Там, где крадут сердца

Глава 4

Я лежала в кровати, и тело у меня гудело и спорило, словно улей, полный пчел. Карета укатила. Я слышала, как она громыхает и постукивает, и мне казалось, что какую-то часть меня волочет за каретой, как на веревке.

Неужели так чувствовали себя мужчины, когда приезжали волшебницы? Может, я поспешила, сведя все их чувства к бугру на ширинке и воспоминаниям о хорошеньком личике, после которых несчастным приходилось вступать в сражение с собой под одеялом?

Наверное, не я одна так мучаюсь, твердила я себе; волшебник наверняка проделал то же самое еще с кем-нибудь из толпы. Так оно и бывает. Просто я единственная из всех шлепнулась на задницу при всем честном народе. И все же руки и ноги покалывало, они жаловались, они жили собственной жизнью! Я лежала неподвижно, но сердце колотилось, как после бега.

Я проспала остаток дня и всю ночь; сны обвивали меня, словно лозы, выдавливали из меня всю волю к борьбе, поэтому проснулась я в жару, всклоченная и разбитая.

Когда я сползла с лестницы, Па присвистнул сквозь зубы:

— Тебя как глодали всю ночь.

— Спасибо, Па.

— Поспала хоть немного?

— Да.

— Ты не заболела? — Он неловко подошел ко мне и потрогал лоб. — Тебя как поджарили. Хоть на стол подавай.

Заболела. Может, я заболела? Хорошо бы.

— Наверное, я что-то подхватила.

— Тогда тебе лучше не крутиться возле мяса. Отправляйся в постель.

Мысль о ней меня не прельщала. От постели после этой ночи осталось отсыревшее черт знает что; простыня наполовину сползла и тянулась по полу, а подушка насквозь промокла.

— Лучше схожу прогуляюсь. Проветрюсь.

— Ладно. Но потом — в постель, ясно? Я не могу отправить тебя в отпуск. — Па говорил строгим голосом, но я знала, что он шутит. Он любил меня, правда любил. Больше, чем я заслуживала. Я ни на минуту не забывала о том, что мама умерла, рожая меня, и знала, что отец горюет по ней, но меня он не винил. Я понимала, как мне повезло.

— Я ненадолго, Па.

***

Площадь уже вернулась к обычной жизни. Никто не стоял, вылупив глаза. Обычная толпа из лоточников и людей: спорят, сплетничают, транжирят время. Я уставилась в лужу, в которую упала накануне. Кто-то сказал:

— Фосс, с тобой все в порядке?

Передо мной стояла Холли, моя сверстница. И к тому же одна из самых хорошеньких и добросердечных девушек. Она вечно выхаживала птиц со сломанными крыльями или слепых котят; мне она рвалась причинить добро по той же причине. По-моему, будь ее воля, она и меня посадила бы в коробку, унесла домой и дала сосать пропитанную молоком тряпицу.

— В полном, — отозвалась я.

— А мы как раз говорили про волшебника, — сказала Холли.

Рядом с ней стояла стайка других девушек, поголовно хорошеньких, потому что большинство девушек — хорошенькие.

— А-а. — Я постаралась скрыть свой интерес.

— Сегодня никто из нас глаз не сомкнул, — пожаловалась какая-то девушка.

Я подняла голову и посмотрела на нее.

— Дурные сны? Заболела?

Может, не одна я так мучилась.

— Нет. Просто все думала о нем, — вздохнула другая.

— Он такой красивый! — прибавила третья, и тут все они пустились щебетать:

— Он и должен быть красивым. Если он такой же, как те дамы.

— Думаешь, они умеют менять себе лица?

— Как, по-твоему, они вообще люди?

— Мне кажется, они люди вроде нас, — сказала Холли. Как же еще ей могло казаться.

— А ты, Фосс, что думаешь? — спросил кто-то, осторожно приглашая меня к разговору.

— Я думаю, что они привозят беду, — сказала я. — И я бы предпочла, чтобы они возили эту беду не к нам, а куда-нибудь еще.

И я потопала назад, в лавку. Домой.

***

Спасения не было. После отъезда волшебника люди не один день говорили о его красоте и великолепии, какие у него таинственные глаза, какой он высокий, вернется ли он, отличается ли он от дам или нет.

Мужчины поняли, каково бывало женщинам после отъезда волшебниц; они ходили сердитые, сдвинув шапки на брови, и пытались утихомирить жен, дочерей и подружек. «Волшебник давно уехал. Может, хватит болтать?» — говорили они женщинам. Но женщины и не думали прекращать разговоры.

Они чахли день ото дня, мысли их бродили где-то далеко. По ночам, лежа в кровати, они вздыхали, а может, ублажали себя под одеялом. Я надеялась, что это может стать средством от хвори, которую обрела из-за волшебника.

Может, если я немного пощекочу себя пальцами, мне станет легче и все забудется… Нет, не помогло. Все равно, что гнать упертого осла через лужу. Я старалась до мозолей на пальцах, мне начало казаться, что я стерла тайное место до мяса, но моя затейница оставалась унылой и бесчувственной, она отказывалась помогать мне.

