Там, где крадут сердца

Глава 11

Возвращение домой было мучительным. Я надеялась, что Сильвестр все же не взорвал Дом в мое отсутствие. Тянущая боль, которая усилилась, пока я оставалась вдали от волшебника, сошла на нет.

Торопясь войти — и опасаясь, что Дом не впустит меня, — я запнулась и растянулась ничком. Я понимала, что выгляжу как мешок картошки, но не могла пошевелиться.

Волшебник был рядом, и боль исчезла, как лихорадка, оставив после себя слабость, дрожь в теле и пустоту.

Не знаю, сколько я так пролежала. Наконец я собралась с силами, открыла блестящую черную дверь и, пошатываясь, вошла, удивленная и несколько взволнованная тем, насколько это возвращение ощущалось как возвращение домой.

Чайник на кухне уже кипятил мне воду для чая. Дом хорошо знал меня.

— Он заметил, что я уходила?

— Вряд ли, — ответил Корнелий.

Конечно, вряд ли. Вечером я подавала ужин, утром подам завтрак, а больше ему ничего не интересно. Я занялась завариванием чая; Корнелий наблюдал за мной.

— Ну? — спросил он.

— Что «ну»?

— Что там было? Там, куда ты ходила?

— Ничего особенного. — Обычно я пила чай без сахара, но после пережитых испытаний потянуло на сладкое. Я насыпала в чашку несколько полных ложечек, почти как Сильвестр. — Они хотят, чтобы я принесла им сердца. Не одно, а несколько. Я и свое-то не могу найти. С чего они взяли, что смогу найти чье-то еще?

— А зачем?

— У них какой-то несуразный план: заменить отсутствующие сердца. Вроде как они вышли на другую волшебную делательницу, которая поможет им все устроить. — Я размешивала сахар излишне энергично. — Так что теперь мне надо найти какое-нибудь сердце. В смысле — если на черном рынке и правда можно купить настоящее человеческое сердце, а не огрызки свинины, которые подсунули вчерашнему парню. И если Дом отпустит меня еще раз.

В том-то и дело. Отпустит ли Дом меня еще раз? Но я ведь уже доказала, что вернусь? С другой стороны, я не знаю, как устроен разум волшебных Домов и разумны ли они вообще.

Стоило мне подумать об этом, как пол у меня под ногами словно стал жидким; меня повело в сторону, и сладкий чай залил все вокруг. Выругавшись, я вцепилась в край стола. Неужели Дом наказывает меня за мою полуночную прогулку?

Корнелий запрыгнул на полку и вздыбил шерсть; глаза у него сделались круглыми, как блюдца.

— Что это? — завопила я. — И вечером так же было! Это что, продолжение?

— Нет-нет, — сказал Корнелий. — Не продолжение. Я чую разницу. Такое иногда бывает. — Кот забился в самый угол. — Пройдет. Ты только держись за что-нибудь.

— Такое иногда бывает?

Меня снова тошнотворно накренило, и я чуть не шлепнулась на пол. Качка была, как на палубе корабля в бурю. Я выпрямилась и, цепляясь за стены, стала пробираться к выходу, намереваясь лечь у себя в комнате на кровать и переждать домотрясение, но тут Дом содрогнулся так, что меня бросило в другом направлении. Он словно указывал мне путь в спальню волшебника.

Дом явно снова хотел что-то мне показать, но я не понимала, как он этого добьется, если и дальше будет встряхивать меня, как поросенка в мешке. Для одного дня и так уже более чем достаточно.

И все же я понимала, что сопротивляться нет смысла. Дом пинками погнал меня дальше по длинному коридору. Я опять оказалась перед бесконечной на вид чередой черных дверей и открыла одну из них, как только Дом немного успокоился и я смогла повернуть ручку.

Так вот она — спальня волшебника. Хозяин, видимо, и правда спал. Или почти спал. В спальне было пусто и безлико, как в тронном зале.

Единственным предметом меблировки служила большая кровать, очень похожая на ту, что Дом сотворил для меня, с черным бельем и меховым одеялом, которое теперь сбилось в громоздкую кучу на краю постели. Один конец сполз на блестящий пол.

