Террикон

Явно экспериментальная крипи пьеса

Место:

Мрачный город, сокрытый от глаз людских, с ударением на первые две буквы, под названием – Тоговка.

Действующие лица:

Жидкин – обстоятельствами крещенный, случайно первый;

Ночной сторож, охранник – жалкий человек, минутный герой;

Отшельник Сутулыч – шахтер-пророк, уничтожитель водки и остервеневший, возбуждающийся от одной мысли про безумие старец;

Ткач, Прядильщик – он же Бог поневоле, он же незримый Бог присутствующий на протяжении всей истории, он же названный Бог, он же неназванный Бог, он же лже-Бог, он же лже-Бог понарошку;

Цимбалюк – без восклицательного знака, а точнее, с ампутированным восклицательным знаком в конце. Герой. Заложник. Вечный враг Прядильщика, анти-Ткач. Его неизбежность, горящий фитиль истории;

Петух Лидочка – опущенный, вечная Лидочка, фоновый персонаж недостойный отдельной линии, «запомоенный» авторитет, властелин анусов, агрессивная параша, мымра и просто злой человек (с маленькой буквы);

Лже-Ветеран – он же засаленный старичок и просто отчаянный «орденоносец»;

Покойный мститель – радиоактивный мент, мастер кувырков, гроза мести, лучший друг насилия;

Юная вдова с хрупким мировоззрением – любительница грязных плотских утех, жеманная предательница;

Виталий Витальевич – исконный, былинный и чуждый сомнению. Наставление и совесть для заблудших душ;

Мазвов – оскотинившийся подлец, безответственное и безнравственное, не убитое горем существо. Когда-то был человеком.

Действие первое.

В месте, где заканчиваются железнодорожные рельсы, ползет ленивый туман. И город там спит, и люди там спят.

Жидкин: (Абортированными слогами мычит), просыпается в стоке обвалочного цеха. (Утробно плачет). Снаружи весь в потеках крови, обрезках кожи, какой-то будто теплой слизи и неоднородной мясной грязи. (Мычит), пытается понять кто он и что это все такое. Еще минуту назад, его не существовало. (Ползет), делает это извиваясь, страшными сокращениями, будто выплюнутый наружу желудок, собравшийся переварить весь необъятными мир вокруг себя разом. На пути помещение с списанным оборудованием, непригодной техникой и станками с других предприятий. В окружении огромных конструкций, грубых механизмов и завитых, странных форм, через первые представления об окружающей действительности – формируется его сознание. Жидкин – внешне мужчина сорока лет, крепкого телосложения, с глазами юного, невинного человека, который буквально вчера наблюдал за какой-то другой, уютной, забытой жизнью. Пока Жидкин полз и тайно рождался на этот свет, тело его облепляла разбросанная солома и окурки. (Выражения неоднозначных ощущений, подавление порывов). Он впервые что-то чувствовал. Это странно на него подействовало и заставило ползти дальше. К месту, где было пятно лунного света. Неживой свет предательски ссал и плевал на Жидкина сверху, холодной дождевой водой. С пробитой крыши вместе с лунным светом и дождем, внутрь беспомощно подвывая попадал холодный ветер. (Ежится, дрожит), сгребает народными, базарными охапками сено, землю и откуда-то перья. Пытается укрыться от ужасного холода. Лепит себе из этого подобие одежды. Грязевую плоть. После долгого копания, забивается в угол перевернутого, покосившегося тракторного прицепа. Видит стертые следы некогда отчетливых инвентаризационных номеров и засаленные пятна, где была ночлежка бездомных собак. Занимает ее, зачем-то рычит. Так-как слова в голове Жидкина полностью отсутствовали, вопросы, которые сами собою зрели в его голове, были всецело бесформенны. Одни напоминали боль, другие голод. Все что он видел, прибывало абсолютно «само в себе». То место, где в его сознании образовывались вопросы, довольно быстро стало всасывающей пустотой, да и сам разум его находился не в области головы, а непосредственно внутри живота. Совсем скоро Жидки понял, что непрекращающийся вой на забойном цехе, был чем-то внешним. (С тревогой и сомнением), Жидкин ползет туда. Свет, игра теней от бесформенных туш, движущихся на крюках, кровь и ругань мужиков, напугали его. (Пятится) бежит обратно под перевернутый прицеп и вновь забивается в угол. Подобная комбинация образов, суммарно, в его разуме породила воронку, по которой в дальнейшем стремительно формируясь, неслось беззащитное сознание Жидкина. Агрессивный внешний мир менял дни и ночи. Первые дни, жуткие, бесконечные, без понятия о времени, Жидкин проводил в слепом забвении, под уютным прицепом. Он полностью прятал его от внешнего мира и давал ощущении материнской заботы. Лишь пару раз за это время, когда враждебный свет уходил, Жидкин выползал наружу, попить грязной ржавой воды из размытого места под пробитой крышей. (Желудок урчит), чувство голода в конечном итоге одолевает Жидкина и тогда он, под покровом ночи, пробирается на нерабочий цех по переработке отходов. (Навострятся, вслушивается, учащенно дышит), образовавшийся, неясный страх все сделал за Жидкина. Схватив первую попавшуюся коровью кость со следами мяса, на четвереньках Жидкин пополз обратно. (Жадно глодает), ест Жидкин дико и страшно, и все никак не может насытиться. Потребность делает все сама за себя, лишь изредка желтая непрогрызаемая кость, вызывает в нем волну бесформенной печали и разочарования.

Ночной сторож: (Слышит шум, подпрыгивает на месте), по-детски, будто сейчас начнут ругать взрослые, откидывает от себя только подкуренную сигарету и срывается с места. Забегает в темные помещения нерабочих цехов и долго светит по сторонам фонарем, не иначе как проводя ритуальную, узко «охранническую службу», «кропя» все что можно светом, так словно это избавит дальнейшее бытие помещения от возможной угрозы.

Жидкин: (Затаившись дрожит), вслушивается в треск рации, всматривается в свет фонаря, испытывает тревогу. Неведомое желание постичь, завладевает Жидкиным и он принимается ползти в сторону ночного сторожа.