И что теперь?

Я пошла искать Дэва Песта — ничего другого мне в голову не приходило. До его похищения я не обменялась с ним и десятком слов, а после возвращения он и вовсе замолчал.

У нас считалось неписаным правилом, что девушки и женщины не должны говорить с Дэвом: люди опасались услышать какие-нибудь безнравственные подробности его вынужденного приключения, поэтому я дождалась, когда народу останется немного и некому будет сплетничать и разводить досужие разговоры. Кабак закрывался, и Дэв наладился домой.

Он просиживал вечера в кабаке, за боковым столом, роняя слезы в эль. Никто уже не обращал на Дэва внимания — все привыкли к нему, люди перестали приходить в замешательство в его присутствии. Он сделался одним из городских курьезов, вроде человека, который держал хорьков и выгуливал их на веревках, или сумасшедшей старухи, которая спала со свиньями на ферме доброго мужа Мэрроу.

Па был человек работящий и не имел ни времени, ни склонности к выпивке, так что он давно уже лежал в кровати, когда я выскользнула из дома и отправилась караулить Дэва. Я стояла в темноте, пока он одним из последних не вышел из кабака. Дэв шел, странно волоча ноги, но не из-за опьянения; он словно не мог сориентироваться в деревне, в которой жил с самого рождения.

— Дэв, — позвала я и прибавила: — Господин Пест, — потому что «господин Пест» звучало уважительнее.

Мне понадобилось позвать его несколько раз, прежде чем он остановился и принялся озираться. Взгляд его блуждал.

— Чего тебе? — спросил Дэв. — Что тебе от меня надо? — Он поднял руку, словно прикрывая глаза от солнца, чтобы лучше разглядеть меня, но вышло так, будто он защищается от удара.

— Это я, Фосс Бутчер, — сказала я. — Из мясной лавки.

— А. Фосс.

— Хотела спросить у тебя кое-что. — Я набрала в грудь воздуха. — Про волшебницу.

Пест тихо застонал:

— Я ничего не знаю. Она меня увезла.

— Да, Дэв, я знаю, что она тебя увезла. Я про это и хотела спросить.

— Я ничего не знаю.

— Да, но… Когда она тебя увезла, что ты почувствовал?

Дэв взглянул на меня повнимательнее, словно на самом деле обдумывал мой вопрос.

— Я был счастлив, как никогда в жизни.

— И ты уехал с ней в столицу, да?

Глаза Дэва снова стали пустыми.

— Дэв, не нужно рассказывать мне все. Просто… — Я поколебалась. — Вчера приезжал волшебник, и мне кажется, со мной что-то произошло. Я… ну, странно себя чувствую. По-моему, он что-то со мной сделал. По-моему, мне надо найти его.

— Нет. — Дэв ожесточенно затряс головой и схватил меня за запястья; костлявые руки оказались неожиданно сильными. — Нет, нет, нет. И думать забудь.

— Я должна что-то сделать. — Я вывернулась из его хватки. — Я как будто заболела. Как будто он наслал на меня болезнь, и только он может меня излечить.

— Не надо, — сказал Дэв. — Хуже будет.

Он взял мою ладонь и приложил себе к груди. Я поджала пальцы: прикасаться к нему не хотелось. От Дэва пахло потом, в котором чувствовалась рыба; а может, он столько лет таскал рыбу, что рыбий жир теперь просто сочился из его пор.

— Она его забрала, — прошептал Дэв и приложил палец к губам, словно требуя от меня молчания. — Не знаю, где она его держит, но уверен: мое сердце еще живо, потому что жив я сам. Но мне недолго осталось. Недолго.

Я вырвала руку:

— Но ты же здесь, Дэв, ты вернулся домой. Ты сбежал от нее.

— Не сбежал. — Дэв стал озираться пустыми глазами, словно забыв обо мне. Я вытерла руку о платье; те места, к которым он прикасался, покрылись гусиной кожей.

Придя домой, я снова рухнула на кровать; мне казалось, что я смогу проспать целый год. Я провалилась в очередной темный сон, от которого было тесно в груди, и по туннелям этой черной черноты добралась до утра. На следующий день я снова увидела Дэва — из окна. Я окликнула его, но он не отозвался.

Я вернулась в лавку, потому что мы с отцом не могли себе позволить дать мне еще один выходной. Однако путаные, удушающие сны продолжали мучить меня каждую ночь, и я выглядела так, будто какая-то пиявка высосала из меня все краски.

Па встревожился и скупил у доброй жены Тилли все чаи и травы, которые могли бы меня излечить, но ничего не помогло. Да я и не помню, что там было, в этих снах. Ни образов, ни событий. Помню только, что меня как будто замотали в пеленки, словно младенца, да еще это чувство удушья.

