Глава 13 Любезнейший

Флориан отправился к герцогу Орлеанскому по двум причинам. Одной из них являлась очевидная необходимость попросить прощения за убийство шевалье. Другая же – обещание, данное Жанико. Флориан должен преподнести ему в качестве рождественского подарка в день зимнего солнцестояния жизнь величайшего человека в королевстве. Филипп Орлеанский, бывший регент, а сейчас премьер-министр, следующий претендент на трон, несомненно, являлся величайшим человеком Франции. Король был еще ребенком тринадцати лет. Необходимо следовать логике… Флориан сожалел о необходимости потерять друга, ибо искренне любил Орлеанского, но обещание, данное де Пайзеном, нельзя нарушить.

Однако сначала он попросит прощения. Флориан предвидел, что дарование прощения за его ужасную дуэль покажется Филиппу Орлеанскому слабостью, способной повлечь за собой неприятности. С другой стороны, герцог знал, что завтра герцог забудет обо всех земных заботах, но не считал для себя возможным воспользоваться этим в личных целях. К тому же он рассчитывал, что ни один мыслящий политик не смог бы игнорировать его прошлые заслуги. Несомненно, он будет прощен, убеждал себя Флориан. Монсеньор ехал в шикарной золоченой карете на свою последнюю беседу с самым – к великому сожалению – могущественным человеком королевства, которого люди называли Филиппом Любезнейшим.

– Итак, мне сообщили, что ты снова женился и убил брата на дуэли. Я недоволен тобой, Флориан. Твои эскапады не доведут до добра, – сказал герцог, обняв де Пайзена.

– Ах, месье, я женился совершенно случайно, тогда как вы предпочитаете одалживать на время чужих жен. Это всего лишь вопрос вкуса, о котором, как известно, не спорят. Что же касается дуэли, то я, ваше высочество, больше всех сожалею о содеянном. Но, вмешательство женщин…

– Да, да. Я знаю. Жена Рауля слишком болтлива. Насколько я помню, она говорит даже во сне, – перебил его герцог.

– Монсеньор, когда же вы станете благоразумны?

– Я достаточно благоразумен, по крайней мере, чтобы самым серьезным образом отнестись к братоубийству. Поэтому я на некоторое время посылаю тебя в Бастилию, Флориан. Приказ о твоем аресте вышел час назад.

Герцог вынул маленькую золотую табакерку, крышку которой украшал портрет молодого и гораздо более привлекательного Орлеанского, чем тот, что стоял сейчас перед ним во плоти, нахмурив брови. Герцог взял щепотку табака, с целью немного выиграть время на размышление…

На маленьком столике лежали пирожные, стояло вино. Вероятно, Филипп ожидал любовницу. В коридоре, ведущем в эту часть замка, не было ни одного лакея – Филипп всегда отсылал их, когда ожидал даму в дневное время. Да, Флориан остался наедине с тучным, чернобровым и краснолицым Филиппом в его потайной комнате. Лепнина и деревянные резные украшения сверкали свежей позолотой, стены и потолок покрывали светлые шпалеры, на которых весьма детально изображались Триумфы Любви. Подобное уединение оказалось как нельзя более кстати. Можно отбросить намеки и говорить начистоту…

Флориан отложил табакерку, стряхнул с пальцев остатки порошка и сказал:

– Очень неприятно противоречить вам в чем бы то ни было, месье, но мне никак нельзя оказаться сегодня в Бастилии. У меня есть важное дело на завтрашнем праздновании дня зимнего солнцестояния.

С тех пор, как Филипп ослеп на левый глаз, он поворачивал голову подобно огромной птице, когда пристально смотрел на кого-либо.

– Тебе следует избегать всяких колдовских штучек, Флориан. Я еще не забыл того демона, которого твой проклятый помощник вызвал для нас во время ссоры с Вожираром. До той ночи и зрелища смертного одра моего дяди я был менее амбициозным, Флориан, и более счастливым, – с грустью в голосе произнес герцог.

– Ах, да, бедный старый Мирепа! Что за невероятный обманщик! Ох уж это его чревовещание, набитые опилками крокодилы и волшебные лампы! Хотя он довольно точно напророчил некоторые счастливые случайности, сделавшие вас хозяином королевства. Но бедняга – всего лишь безобидный невежда, несущий всякий вздор. А я лишь приложил немного усилий к осуществлению его пророчеств, с целью сделать вас единственным родственником мужского пола у смертного одра короля, – улыбаясь, заметил Флориан.

В словах Орлеанского сквозила досада:

– Давай поговорим о более приятных вещах. Что касается твоего заключения под стражу…

– Я прошу ваше высочество принять к сведению, мой визит на празднование дня зимнего солнцестояния связан с делами семейными, и я не могу не прийти. А значит, я должен на некоторое время сохранить свободу. Должен просить вас придержать указ о моем аресте.

– Флориан, не слишком ли много раз ты повторил слово «должен»? Давай решим вопрос по-дружески. Я отложу твой арест до послезавтра, а ты проведешь ночь здесь, мой обиженный красавчик. А всего лишь через неделю тебя освободят из Бастилии, – Орлеанский положил руку на плечо герцога.

Флориан нетерпеливо освободился от объятий Филиппа.

– Черт возьми! Я умоляю вас, оставьте все эти ласки для спальни! Нет, вам придется найти другого партнера на сегодня. Я действительно не могу согласиться на арест и испортить себе Рождество.

– Но если я продолжу игнорировать твои выходки, могут пойти ненужные разговоры.