По другую сторону кровати высилась беспорядочно сложенная стопка книг; некоторые, открытые, валялись рядом, словно отброшенные в злобе или отчаянии. Портрет, который я видела висящим в кабинете волшебника, теперь стоял, с наполовину сорванной мешковиной, у стены.

На волшебнике было только черное исподнее со штанинами на шнуровке; предполагалось, что шнурки должны быть затянуты под коленями, но сейчас штанины задрались до середины бедра, открыв моему взгляду упругие мышцы. Грудь волшебника была обнажена.

Пока я смотрела на него, стараясь не покраснеть, он дернул ногой, и одеяло сползло на пол еще больше, а Дом снова заходил ходуном.

Глаза волшебника были крепко закрыты. Значит, он спит и ему снится кошмар? Я отступила, намереваясь оставить его; мне не хотелось, чтобы Сильвестр проснулся и обнаружил, как я на него глазею. Голова волшебника с силой моталась на подушке взад-вперед, и мне показалось, что он сейчас сломает себе шею.

Дом дрожал и сотрясался так, будто сейчас развалится. Хорошо все-таки, что он не из кирпичей, скрепленных строительным раствором.

Может, у волшебника что-то вроде припадка? Я поколебалась. Если так, то я не могу бросить его одного, хоть мне и не хочется подходить ближе, — рядом с волшебником заклятие станет действовать еще сильнее… Не хочется подходить к его полунагому телу, к его постели. К возможным последствиям.

Может, именно поэтому Дом буквально втолкнул меня в дверь? Чтобы я еще больше запуталась в заклятии, чтобы еще крепче привязать меня к волшебнику? Или Дом встревожился за хозяина?

В конце концов, между ними же существует связь.

Сердито выдохнув, я затопала к кровати. Дом ходил ходуном, а я пыталась удержаться на ногах; еще я старалась оставаться практичной и не впадать в романтику. Усталость и угрюмое настроение помогли мне — я усердно убеждала себя, что чувствую исключительно раздражение, а не трепет восторга и удовольствия.

А вдруг я, приблизившись к постели, утрачу контроль над собой и накинусь на бьющееся в судорогах тело Сильвестра или совершу еще какое-нибудь непотребство? Однако я живо пришла в себя, увидев, в каком состоянии волшебник.

Он метался по подушке с такой силой, что прокусил нижнюю губу, и из нее, пузырясь, обильно заструилась кровь, смешанная со слюной. Сквозь красное просматривалось густое и белое, отчего у меня свело желудок.

Волшебнику было скверно: каждая мышца напряглась и дрожала, на шее вздулись жилы. Потные черные волосы прилипли к коже кольцами, как веревки. Когда я склонилась над ним, его лицо исказилось гримасой, зубы обнажились, словно он сейчас невольно зарычит. Окровавленный, оскаленный рот производил жуткое впечатление.

Если я его не разбужу, он себя вконец изувечит. Старательно отгоняя чувства и не обращая внимания на заклятие, я взяла волшебника за плечо и хорошенько встряхнула. Сильвестр тут же открыл глаза. Значки у него настолько расширились, что глаза стали почти черными — я такого еще не видела. И они смотрели прямо на меня. Волшебник замахнулся; я успела увернуться, но подвернула ногу и растянулась на черных плитках. Волшебник по-звериному метнулся из кровати; секунда — и он уже стоял надо мной на четвереньках, руки — по обе стороны от моей головы.

Я замерла. Волшебник смотрел на меня огромными черными глазами; он дышал открытым ртом, как собака, и кровь из почти разорванной губы капала на меня, обжигая кожу. Я и забыла, как мало они могут походить на людей, эти волшебные делатели. Сейчас волшебник напоминал существо из сказки, чудовище, которым пугают непослушных детей.

Он, кажется, не узнавал меня. Что он сейчас сделает? Вырвет у меня остатки сердца? Овладеет мной? И то и другое пугало меня до крайности, но из-за заклятия казалось мрачно-притягательным.

— Сильвестр? — неуверенно позвала я — и осознала, что в первый раз произнесла его имя. Как странно выговаривать его.

Волшебник моргнул, и расширенные зрачки уменьшились до нормального размера. Он провел рукой по подбородку и уставился на кровь.

— Фосс… — Он замолчал.