Ночной сторож: (Испуганно присматривается), невооруженный ничем, толстый, неаккуратно одетый, старший сторож ночной смены (вы не поверите, был еще и младший), который накануне весь день в гараже перекладывал ненужный хлам, накопленный годами ненужной жизни, завизжал. К такому судьба его не готовила. В свете фонаря он увидел нечто грязное, отдаленно напоминающее человека. Существо это ползет в его сторону, оставляя позади себя неоднородные куски коричневого мяса. От кусков этих поднимается пар и, кажется, словно они таят на глазах. (Задыхаясь), старший сторож ночной смены понимает, что никакого коричневого мяса вокруг нет. Он всего на секунду встретился взглядом с глазами этого дикого, пользующегося четырьмя конечностями для передвижения существом. Засмотрелся внутрь его маслянисто черных бездн, увидел себя там. В отражении. Где он тонет в живой, обретающей форму грязи. Как оттуда-то что-то смотрело на него, насмехалось над всей его душой, над его проблемами и волевыми решениями. А за всем этим, как виденье застывшее на глазу покойника, был он, только уже будто другой, пока живая, тянущаяся к свету мерзость, снаружи ползла к его дрожащим ногам. Запущенное тело старшего сторожа ночной смены, не привыкшее к таким объемам адреналина, непроизвольно начало скручиваться, словно желая принять среднюю форму между позицией для опорожнения кишечника и позой эмбриона

Жидкин: Осознавший в себе лишь одно желание - прикоснуться к чему-то живому, уловил эхо вибраций страха ночного сторожа и от этого, перестал понимать вообще что-либо. Одурманенный таким обилием чего-то непонятного, он начал обретать намерение, сформировавшееся в его голове через образ света, за которым таится тайна. И не такая тайна, на которую воздействует внешний мир, а тайна сама в себе. Ту которую можно схватить и владеть ей, наделяя ее любым свойством. Именно эта тайна и была ему нужна. Именно этот застывший в уме образ, заставлял его ползти за несущимся со всех ног старшим сторожем ночной смены.

Ночной сторож: после долгой, но очень медленной погони, старший сторож ночной смены наконец вылетает наружу. (Выпученные глаза, как блохи носятся по сторонам), крики о помощи звучат полоумно, как оскорбления с сексуальным подтекстом. Добежав до проходной, старший сторож ночной смены зовет на помощь. Увидев его, скупо заполнявший кроссворд дежурный, выбежал на улицу, и пригнувшись, будто считая главной угрозой падение самого неба, принялся быстро идти.

Жидкин: (Тревожно), осознает, что тот образ, которым он хотел завладеть всего минуту назад, трансформировался во что-то враждебное и не целое, идущее в его сторону, понял, что нужно спрятаться. Побежав обратно, он начала блуждать в сложных коридорах и помещениях. Дорога назад, под уютный прицеп была утеряна. Враждебных голосов становилось все больше. Жидкин бежал. В одном из помещений, он увидел гигантский слив для отходов и крови, похожий на тот, из которого он появился ранее. Сообразив, что не остается ничего другого, под угрозой окружения, Жидкин решил прыгать. Отодвинув металлическую решетку, он сделал шаг и провалился в холодную тьму.

Действие второе.

Жидкин: падет, плывет, летит. Его путешествия из горизонтальной плоскости, переходит в вертикальную. Через минуту, Жидкин и без того ничего не понимавший, в своем малом, не богатом на образы развитии, откатился обратно. До той самой точки, как впервые себя осознал. Вспомнив мокрую темноту, которая до этого была всем. Вода продолжала стремительно уносить тело Жидкина, по сложной системе гигантских дореволюционных канализаций. (Куда-то вверх), Жидкин тянет руку, и норовит придушить хоть что-то. Ему не хватает воздуха, и он начинает тонуть. Ему вроде пора, но он еще не готов. За шумной темнотой показывается свет. Тело Жидкина, с потоком грязных отходов падает в воду. Настает тишина. Легкое течение прибивает его измученное существо к берегу, к куче пустых бутылок, пакетов и стеблей. Жидкин лежал на берегу небольшого технического водоема, который находился в глубине балки, откуда открывался прекрасный вид на скотобойный завод города Тоговка. Завод, построенный еще в девятнадцатом веке, старинный, некогда снабжавший всю Луганскую область мясом. На фоне восходящего на горизонте солнца, было видно, как высоко он находится в отношении остального города. Величественный, чудовищно большой и грязный. Окруженный темными и жуткими посадками, с которых словно что-то наблюдало за каждой душой в этом маленьком городе. (Закрывает глаза), Жидкин представляет себе свет фонаря, ту тайну к которой он почти прикоснулся. Он не мог забыть то ощущение, которое полностью перевернуло его мир. Ему нужно было поглотить все. И свет, и то, что было за ним. Совсем рядом, на таком же загаженном берегу, группа тихих рыбаков, внимательно наблюдала за поведением Жидкина, который будто коченел в человека.

Отшельник Сутулыч: По традиции, каждый четверг нового месяца, местные рыбаки приносили свой первый улов обезумевшему отшельнику Сутулычу. В 1973 году, Сутулыч, будучи молодым забойщиком, попал под страшный завал на шахте, где под землей пробыл трое суток. Сутулыча многие считали живым мертвецом и сторонились его. В том завале с ним произошло немыслимое – он надышался неизвестного газа, который хранился там миллионы лет в одном из пластов. Этот газ открыл его дар. С той поры, он, выпивши огромное количество водки, может проваливаться в бесцветную пустоту, на границу которой он бросает рыбацкий улов и считывает расходящиеся от него волны. Не всегда это бывает рыба, так было и перед страшной аварией на Чернобыльской АЭС, в 1986 году, когда молодой, только закончивший школу офицеров парень, приехавший в Тоговку, выловил солдатский противогаз. Он был честен перед законом и грезил о идеальной жизни милиционера, с хорошей службой, верной супругой и послушными детьми. Будучи человеком высших нравов, он без колебаний исполнил свой долг и отправился добровольцем в Чернобыль, женившись перед этим на тоговоской девушке с хрупким мировоззрением. Долг был выполнен. Вскоре, все его информационное влияние свелось до фамилии в списке погибших и казенного места в едущем с гробами поезде.

Юная вдова с хрупким мировоззрением: (Возбужденно радуется), после осознания такого резкого поворота судьбы, испытала первое и далеко не последнее «оживотнивающее» чувство. Будто обезумев, она побежал в бар, который славился своей тюремной и недалекой публикой. Непонятным и загадочным, для многих показалось, что молодая и красивая девушка просит, чтоб ее обоссали, отмыв от близости с уже погибшим ментом. И после долгого, мерзкого и полного тюремных унижений группового секса, она наконец, оставляя за собой след от мочи, словно роспись в «ЗАГСЕ», смогла уйти под ручку с местным опущенным авторитетом, петухом Лидочкой. Но планам об уродливой семье и счастливой жизни не суждено было сбыться.