А еще я все время думала о волшебнике. И ненавидела себя за это. А ведь я, в отличие от других, даже не впала в идиотское состояние, не бредила о его волосах, глазах и мускулистых ногах. Я возмущалась, я злилась на него за то, что он сделал со мной, — и все же думала о нем.

Я все еще ощущала эти судорожные подергивания, хоть и слабее, чем в первый день. Мне представлялось, что волшебник сидит на большом черном троне и тянет за невидимую веревку, которой каким-то образом обвязал мои внутренности. Блестящую черную веревку, изготовленную из того же твердого как камень материала, что и его карета.

***

— Фосс, у тебя нездоровый вид, — сказал Па, когда после визита волшебника прошло уже несколько недель.

С тех пор мы не видели ни одного экипажа, что было довольно странно: в том году кареты появлялись у нас чуть ли не каждую неделю.

Возбуждение, вызванное визитом волшебника, улеглось, и люди снова сосредоточились на скудости урожая и странных болезнях скотины.

Калли-простак потерял трех новорожденных ягнят — дело почти неслыханное и потому ставшее предметом вечерних разговоров в кабаке. Не будь мои мысли настолько заняты волшебником, я бы встревожилась: не всплывут ли в памяти односельчан обстоятельства моего рождения, — но в тот момент мне было все равно.

— Знаю, — сказала я.

— Тебе все еще неможется?

— Все еще.

— Даже хуже стало?

Да, мне стало хуже. Я чувствовала себя нездоровой — и при этом мной владело возбуждение, беспокойство, хотелось то ли пуститься неуклюже бежать, то ли лягать свисавшие с крюков туши; хотелось делать что угодно, лишь бы избавиться от копившейся в ногах темной неистовой энергии.

— Ума не приложу, что делать.

— Па, я же не умираю, — сказала я, хотя, признаться, без особой уверенности. Я не знала, что чувствуешь, когда умираешь, но если тебе кажется, что ты в любой момент можешь упасть и не встать, если изнутри тебя переворачивает на жидкое черное месиво, то я не исключала, что умираю.

Такие мысли только усиливали мое беспокойство. Я отвратительно себя чувствовала, но при этом мне казалось, что я могу пробежать, не останавливаясь, тысячу миль¹. Если только я побегу по направлению к нему.

Наверное, это было неизбежно. Может статься, именно так все эти волшебницы и волшебники обретали власть над людьми — заражали их, а потом уезжали, заставляя людей бежать за ними — как утята за уткой. Они даже не удосуживались хотя бы из вежливости схватить свою добычу и бросить ее в карету, как старину Дэва.

Раньше я думала, что сердце в обмен на процветание и мир — цена небольшая, но все становится совершенно иначе, если это твое собственное сердце.

Хотелось бы мне сказать, что я о многом передумала, вертела мысли в голове так и сяк, но это неправда. Я просто достигла точки, оставаться в которой было невозможно, как невозможно спокойно стоять в костре. И я поняла: надо идти.

Собираясь в дорогу, я тихо сквернословила. Меньше всего мне хотелось бросать Па в беде и отправляться в город, которого я никогда не видела, на поиски человека, которого ненавижу, человека, который пребывает бог знает где — и все-таки дергает и тащит меня, как крестьянин тащит свой большой тяжелый плуг.

Некоторое утешение мне доставляла мысль о том, что волшебник не получит того, за чем явился. Ему бы, наверное, хотелось поймать в свои сети какую-нибудь хорошенькую девицу, какую-нибудь Холли, но нет: его взгляд упал на меня — и вот она я, готовлюсь одолеть все королевство, чтобы отыскать его. Вот она я, Ваша Светлость.

Я воображала, какое у волшебника сделается лицо, когда он увидит, сколь благоуханное сердце добыл, и испытывала некоторое удовлетворение.

***

Я никому не сказала, что ухожу. Мне было стыдно признаться в этом даже себе. Па я оставила записку на разделочном столе: написала, что мне надо в город на несколько дней. Хотелось написать что-нибудь еще, но я не придумала, что сказать, как объяснить свой поступок.

Записка вышла небрежной и скупой, но оставила ее как есть; я надеялась, что быстро приведу себя в чувство и сразу вернусь. Но один раз я все-таки заглянула в его комнату. Па лежал в постели гора горой и свистел носом.

Я ухожу ненадолго, он и один управится в лавке. А если вдруг окажется, что волшебник, похитив сердце, нанес мне фатальную рану, если окажется, что меня перемололи в фарш или высосали мне душу, как мозг из кости, — Па найдет в деревне другую девицу, которая заменит меня в лавке.

А может, нет худа без добра. Если Па не надо будет тревожиться за меня, у него появится шанс на новую жизнь; может, он даже снова женится. Он еще не стар, у него могут быть и другие дети, рождение которых будет не столь ужасно, как мое. Дети, не обреченные стариться в его доме, превращаясь в злобную каргу.

Я старалась не думать, больно ли ему будет, когда он обнаружит, что я ушла.

1 миля = около 1609 м.