Стоя надо мной и глядя на меня, волшебник стал больше похож на человека. Я ощущала исходивший от него жар. Сильвестр огляделся, заметил беспорядочно сбитую постель и произнес:

— А. — Совершенно, по моему мнению, неуместный звук.

— Вам приснился кошмар, — объяснила я. Не будь я так потрясена его состоянием, я бы обмерла, если бы меня обнаружили в его спальне — и рассердилась бы, что из-за него шлепнулась на задницу, хотел он того или нет. — Дом… — Послал меня сюда? У меня язык не повернется сказать такую глупость.

Волшебник, кажется, сообразил, что не дает мне подняться, и с трудом, но встал. Я отползла на четвереньках, а потом распрямилась. Послышался шелест, и я подняла глаза. Сильвестр протянул руку — и оказался волшебным образом одетым: ткань с шелестом выскользнула из небытия и облекла его тело.

Я схватилась за протянутую руку, и он поднял меня; я немного удивилась его силе. У меня в голове все еще стоял туман из-за заклятия, но я изо всех сил старалась, чтобы лицо не выдало моих чувств.

— Спасибо, — нехотя сказала я, как только оказалась на ногах.

Постель тоже привела себя в порядок. Я потянулась потрогать подушку, которую еще недавно покрывали пятна крови. Подушка стала сухой, кровавые пятна исчезли, словно их и не было: то ли чудесным образом испарились, то ли растворились в черной ткани. Я обернулась. Волшебник смотрел на меня, приоткрыв рот; дыхание его оставалось слегка прерывистым.

После долгого молчания он сказал:

— Спасибо, что разбудила.

«На здоровье» — вот еще один дурацкий ответ.

— Часто у вас такое? — рискнула я. — В смысле — кошмары?

— Да.

— И всегда бывает… как сейчас?

— Так плохо — не всегда. Я не могу наблюдать за собой со стороны, когда сплю, так что не знаю, что ты видела.

Он снова сжал губы, на которых не осталось и следа от раны. Я оглядела себя: пятна крови, оставшиеся на моем платье, тоже исчезли.

— И вы их помните? — не отставала я.

Я понимала, что лезу не в свое дело, но меня можно понять. После увиденного во мне, естественно, проснулось любопытство.

Волшебник сел на кровать и потер виски с усталостью, какой я в нем еще не видела.

— Помню.

Я не стала продолжать расспросы — даже я не настолько дурно воспитана. Между нами повисло молчание, и я на всякий случай не торопила волшебника.

— Мне помогает отвлечься на что-нибудь, — сказал волшебник. — Может, поговоришь со мной?

— Поговорить с вами?

— Какая она, твоя деревня? — спросил Сильвестр, снова удивляя меня. Он как будто хотел, чтобы ему рассказали сказку на ночь. Даже подпер голову рукой, приготовившись слушать.

Я робко присела на край кровати, постаравшись, чтобы между нами осталось побольше места, расправила юбку и сложила руки на коленях, как примерная школьница, — на случай, если они против моей воли потянутся к нему.

Что бы вы рассказали волшебнику, который держит в руках ваше сердце? Чтобы не сойти с ума, я решила придерживаться вещей прозаических. Он снова улегся, и я начала свою историю о мясной лавке на площади, о Па и его ласковых руках, которые, однако, умели обращаться с секачом, как никакие другие, и о крови и грязи, обычных в нашем магазинчике.

Я рассказывала, как ощипывать кур и индюшек и как свежевать туши покрупнее. Рассказывала о браконьерах, которые таскали добычу к черному ходу мясной лавки и на которых Па смотрел сквозь пальцы. Мой рассказ был кровавым и скучным, во всяком случае — для меня, но Сильвестра он, казалось, захватил.

Как странно было видеть, что волшебник увлечен мною, хоть я и понимала, что он увлечен моей обычностью, заурядностью, а не мною самой. Однако, несмотря на мое здравомыслие, мое тело не могло молчать: щеки пылали, глаза блестели, а жестикулировала я больше, чем мне было свойственно.