Покойный мститель: (Треск счетчиков Гейгера), воплотится планам Юной вдовы с хрупким мировоззрением в жизнь не дал ее некогда живой, а ныне восставший из мертвых муж. Словно с экрана шипящего помехами телевизора, вышел восставший из мертвых, маслянисто белый, сопровождаемый треском счетчиков Гейгера, недавно погибший молодой муж. Пусть короткий, но отдых на том свете, пошел ему на пользу. Теперь он с мертвой жадностью, сбросив с себя полномочия живого офицера, решил дать волю тому, что в его идеализированном виденье будущего пришлось оставить далеко позади. Когда под множеством скучных взглядов, словно заклинание, на осеннем холодном плацу произносилась присяга. (Кувырок), конструкциям вроде «человека прямоходящего», не было места в мертвом облученном уме. Примитивными кувырками, оставляя радиоактивный аромат, мертвый муж, Покойный мститель, уничтожая отражения мира в лужах разбитых тоговских дорог, приближался к бару с дурной репутацией.

Лже-Ветеран: (Праздно шатаясь), обращает внимание на необычайно стремительное движение, ощущая при этом металлический привкус на языке и последних двух зубах. Собой был Лже-Ветеран грязен и как для человека в годах, необоснованно, по-юношески озлоблен. Застрявший в сороковых годах, являл он нечто иное, как замкнутую в себе фантазию, блуждающую в подзаборном безумии. С годами, на границах его слабеющего ума, попутно с однотипным бытом, развивалась отдельная жизнь, перемешанная с героическими песнями, фильмами и книгами. Вскоре эта жизнь стала всеобъемлющим гробом для трупа ума. Похороненный под грудой странной, совокупляющейся ложной памяти, уверовавший в свою «ветеранность» и героичность, грязный человек отпрыгнул к забору, будто готовился к этому дню всю жизнь и ощутил себя частью больших событий. Впервые, с тех пор как он вернулся с выдуманной войны. Новый ложный ум, поставив очередную свечку за упокой старому уму, дал четкую команду: «ВПЕРЕД!», и под кувырки Покойного мстителя, Лже-Ветеран двинулся вдоль покосившегося забора, словно прикрывая ему спину. (Фронтовые слезы текут по щекам), приняв гордое решение идти в атаку, в попытке воспроизвести сакральное: «УРА!», Лже-Ветеран взбудоражил местных дворовых собак, своим неестественно высоким криком.

Покойный мститель: (Гнев искажает лицо), на горизонте видна маленькая неоновая вывеска. Очередным кувырком он влетает в бар и награждает случайного, смиренно пьющего посетителя, утробной немотой, объединив его неповторимые черты лица с самым обычным поднятым на пороге кирпичом. Тем самым, наделив кирпич предметной уникальностью, и обилием внешних наблюдателей на долгое время вперед. В секунды падения, человек, который еще недавно смиренно пил и в своих похабных мыслях, в тайне от всех отрицал торжество материи над сознанием, не успел ничего осознать, как сам стал материей. Попутно, с глухим ударом, родной шансон заглушается неистовым криком: «УРА!». Такую угрозу внутри бара, уже явно каждый принял на свой счет, и вожделенная пуля не заставила себя ждать.

Лже-Ветеран: (Глаза становятся неестественно ясны), пуля влетела Лже-Ветерану в ребра, под сердце. С этим новым маленьким инородным объектом в теле, к нему вдруг пришло осознание иллюзорности природы собственной жизни. Падая, в надежде ухватиться хоть за что-то реальное, он разыграл последнюю пантомиму, для контингента, который даже слов таких никогда не слышал. Вторая пуля завершила последний бой Лже-Ветерана, пробив сухую грязную голову, и оставив на стене часть мозговых клеток, которые так правдоподобно, еще секунду назад транслировали его жизнь. Кино, концовку которого, главный герой уже не досмотрит никогда.

Покойный мститель: (Двигается словно в танце), руки умертвляют плоть. Враждебные элементы падают один за другим. В процессе насилия, Покойный мститель проходит небольшую умственную трансформацию, и начинает убивать с осмысленной, вернувшейся к жизни жадностью. Орудует руками, подобно кувалдам. В его теле циркулировала чудовищная, радиоактивная сила. Первых двух оголтелых зэков, которые бросились на него с показательно вопросительными возгласами, он убил мгновенно. Одному пополам разорвал голову, второму проломил ладонью череп. Следом бармен с маленькой засаленной кочергой. Тот еще не успел ничего понять, как уже поделился куском своей головы с близлежащим столиком, откуда в ужасе выскочила пара спившихся дам. Через мгновенье их одутловатые лица стали уже воспоминанием, о котором они теперь могли только мечтать. Каждую спившуюся даму, Покойный мститель, поднятой кочергой, сделал истинной красавицей, написав с помощью их телесного материала на стенах целую картину. Слизывающие разлитые лужи пива и дешевого вина, декоративные, опущенные, ручные петухи, обитавшие исключительно под тенью столов, в близости к уборной, навострились. Понимание животной природы побоища, заставило их поджав раздолбанные анусы, поспешно удалиться. Сопровождая свой отход жалким, поскуливаем. Насытившись расправой, Покойный мститель замер. (Скорбный лик), в течении минуты он стоит над телом Лже-Ветерана и отдает тому дань уважения. Совершенное насилие, заставило его воспрять духом, поверить в свою избранность и высшую цель. (Руки подняты над головой), Покойный мститель хочет бросить очередной вызов миру. Зеленоватое, противоречащее науке, радиоактивное свечение, окружает его бледную кожу. Он готов воскресить Лже-Ветерана. Радиоактивные руки погружаются в старую, еще теплую мертвую плоть. Чуда не происходит. Мертвый разум не смог развить мертвое намерение, за чем следовало долгое, тихое, мертвое непонимание. Сказать, что Покойный мститель помнил себя живого предельно трудно. Его нынешние представления о себе уходили далеко за пределы абсолютного насилия, они были в тех областях, где заканчивались выражаемые мысли, так как были отрицанием насилия. А его случае это становилось отрицанием отрицания. Глубинное бурление, черное пространство анти-души, что по всем законам мироздания должно было стать частью мира мертвых, перешло сюда. Покойный муж был словно глухим до собственных мыслей. И об рассуждениях о том, что этот мир стал для него загробным, а где-то там, в вагонах поезда, за гранью смерти остался мир живых, Покойному мстителю было далеко. Ему предстояло найти свою возлюбленную супругу, так вероломно предавшую его и возлюбить ее своей мертвой любовью. Водрузив на плечи остывающего Лже-Ветерана, Покойный мститель двинулся в путь, чтоб раз и навсегда упокоить свою жену. Утреннее небо, узревшее чудовищное количество небывалого ужаса, в страхе отвело от Покойного мстителя свои согревающие лучи солнца. «Светить» этому таинственному ожившему существу, оно доверило всасывающей темноте жутких тоговских посадок. Путь был не близок. Тяжесть Лже-Ветерана на плечах Покойного мстителя помогала ему хоть частично развлекать себя в дороге. Покойному мстителю было лень днем тревожить живых людей, поэтому он поспешил в глубь тоговских посадок. На горизонте уже виднелись первые квартальные высотки, за которыми следовал смрад скотобойни, и отдаленное, молчаливое присутствие двадцать третьей зоны, где торжественно, десятки лет спустя, но простираясь на все время, существовал Цимбалюк. Который пребывал в глубинной медитации, созерцая молчаливую глядь сознания. Иногда по этой глади проходила легкая рябь, и тогда Цимбалюк чувствовал, что где-то на берегу лежит Жидкин и тревогу узревших его рыбаков.

