежная, тяжестью лежит на ладони. Изнутри подлым ядом змеится надпись: "Истина — это Я". И почему-то я точно знаю, что ровнёхонько такая же повязка украшает лицо Незрячего — получается, уже бывшего. Всплыли в памяти слова Мастера: "То, чего страстно хочет отец, может быть пугающим бременем для его сына". Качаю головой и снова ошеломленно смотрю на повязку. Да не может этого быть, правда ведь? Хотя…

Ох, Акэль. Нам с тобой предстоит очень, очень длинный разговор! Неприятный для нас обоих, но так уж случилось: Предназначение в целом не особенно добро к нам двоим, но куда же мы без него?

Иду по дому, после таких вот несрастух напрочь забыв и про собственную невидимость, и про обязанности — мне нужно поговорить с Ноэль. Нервно хихикаю — может, стоило бы называть её Искусством? И кто тогда у нас я? Отчего-то вместо всяческих пафосных терминов в голову лезет всякая ерунда. Ну правда, кто я? Нелепица? Придурь? С меня бы сталось, пожалуй…

— А уверены ли мы в её лояльности? — хоровой говор Легиона слышу краем уха и замираю, стоя у кабинета Тари. И понимаю ведь, что лучше мне этого не знать, но все равно подхожу поближе, замирая у двери.

— Абсолютно, — узнаю этот ядовитый тон — сколько раз слыхала его во время наших давних споров! — У нас с ней, видишь ли, любовь.

Легион мерзко хихикает.

— Изволь быть милее, хозяин — до тех пор, пока ключик не провернётся в замке. Твоя питомица не столь проста, как можно о ней подумать с первого взгляда.

— Не помню, чтобы я спрашивал твоего совета, — усмехается Тари, — Мы с Ишей были знакомы ещё тогда, когда в этом городе не было ни кирпичика, а над сердцем степей высился наш общий храм. Даже чувствую себя дураком из-за того, что не узнал её сразу: какое обличье ни принимай, остается собой — легкомысленным весенним дождем, восточным ветром, полуночной зарёй. Ею… просто управлять, потому что я легко могу предсказать её порывы.

— Не забывайте, что на кону, хозяин, — шелестят голоса.

— Разумеется. Свобода, — даже отсюда слышу, как горчит слово у него на языке. Ох, милый… Если ты хорошо знаешь меня, отчего думаешь, что мне о тебе ведомо меньше? Ты — хитрость, засуха, полуденный зной, западный ветер. Как бы ни изменила тебя Бездна, неужто думаешь, что я могу не отличить правду ото лжи, не понять, что тобой движет?

— Если вы освободитесь, станете величайшим из Императоров! — воркует Тщета. Усмехаюсь и решительно иду прочь — отдам печать потом, без свидетелей — не стоит этим великим заговорщикам знать, что я их слышала. Даже смешно, какими хитрыми себя полагают демоны — и как часто обманывают сами себя! Так уж вышло, что у каждого из нас здесь своя игра: предсказуемо, не зря ведь Император Запада — покровитель лжецов. Но зачем было врать мне, Тари?.. Неужели правда, после всего, я не заслужила правды? Вздыхаю и качаю головой. И вот ведь не услышала же ничего нового, все это знала и раньше. Почему же тогда больно?

Да уж, непросто быть человеком. Как ни крути, а тятины книжки не лгут: в эмоциональном плане люди ужасно непоследовательны. Но я… я подарю тебе свободу, Тари.

Потому что ты важнее всех — сейчас и тогда. Так бывает.