Волшебник стал расспрашивать меня про Па; я отвечала. Мой дед был мясником, и прадед тоже, и все, кто был до него, сколько люди помнили. Па был мальчиком мечтательным, судя по тому, что он мне рассказывал, склонным мастерить всякую чепуху из дерева и металла, а иногда и из обчищенных костей, оставшихся после того, как с них срежут мясо. Но если ты с рождения носишь фамилию Бутчер, двери лавки гостеприимно открыты, а на фартуке у тебя вышита твоя фамилия, тебе ничего больше не остается, кроме как взять мясницкий нож и подчиниться неизбежному.

— А мама? — спросил волшебник.

Странно было слышать, как эти губы безупречной формы произносят такое уютное округлое слово — «мама». Оно слишком обычное. И все же именно в этот рот отправился приготовленный мною самый обычный мясной хлеб. Может, именно обычное и приводило волшебника в восторг.

— Своей матери я не знала, — ответила я. — Па говорил, что она была очень… — Я поколебалась. — Красивая.

Волшебник промолчал.

— Красивая, — повторила я, языком ощущая это странное слово. — Па говорил, за ней все парни увивались, а она выбрала его, потому что он складывал ей разные фигурки из бумаги, в которую мы заворачиваем мясо. Зверей и прочее. Ей нравились его голубые глаза, его мечтательность.

— У тебя голубые глаза, — заметил Сильвестр.

Я думала, что, живя в доме волшебника, уже привыкла к нему. Привыкла, что сердце болезненно ноет, и начала относиться к этой боли как к грибку на ноге: время от времени докучает, но как от него избавишься?

Однако теперь я поняла, что все мои независимые суждения на этот счет гроша ломаного не стоили, потому что была готова умереть на месте: волшебник заметил, какого цвета у меня глаза! Но через долю секунды я уже разозлилась на свое легковерное сердце. Я вскочила и приготовилась бежать из спальни, пока не совершила что-нибудь, за что мне потом будет стыдно.

— Вы, наверное, думаете: «А почему она получилась такой уродиной?» — Я пережевывала слова, как хрящ, и не ждала, что он мне ответит, даже на лицо его не смотрела. — Я пошла не в Па и его родню, и уж точно не в маму и ее родню.

Я редко говорила такие вещи. Может, за это я и возненавидела волшебника, если не считать моей любви: он снова пробудил во мне желание быть хорошенькой. Ходить за ручку с ухажером. Нарядиться в дурацкое белое платье и, держа в руках свежие початки кукурузы, как велит традиция, обвенчаться с ним в присутствии священника. Какая чепуха.

Волшебник пристально посмотрел на меня и спросил:

— Уродина? — словно впервые слышит это слово.

Я подождала, но он, кажется, не собирался ничего добавлять. Наконец я сказала:

— Мама умерла, когда я родилась.

— Сожалею.

— Спасибо, но… — Я изо всех сил старалась не смотреть на него. — Волшебники — и, надо думать, вы тоже — защищают нас, в том числе и чтобы все рождались здоровыми. Почти все. Редко у кого происходит выкидыш, редко кто рожает мертвого ребенка. А еще редко какая мать умирает во время родов.

— Это я слышал.

— Но моя мать умерла. Рожая меня. Значит, со мной что-то сильно не так, раз она умерла, раз с этой порчей не смогло справиться даже ваше волшебство. Иначе она бы не… — Я замолчала и прочистила горло. — А, ладно.

— Ты не виновата.

— Ну…

— И твой отец тебя не винит.

— Не винит. — У меня зачесались глаза. — Нет, Па любит меня.

— Боюсь, я сильно разочаровал собственного отца. — Сильвестр вздохнул.

— У вас есть отец?

Мне трудно было в это поверить.

— Конечно. И ты его видела. Во всяком случае, видела его портрет.

Я глупо уставилась на него.

— Король. — И волшебник царственно лениво взмахнул рукой.

— Король? Король — ваш отец?

— Вроде того. Мы все — мои сестры и я — его дети.

— Я… не знала.

— Он это не афиширует.

Неужели король — отец всех волшебных делателей?

— Не знаю, что не так с моей способностью к волшебству. Иногда заклинания действуют, а иногда нет. Но уж если срабатывают, то куда сильнее, чем у других. А когда нет… Ну, результат ты сама видела: черт знает что. Когда ему удалось создать меня, он был в восторге; но, несмотря на все его усилия, я управляю собственной волшебной силой куда хуже моих сестер — других волшебных делателей. Кларисса пыталась научить меня быть таким же. Старалась изо всех сил.