Действие третье.

Отшельник Сутулыч: (Держит стакан с водкой, задумчиво глядит на свое «водочное» отражение), накануне рыбаки ужасались. Кто-то из них выловил огромную кость. Находка эта повергла отшельника Сутулыча в припадок, сопровождаемый испускаемой из рта пеной. Пришедший в себя Сутулыч, долгое время и трусил маленькой, деформированной от завала головой и повторял: «МЫ ЗАХЛЕБНЕМСЯ В БЕЗУМИИ! КОГДА КОСТЬ СТАНЕТ В ГОРЛЕ МИРОЗДАНИЯ, ОНА ВЫПЛЮНЕТ ТОГО, ДЛЯ КОГО САМА ЖИЗНЬ ЗРЕЛИЩЕ, КАК СКОТ НА УБОЙ!». Отшельник Сутулыч кричал долго, до той поры, пока его насильно не отпоили до забвения подслащенной водкой, от которой он любил часами кружиться и отдавшись воли инерции падать, проваливаясь в беспокойный сон.

Жидкин: (Озирается по сторонам, вскакивает), его неуклюжий бег, направлен в сторону непроходимых, известных своей дурной славой тоговских посадок. Невозможно сказать, где кончались эти посадки. Еще в не совсем далекие времена индустриализации, местное руководство проложило вдоль этих посадок железную дорогу, тем самым обеспечив естественную защиту от степного ветра на длительный промежуток пути. Когда поднялся вопрос о дополнительных ветках, сокращении маршрутов и создании на том участке пути необходимой развязки, группа, ушедшая на замеры, не вернулась. Не вернулась и поисковая группа, как затем исчезла и региональная поисковая экспедиция. Стремительно обрастающая слухами новость, ушла далеко за пределы области. С началом войны, когда немцы подходили к городу, группа связистов выдвинулась вглубь тоговских посадок и также исчезла. Молчание преследовало каждое докладывающее звено. На высшем уровне было принято решение сжечь посадки. После неудачной попытки поджога, когда пламя распространилось на старый центр Тоговки, город пришлось покинуть. Началась нацистская оккупация. С позволения высшего руководства, на прослушиваемых каналах, координаты посадок обозначали как важные секретные объекты. Массированные обстрелы с артиллерии и самолетов, не заставили себя ждать и поставили точку в этой истории. Все детали вместе с бумажной волокитой, на фоне войны ушли далеко в глубины архивов. Лишь оккупировавшим город немцам теперь было неспокойно. На маленьком участке фронта, уже тогда немецкие офицеры стихийно докладывали о мистическом участке земли. Даже в зимний период тоговские посадки обладали уникальной непроглядностью. Известная тоговская скотобойня, во времена оккупации стала казармами для егерских рот, которые ни разу так и не были введены в бой. Сидя целыми днями внутри скотобойни, немецкие солдаты любили слагать свойственные войне, грустные, полные задумчивых оборотов стихи. Восславляя самые простые формы и уделяя особое внимание красоте, которая в окружении тьмы была особо ярка. Преображая тем самым бескрайние пространства в умах молодых немок, которые смиренно ждали их дома и читали эти написанные выделениями времени стихи. С свойственной немцам педантичностью, все предрассудки и суеверия местных фиксировались и дожидались своего времени. Приезда отдела «А». Оккультный интерес к этому месту быстро перерос в потенциальный. На фоне стремительно меняющейся обстановки на фронте, преданными оккультному делу остались лишь единицы. Они днем и ночью опрашивали местных, делали заметки и зарисовывали в своих блокнотах символы, что встречались с основания Тоговки на различных грубых породных залежах и камнях. В странах латинской Америке, где после разгромам на фронте им приходилось скрываться, беглые члены отдела «А», сидя в питейных заведениях, долгими вечерами, упорядочивали свои заметки. Одно время у местных стариков от взглядов на их заваленные листами столы, назревал обоснованный, добрый интерес. Но стоило им краем глаза увидеть те жуткие символы, о которых давным-давно рассказывали их предки, на место доброты приходила враждебность. Старики становились взбудораженными. Горлом воспроизводя харкающие звуковые сочетания, они набрасывали грязные тряпки на лежащие на столах листы, лишь бы те не отравляли своим видом окружающее пространство. Превозмогая дрожь, они заставляли «белокурых туристов» покинуть их деревни, провожая их давно вымершими словами на местном диалекте. Все сведения о тоговских посадках исчезали с теми, кто направлялся в их глубь. После войны Тоговка не удостоилась особого внимания, так как кроме бомбежек посадок в ней больше ничего не произошло. Лишь в бурный период «холодной войны» за город впервые вспомнили по-настоящему, организовав в его черте оружейный склад. Город стал жить странной, размеренной жизнью. Местные смирились с положением дел, а количество приезжих было настолько маленьким, что при численности в сто тысяч человек, складывалось впечатление, что проживает в нем не более пяти тысяч. Город знал и свою трагедию. В начале перестройки, все подъезды в город заблокировала группа недалеких местных бандитов, создав сеть укрепленных блокпостов и обрезав все возможные средства связи с внешним миром. Частично о существовании города знали лишь внешние наблюдатели, проезжающие на пассажирских электричках вдоль его окраин. После ряда приватизационных мероприятий, рельсы в близлежащих городах распилили на металлолом, а в современных ж\д картах, маршруты около города и вовсе не посчитали нужным упоминать. Местные одичавшие бандиты, путем взяток, запугиваний и убийств, сделали так, что весь региональный интерес к городу, заканчивался после слов: «дотационный», «вымирающий», «экологически непригодный». Меньше чем за два года, бандиты добились того, что внешний мир полностью потерял интерес к городу. Семь лет в городе царила полная консервация, с максимально искаженной подачей информации. Полоумные бандиты не смогли осмыслить начало эры капитализма и потребления, и на разумную потребность в «бмв» и долларах, пришло желание владеть максимальным количеством местных даров. Будь то огородные овощи или мясо скота, обилие которого делало их богами этого места. Для людей же все предстало в более рациональном свете. Последние не потерявшие причинно-следственную связь, предполагали, что все это следствие развязавшейся ядерной войны. Постепенно они смогли перестроить свой быт, а те, кто осознал себя уже в это время, не нашли времени опомниться, и без оглядки просто жили. День за днем, даже не подозревая неладного во всем этом. Все, кто пытался пройти по обе стороны через границу, тут же уничтожались. Тела убитых сбрасывали внутрь выработанного, затопленного ртутного карьера. Карьера, на котором еще совсем недавно с упоением трудился, пытающийся вести правильный образ жизни Цымбалюк.