— Она относилась к вам по-доброму?

Волшебник поразмыслил.

— Мне трудно понять, в чем именно проявляется доброта. Но я думаю, что, если бы не Кларисса, отец выкинул бы меня, как других мальчишек. Я старался делать то, чему она меня учила, но мои заклинания или не действуют, или действуют слишком хорошо.

— В каком смысле «действуют слишком хорошо»?

— Они слишком мощные. А это не то, что мне надо. Вкладывать в заклинание слишком много волшебной силы почти так же бесполезно, как вкладывать слишком мало. Все равно что вливать океан в бурдюк для вина. Все перельется и потечет в самом непредсказуемом направлении. Нужно тонко чувствовать, где грань, точно выверять, сколько волшебной силы вложить в то или иное заклинание, а я не чувствую эту, — он неопределенно взмахнул рукой, — тонкую грань.

— Значит, она пыталась научить вас управлять своей силой.

— Поначалу. С небольшим успехом. А потом придумала способ, как мне… сливать некоторую часть силы, чтобы лучше управлять ею.

Я не могла думать о Клариссе, не представляя себе ее злых сторон.

— И что за способ?

— Дом, — просто пояснил Сильвестр. — Другие, как я, выстроили свои Дома на месте настоящих, но их не так… беспорядочно организовали. Если я вкладываю слишком много силы в заклинание или чувствую прилив такой силы, а цели у меня нет, то я сливаю излишки в Дом. Придаю ему волшебности. И каждый раз он, чтобы принять эту силу, увеличивается в размерах. Он стал слегка неуправляемым, но пусть так. Лишь бы волшебная сила не вытворяла, что захочет.

— Так, значит, поэтому Дом стал таким… какой он есть?

— Да.

Волшебник глубоко вздохнул. Волосы рассыпались по подушке отвратительно безупречными завитками.

— Хотелось бы все же знать, — продолжал он, — что со мной будет, если уж я неспособен исполнить свое единственное предназначение.

— Может, волшебство не ваше предназначение, — сказала я. — Может, вам нужно что-нибудь другое.

— Нет. Меня создали для одного-единственного дела.

— Так пожелал ваш отец. Но почему бы вам не посвятить себя чему-нибудь еще?

— Меня не наделили другими умениями.

— Пусть так, — утомленно сказала я. — Но это же не значит, что вы обречены вечно делать одно и то же. Вы не обязаны исполнять приказы короля каждый божий день ежечасно. У вас ни к чему больше нет способностей — ну и ладно. Научитесь чему-нибудь.

Я говорила резче, чем намеревалась. Последовала еще одна долгая пауза. Волшебник протер глаза.

— Хорошо, — сказала я. — Наверное, вам надо…

— Подожди. — Он потянулся и взял меня за руку. Я остановилась. — Мне потом бывает трудно заснуть снова. Нам, к счастью, надо мало сна, но время от времени отдыхать надо и волшебным делателям. Не уходи.

— Что? — глупо спросила я.

— Посиди здесь, пока я не усну. Мне нельзя оставаться одному сегодня ночью.

Я не понимала слов Сильвестра: его пальцы сомкнулись на моем запястье, тяжелые, драгоценные, как браслет. Волшебник, кажется, понял это и отдернул руку.

— Где? — Я огляделась. — В смысле…

Краем глаза я заметила, что в комнате появилось мягкое черное кресло. Еще одно пушистое черное покрывало соблазнительно свисало с подлокотника.

— Но это не обязательно, — прибавил он, и нотка неуверенности в его голосе убедила меня остаться.

— Ладно.

Я не торопясь устроилась в плюшевом кресле и укрыла колени пледом, так же не торопясь подоткнула его под себя и долго расправляла, чтобы не смотреть на волшебника.

Я чувствовала на себе его взгляд, пока не замерла, а когда решилась поднять голову, он уже лежал, отвернувшись от меня.

— Спокойной ночи, — проговорил волшебник, и свет в комнате погас, словно его потушила большая черная рука.