Действие четвертое.

Цымбалюк: (Взгляд устремлен вдаль), мысленно, день за днем он возвращается сюда, чтобы насладиться воспоминаниями о былых годах. С самых первых лет своей жизни, Цимбалюк наблюдал. Рожденный в Тоговском детдоме, в середине шестидесятых, из-за своего пристрастия к наблюдению, часто, в суровых условиях детдома, Цимбалюк получал от окружавших его старших детей. Каждый из них видел в его «наблюдении» нечто враждебное. Настолько чуждое стайной сплоченности, что самый старший на этаже картавый сирота Тяпка, внушавший ужас всем детям, не мог успокоиться и видя Цимбалюка, всегда избивал его. Предела ненависти в маленьком Тяпке не было, так как даже эти постоянные избиения Цимбалюк снова наблюдал. Не был их участником. Наблюдал за тем, как маленький костлявый кулак влетает ему в живот, наблюдал со стороны за пульсирующей болью областью тела. Он созерцал боль, как самое прекрасное и интересное чувство в мире. Сложно сказать почему, но во взрослых умах наблюдение Цымбалюка тоже вызывал определенную неприязнь и скрытое отвращение. Это объясняло их дальнейшую безучастность, когда картавый Тяпка в очередной раз окончательно взбесился и решил навсегда покончить с наблюдающими за ним глазами. Покончить с тем, что так нагло посягало на весь его обозримый мир. В пылу утреннего задора, который обычно предшествовал пред обеденному сну, когда все дети, скучковавшись играли, а Цимбалюк привычно даже играя, продолжал наблюдать за происходящим «извне», за его спиной появился Тяпка. В руках его был маленький кусочек стекла из подсобного помещения, который Тяпка заранее обмотал тканью. Он решил навсегда избавить себя от этого неприятного наблюдения, и полоснул дважды по лицу маленького Цымбалюка. Первый взмах пришелся по голове, залив все лицо теплой, стремительно текущей кровью. Второй, метивший в глаза, лишь краем прошелся по переносице Цимбалюка, который продолжал смотреть на происходящее, как на далекое воспоминание. Тихими кабинетными переговорами его перевели в дом для умственно неполноценных детей при Тоговском отделении пара-психиатрического университета имени Сазицкого. Фамилия эта была до ужаса спорной, так как ее обладатель, в высоких кругах не вызывал ничего кроме смеха. По мнению столичных докторов, Сазицкий занимался «гаданием на картах больных». В свете этого, институт и сам дом для умственно неполноценных детей, из года в год кочевал от одного министерства к другому. Имея в своем распоряжении скромные средства. Порой привычные каши с червями, заменяли миски с подсоленной водой, а иногда вместо еды и вовсе были многократно вываренные помои, которые местные поварихи и то умудрялись красть для своих сельскохозяйственных целей. Вскоре, когда приют в очередной раз «отфутболили» оба министерства и он остался без финансирования, персонал пришлось сократить и воспитательную работу выполнял поставленный отныне на все должности в приюте Мазвов Юрий Андреевич.

Мазвов: (Смачно харкает на пол, и плевать ему что в помещении), три года тому назад, под его халатным руководством, на котельной произошел крупный пожар, унесший жизни пяти десятков человек. Мазвов сбежал от правосудия, взяв себе эту странную фамилию, а кем он был до этого не известно. Годы скитаний по помойкам и сражений за объедки с бродячими собаками, наградили его собственной, только ему понятной моралью. Вся его воспитательная работа сводилась к тому, что, когда кто-то из детей выл или рыдал, от жуткого давящего несчастья, он приходил и бил их. Под взглядом наблюдающего Цимбалюка, до той поры, пока они не умолкали. Тех, кто умолкал окончательно и насовсем, он утаскивал в отделение института, преподавательскому составу на исследования, где одному Богу известно, чем они там занимались. Преподавательский состав в основном состоял из изгнанных ввиду своих странных теорий и предположений докторов. Все они волей судьбы и благодаря хорошим связям, смогли добиться существования всего этого. С учащимися дело обстояло еще хуже, те редкие потерянные люди, которые в силу разных обстоятельств не смогли поступить в нормальные учебные заведения, приносили не совсем понимая зачем сюда свои документы. Времена года делали так, что на дереве знаний оставалось все меньше учеников. Те единицы, что остались, вскоре сами стали образцовыми членами преподавательского состава. Территория закрылась для посторонних людей и вскоре, за закрытыми дверями, обезумевшие доктора вскрывали друг-другу черепа и воздействовали на определенные изученные ими участки мозга, тем самым вызывая изумительные половые галлюцинации. Постепенно их вид утратил человеческий облик, а весь быт сводился к череде последовательных воздействий на разные области мозга, отвечающие за голод, удовольствие и сон.

Цимбалюк: (Продолжает устало наблюдать), так он доживает до восемнадцати лет. Из тридцати детей их осталось трое, включая Цимбалюка. За страшные годы, они, помогая друг другу обучились речи и письму, и вскоре, размозжив череп Мазвову Юрию Андреевичу, собрав свои скудные пожитки разбрелись кто-куда. Цимбалюк, с присущей себе манерой продолжал наблюдать за этим миром. Одним июльским днем, сидя на спортивной площадке местного «ПТУ», он увидел занимающихся на площадке боксеров. Удивительным образом, увиденный искусный бой с тенью, что-то зашевелил в его естестве, и все также наблюдая, он приблизился к тренирующимся ребятам.

Виталий Витальевич: (Отрабатывает удары по воздуху), видит робкого Цимбалюка, предлагает ему присоединиться к тренировке. Не молодой, спортивного телосложения тренер, Виталий Витальевич, заглянув в глаза Цимбалюка сразу узнал этот взгляд. В годы своего послевоенного детства, когда он хотел убежать от войны и ужаса так далеко, насколько ему хватит сил, скитания привели его на самый дальний восток, под китайские границы. Там он натыкается на группу сбежавших от оккупации Тибета монахов. На долгие годы они становятся для него семьей. Они обучают его дисциплине ума и тела, впоследствии это существенно помогает ему в тренерской деятельности.

Цимбалюк: (Собирается уходить, но в последний момент останавливается), Виталию Витальевичу он рассказывает о своем печально детстве. Виталий Витальевич делает его членом своей многодетной семьи, и вскоре благодаря своей наблюдательности, Цимбалюк добивается больших успехов в боксе. Наблюдает за тем, как его противники падают один за другим. В молчаливом ключе прошли годы спортивных достижений, за которыми следовало училище олимпийского резерва и вынужденная после его окончания работа на ртутном карьере. Виталий Витальевич, в роли отца Цимбалюка, долгими вечерами рассказывает ему про природу ума и реальности, направляя «наблюдение» Цимбалюка в свойственную восточной традиции сторону. Но Цимбалюк и тут не отождествлялся с открывшейся ему информацией, а продолжал наблюдать за знанием, не сливаясь с ним. Спокойствие пришло к нему через немыслимо тяжелые будни труда на ртутном карьере, где через рубку встречающейся породы он познавал свой ум. Так Цимбалюк протрудился до распада СССР, и когда на место его только налаживающегося быта, стала претендовать эта уродливая, искаженная новая реальность, Цимбалюк понял – пора заканчивать с этим. Долгие годы он готовил и вынашивал идеальный план, который не один раз приходилось переносить, так как все лежало только на его плечах. Спустя семь лет, он приступил к последовательной череде убийств, применяя самые искусные орудия в своей деятельности. Первыми на его пути попалась группа из четырех человек, которая сбрасывала в карьер трупы. Их он взорвал с помощью самодельного взрывного устройства, которое состояло из четырех шахтерских самоспасателей, килограмма гвоздей и проволоки. Тех, кто выжил, додушил руками. Выведя из строя эту группу, Цимбалюк двинулся в сторону их казарм, где обычно после избавления от трупов, их сменяла резервная группа. Их участь должна была быть более страшна, для них он приготовил дворовой топор, но тут, к сожалению, не обошлось без эксцессов. Топор, которым он планировал их всех убивать, крепко вошел в череп первого паренька, выходящего на посторонний шум со двора. Остальную дежурную группу Цимбалюк добивал вручную, сохраняя свойственную себе осознанность, попутно смотря по сторонам, и не подпуская к себе со спины никого. Покончив с бойцами, которые за годы беззаботной жизни совсем потеряли физическую форму, Цимбалюк направился в сторону оружейных стендов, которые все это время молчаливо ждали, пока он делал свое дело. Завладев большим количество оружия, он двинулся в сторону длинной казармы, туда, где мирно спала вся тоговская преступная армия, насчитывающая более двухсот человек. Череда одинаковых, последовательно идущих окон, в которые он, спокойно шагая вперед, забрасывал гранаты, также последовательно врывалась, оставляя за его спиной жуткие полные боли крики и вой. Появился дым. Запасной выход, которых он предварительно поджог, уже вовсю распространял пламя по крыше казармы, и те, кто в суматохе и общей неразберихе побежали к противоположному выходу, встречали свой смерть от пуль, которых в эту ночь Цимбалюк не жалел. Покончив с тоговской преступной армией, Цимбалюк двинулся по основной дороге, к месту, где он планировал устроить засаду на последние соединения с границ, которые уже наверняка двигались сюда. Место не подвело и вскоре, от появившихся машин на дороге остались пылающие обломки. «Двести шестнадцать» - повторял он, приближаясь к заветной границе, «Двести шестнадцать», «Двести шестнадцать». Двести шестнадцать граждан Украины, как позднее утвердил суд. При всем произошедшем, его подвига толком никто не оценил, и согласно новому законодательству, он получил пожизненное, которое отправился отбывать на двадцать третью тоговскую зону. Власти решили всеми силами скрыть от мира историю Тоговки. Особого резонанса история не приобрела, а жуткую цифру в двести шестнадцать человек, быстро совокупили с аварией на производстве, попутно распилив остатки нетронутой тоговской промышленности. Параллельно с этим, когда про Тоговку узнал остальной мир, за нее начали ходить безумные слухи, а вместе с этим, такие же слухи начали распускать про Донбасс, тем самым маргинализирую его в общественном сознании. Так что к нулевым, это был самый обычный маленьких промешенный городок, который встречал редко проезжающих мимо людей, скучными, ни к чему не обязывающими взглядами. Совсем незаметно городские полки начали ломиться от изобилия товаров, а в домах появилось телевиденье и интернет. Интернет, к слову, действовал на местных очень таинственным и самобытным образом. Тоговские жители, дорываясь до любых сайтов, под разными псевдонимами, впадали в подобие свободного письма, оставляя в информационном поле длинные, таинственные послания. Часть этих посланий быстро перекочевала на темную сторону интернета, так как даже поверхностного знания рядового хакера было достаточно, чтоб через эти послания открыть информационный портал в педофильскую преисподнюю. На этом история Цимбалюка скорее только начинается. Зона куда он попал, за эти страшные годы обросла странными обрядами и поверьями. Когда на кону стояло выживание, «понятий», как таковых не осталось, на их место пришла странная мистическая иерархия, которую Цимбалюк практически сразу возглавил. В постоянной сырости двадцать третьей зоны, на стенах тюрьмы развились уникальные грибные споры, которые впоследствии горсть химиков, в тяжелых условия смогла приспособить к ферментации уникального вещества. В смутные времена безвластия, на тоговскую зону попадали все подряд, так что вся тоговская редкая интеллигенция и образованные умы, практически первыми оказались вне воли. Но даже это не помешало им соответствовать пусть и в сложных условиях, своему теряющемуся естеству. Вещество, полученное благодаря редким особенностям тоговской воды, сырости и череде кустарных экспериментов, вскоре само выбирало кому жить, а кому умирать. В часы предсмертной агонии, зона замирала и вслушивалась в крики и возгласы, принявшего в себя тайный отвар. Это же вещество впоследствии делило зону на две иерархии, так называемую «Жизнь» и «Смерть». Умерший ведал загробный мир и диктовал мертвым, а редкие единицы выживших, принимались в ряды «Жизни», и выполняли только их функции. Над «Жизнью» и «Смертью» властвовали «Наблюдатели». Их роль созерцать эти два явления и трактовать все тем, для кого они сейчас наблюдают. По степени таинственности, зона вскоре стала закрытым духовным обществом, которое было намного выше института церкви и науки. Человек оставлял бытие, разрывал социальный контракт и делал за будущее знание оплату через преступление. Сам факт преступления был умственной конструкцией, отвергаемой в первом приложении «Жизни», но трактуемой как подпись «Смерти», через влияние на поле мира. Они отвергали все что было до них, и довольствовались абсолютными формами, поэтому учение часто выливалось в нечто аскезно-извращенное, но не подвергаемое сомнению. Свои умозрения, редкие образованные умы, оставляли шрамами на своих телах, сложной придуманной цепочкой шифров, которые по их кончине срезались и пройдя череду трудных преображений из подручных средств, становились неразрушимыми, после чего подобные «страницы» вшивались в книгу, которую теперь полагалось хранить Цимбалюку. Сейчас же, в полной мере, ему позволили торжественно существовать и смотреть в обе бездны: «Жизни» и «Смерти». Бездны эти все больше поглощали саму суть природы Цимбалюка, так что после очередного сеанса наблюдения, ему приходилось собирать реальность по кусочкам. Скитаясь долгими вечерами от одного сознания к другому, пытаясь понять: кто он? Тоговка, приютившая его в одно время, которая также была добра к нему и в другое, даже сейчас оставалась к Цимбалюку благосклонна. В те мгновенья, когда он собирался оставить ее позади, пытаясь осознать, где за всем этим он сам. Цимбалюк смотрел уже на Цимбалюка, понимая, что его отдельные заботы ничто, а за всеми ними, он тоже не более чем внешний мир, который злое «рождение» облепило мясом вокруг его вечного «внимания». Сложные и пристальные взгляды пробивались к его сознанию - первая книга гласила: «Стен нет». Узрев такую грустную истину, он продолжал просыпаться в окружении несуществующих стен, смотря наружу через маленькое окно, ожидая при этом все более сложных испытаний и истин. После прочтения второй книги, Цимбалюк осознал, что за «стенами» тоже ничего нет. Цимбалюк продолжал наблюдать за тем, чего нет и все также оставался спокойным. Третья книга отвергала «Жизнь» и «Смерть», и была предназначена только для «Наблюдателей». Четвертая книга, завуалированными оборотами, дала понять ему, что сам Цимбалюк и является этой не расшифрованной частью текста. (Удивленно смотрит), видит, как за порогом времени едва различимым потоком света, все яснее становится виден его же силуэт. Сил разобрать откуда он смотрит на самого себя не остается. Тусклый свет становится явным и постепенно, умывальник, грубые углы камеры и нара, начинают терять свои черты. Силуэт Цимбалюка делается размытым. Он вглядывается в него и погружается в цепочку одинаковых повторений, за которыми всегда одинаковый и непрерывный момент сейчас. Ему не на что полагаться, момент «сейчас» не успев стать будущим, тут же превращается в прошлое. Пройдя через исчезнувшие стены, Цимбалюк направился в сторону единственного существовавшего в эти секунды места. В сторону сияющий чернотой тоговских посадок. На остатках эха информационного шума, проявлялось то, что было за восприятием как «явлением». В танце безумной вечности, первыми угасающими звездами ему предстали скованные грубым саркастическим видом, тоговские девятиэтажки. Они опошляли приличный бескрайний вид своей канувшей в лету урбанистикой потенцией. Плиты, из которых состояло здание, смиренно рассасывались, как сложные химические соединения в клетках мозга строителей, повсеместно нюхающих клей, для пролетарского единение в те далекие и светлые года. Огромный карьер, на котором когда-то самозабвенно трудился Цимбалюк, бессмысленно моргал, парализованный, словно свалившийся с вечности, будто осознавая, что сейчас исчезнет и ничему во вселенной до него нет дела. Исчезала и двадцать третья зона. Тихим, порядочным молчанием. Делала она это прерывисто, вспышками своего последнего образа, словно посылая в далекие глубины непостижимого, зеркальный тюремный шифр. На пресловутой тоговской скотобойне, происходила «обвалка» уже не только крупного рогатого скота и свиней, и под пошловатый ужас обвальщиков, наблюдавших за разложением материи на «ничто», завод разбирался на кости, мясо и жили, а все остальное потекло в исчезающие стоки тьмы.

Отшельник Сутулыч: (Безумно хохочет), извивается в белой пустоте с бутылками в обеих руках, кружится, разливает их содержимое вокруг себя, тем самым создает защитный круг из водки. Попутно матерится и с ополоумевшей доблесть провоцирует пожирающее и вездесущее «Ничто».

Цимбалюк: (Продолжает наблюдать), после исчезновения всей обозримой видимости, ум Цимбалюка проделал тоже самое с словоформами, что поселились на манер вокзальных беспризорников в уютной глади чистого сознания. Жуткий вой умирающих иллюзий, взывал к агонии, будто требуя повлиять на такое чудовищное посягательство, чем-то презирающим мыслимые границы убийства. Тоговские посадки смиренно принимали шагающего Цимбалюка, и не переставая утробно вырыгивали перед ним искаженные информационные тромбы, которые он должен был принимать за реальность. На полях чистого восприятия, тоговские посадки виделись чем-то бледным, где сверху была знакомая синева. (Задумчиво), Цимбалюк наблюдает за синевой, и она кажется ему знакомой. Вдавленные линии двигаются, между ними волосы. Наблюдаемое становится рисунком, который словно дышит. Написанная на трупах картина соседствует с костями, свастикой и звездой. Свастика начинает кружиться и сиять, пролетая она рубит пространство, и оно лопается. Свет начинает трансформироваться в обратном порядке. Он сначала долго густеет, затем редеет и выдавливается из пустоты в неприятный атрибут вечности. Движении перестает существовать, начинает звучать песня, отдающая глубинной тоской. Мелодия окисляет видимые поверхности, заставляя их отказаться от своих малых границ. Единичные деревья падают шаткими декорациями, превращаются в маленьких горящих насекомых, которые сгорают и вновь вырастают в деревья. Овраги и неровности земли становятся водой и отражают беззвездное «ничто». Глянец тьмы застывает и вновь приобретает синие оттенки. Пространство соблюдает какие-то совершенно непонятные Цимбалюку правила. Оно становится воспоминанием и звуком. Бескрайние земли Тоговки, как призраки, образами норовят вернутся в его ум. Нет времени, нет света и тьмы, только маленький сюжет перед его вниманием. Рисунок. В одной из линий, проглядывается судьба Жидкина, бредущего через тьму, в надежде овладеть ужасом. Он будто знает его. Там он видит и Покойного мстителя, и холодного Лже-Ветерана на его плечах. Все они куда-то бредут, спешат. Цимбалюку кажется, будто он знает их. Ему известны все детали, но он не видит картины целиком, а когда наконец последние иллюзии оставляют его, и он понимает, что никакой картины перед его взором не существует, Цимбалюку наконец удается узреть. Он видит перед собой сидящего в позе лотоса Будду.

Действие пятое.

— Ну, сколько? – интересуется веселый голос.

— Сколько-сколько, две минуты, я же говорил он долго не продержится, - тут же отвечают ему раздраженно.

— Я думал продержится хотя бы минуты три.

— Скажешь тоже, я вам говорил, эта татуировка, она проклятая, - говорит кто-то всезнающим голосом и продолжает. — А ты давай, это, накинь рубашку, а то сейчас того гляди тоже кто-то будет в эпилептическом припадке валяться.

— Ладно давайте, поднимайте его и приводите в чувства, а то почки себе застудит.

Тройка арестантов подняла Цимбалюка с пола и усадила его на нару. Человек с татуировкой Будды на груди выпрямился. Помимо татуировки сидящего в позе лотоса Будды, на его теле также были набиты черепа с костями, свастика, деревья и купола. Надев рубашку он пошел заниматься своими делами. Когда Цимбалюк пришел в себя, к нему подошел другой человек, в котором он узнал Виталия Витальевича и сказал:

— Ну что, говорил я тебе, а ты не верил…

— Что это было? – тут же спрашивает у него Цимбалюк.

— Это татуировка у него такая, этапом, когда ехал, на какой-то зоне набил, людей что на нее дольше минуты смотрят, начинают видения посещать.

Цимбалюк посмотрел на свою руку, как на что-то абстрактное. В тюремной камере помимо Виталия Витальевича, был и человек похожий на Жидкина, и Лже-Ветеран. Ходил там и Покойный мститель с отшельником Сутулычем. Все они были такими же, но немного другими. Словно нормальными.

— Я будто жизнь прожил… - растерянно произнес он.

— Знаю, я и сам когда-то на спор решил посмотреть на нее. Продержался почти пять минут.

— И что ты видел?

— Я видел Будду. Не того, что у него на теле набит, а настоящего Будду. Я подхожу к нему, и он мне говорит: «Не пытайся задавать мне вопросы, тот вопрос, который ты хочешь задать мне осмыслив его умом, останется не услышанным, так как я не говорю на языке смыслов». Я стою там офигевший, а он сидит на горе, под деревом в позе лотоса и опять только я хочу ему что-то сказать, он меня перебивает и говорит: «Я не говорю словами, как ты не видишь то, что тебя окружает. Это лишь понятно интерпретированные формы твоего «Я», твое «Я» показывает тебе собственный мир. Все галактики и бесконечности лишь проявление твоей воли, твоего «Я», и сделаны они так, чтоб максимально точно соответствовать твоему опыту. «Реальность», не как проявление бытия, а как сама идея, существует только в рамках твоего переживания, другой быть не может просто потому, что ее проявление, всегда отражение твоего «Я». Ты постоянно пытаешься понять в ней что-то конкретное, увидеть и осознать ее отдельную часть, отрицая, что все вокруг - это «Я». Ты отрицаешь, что нет точки откуда ты смотришь. Нет места, где это происходит и к чему-то приходит. Это лишь история, которую ты рассказываешь сам себе, будучи запертым в маленькой камере собственного разума. Вместо того чтоб осознать, что «стен» не существует, ты продолжаешь погружать себя в сны. Рассказывать себе бесконечные истории, вместо того, чтоб задать себе вопрос: что такое сон, под названием жизнь и кому он снится?

— Нихера себе… - перебил его Цимбалюк.

— Это еще не все, - сказал Виталий Витальевич и продолжил. — После всех этих слов, Будда мне говорит: «поможешь ли ты мне выйти за пределы себя?». И я такой вроде: «Да! Помогу!». Я подхожу ближе и вижу, что под деревом вместо человека в позе лотоса - гипсовый муляж. Понимаешь? Будда тогда ничего не высидел! Все что он мог понять, уже было в нем. Я понимаю это буквально за секунды, и уже знаю, что нужно делать. Я догоняю, что это я должен стать Буддой, и мне нужно занять его место. Там же я беру гипсовый муляж и собираюсь его выкинуть с обрыва, за деревом. Подхожу туда и вижу, что за деревом сидит настоящий Будда и спокойно медитирует. Он доволен и знает, что я все делаю правильно. Я стою там и осознаю, что вот-вот пойму что-то важное. Что сейчас получу все ответы, и Будда мне говорит: «Хочешь узнать кто ты? Увидеть конец последнего сна? Позволишь ли ты мне преодолеть себя через твое бытие? Если да – значит ты готов увидеть, что значит «Я»».

— Ну? А дальше что?

— Все.

— Что все? – тупо переспросил Цимбалюк.

— Эта камера и татуировка Будды перед мной.

Цимбалюк долго молчит и думает. Затем как-то досадно произносит:

— Тюрьма… Стены… Тело… Какой-то сплошной плен. Слушай, а у тебя как ты пришел в себя не было ощущения, что окружающий тебя мир иллюзия?

Виталий Витальевич делает большой глоток «чифиря», закуривает сигарету и внимательно оглядывается по сторонам. Он молчит так долго, что Цимбалюку начинает казаться, будто он и вовсе забыл его вопрос. Наконец Виталий Витальевич отвечает:

— Нет, не было.

Занавес.