– Возможно, ваше высочество. Но, боюсь, под арестом я тоже стану разговорчивым.

– И что же ты поведаешь миру?

Флориан некоторое время изучал лицо герцога, сидевшего за другой стороной письменного стола.

– Я расскажу о недавней смерти дофина; о смерти герцога Бурбонского; о смерти маленького герцога Бретаньского; о смерти герцога де Берри. Я расскажу о смерти всех, кто стоял между вами и властью. Я расскажу, наконец, о необъяснимых смертельных болезнях ваших кровных родственников, сделавших вас хозяином Франции и претендентом на трон.

Орлеанский выдержал паузу. Когда он заговорил, голос его был спокойным, но немного хриплым.

– Ваше счастье, друг мой, что я отослал слуг. Я ожидаю мадам де Фалари, до забавного застенчивую в своих супружеских изменах. Итак, мы одни и можем говорить откровенно. Так вот, я предупреждаю, что никому не позволительно шантажировать принца крови. Если ты продолжишь в том же духе, то вскоре у тебя не будет возможности говорить о чем бы то ни было ни в одной из подчиненных мне тюрем.

– Ах, ваше высочество, не стоит угрожать мне. Вы первый пожалеете о моей смерти.

– Я буду сожалеть о вашей смерти? Не уверен в этом, – голова Орлеанского почти лежала на его левом плече.

– Монсеньор, элементарные правила этикета требуют, чтобы чья-либо смерть вызывала хотя бы подобие горестных чувств у друзей покойного. Убежден, ваше горе будет глубоким и неизбежным. Поскольку я не являюсь приверженцем трюизмов…

– А какое отношение имеют трюизмы к нашему делу?

– Утверждение, что мертвые не говорят, ваше высочество, и есть трюизм.

– Да. Скажу откровенно, именно эта мысль и пришла мне в голову минуту назад.

– Должен разочаровать вас, монсеньор. Мое завещание уже составлено, судьба усадьбы и имущества предопределена. Частью завещания является также одно письменное послание – весьма правдивая история о последних часах жизни четырех ваших родственников. А адресовано письмо вашему кузену – герцогу Бурбонскому. Стоит мне скончаться в одной из ваших тюрем – а я вполне допускаю такую печальную возможность развития событий – и герцог получит мое письмо.

Филипп Орлеанский обдумал слова де Пайзена. И так уже по стране ходили недобрые толки. Люди на улицах выкрикивали «Сжечь отравителя!» вслед его карете. Но тут все гораздо серьезнее. Если Бурбонский узнает хоть половину того, что написано в письме, то последствия не трудно предугадать. Конечно, его не сожгут – все-таки речь идет о принце крови – но стремительное падение неизбежно. А за ним последует скоропостижная смерть от застрявшей в горле вишневой косточки…

Орлеанский хорошо понимал это. Он также знал Флориана.

В конце концов Филипп спросил:

– То, что ты сказал – правда?

– Слово дворянина, монсеньор!

Орлеанский кивнул.

– Жаль. Посмертное признание послужит гарантией вашей безопасности. Если вы говорите правду, то ваша смерть не принесет мне никакой выгоды. А вы говорите правду, черт вас возьми! Будучи дальновидным, вы остаетесь романтиком. Я еще ни разу не видел, чтобы вы нарушили данное слово или солгали в корыстных целях. Вы до странного щепетильны в таких вопросах.

– Признаю. Де Пайзен лжет лишь для удовольствия, никогда ради выгоды. Но какое значение имеют мои слабости? Ничто не имеет значения, кроме факта – мы полезны друг другу. Не хочу хвастаться, но полагаю, вы считаете мою помощь весьма эффективной. Вы нуждались в скорейшем свершении неизбежного, в небольшом ускорении естественных процессов для достижения желаемого. Что ж, четырежды мы лишь поторопили события по рецепту одного моего хорошего друга. Бесценный рецепт сделал вас хозяином королевства. Не всегда в вашей власти без неприятностей устранить болезненного ребенка, чье существование мешает вам получить королевский титул. Да, думаю, я помог вам. Другие на моем месте проявили бы большую алчность. Я же прошу лишь лист бумаги с вашей подписью. Я даже обещаю, что ваше милосердие не вызовет враждебных толков, и что завтра люди заговорят кое о чем другом.

Флориан вкрадчиво улыбнулся, незаметно доставая то, что лежало в потайном кармане его жилета, и размышляя, что Франции точно будет о чем поговорить завтра.

«Этот элегантный дьявол в его неизменном зеленом костюме уничтожит меня» – решил герцог. Но он уже достал бумагу из верхнего ящика стола, заполнил ее, подписал и переправил через стол де Пайзену.

– Благодарю вас за оказанную любезность, монсеньор. Приложу все силы к тому, чтобы сделать вас следующим королем Франции. Выпьем же за Филиппа Седьмого! – предложил Флориан.

– Нет. Выпьем лучше за ту, что вот-вот прибудет, ибо я утратил желание стать королем. Конечно, король Франции – звучит соблазнительно. Но если поразмыслить, то титул не даст мне больше того, что я уже имею. Напротив, я получу лишь массу мелких неприятностей. Став великим, я не смогу избежать всех отрицательных сторон бытия великих. Сейчас у меня есть возможность отойти от дел, забросить светскую жизнь и найти массу желающих занять мое место. Но от трона нет иного спасения, кроме сводов Сен-Дени. Я подумываю о том, чтобы устранить мальчишку с дороги и оставить свой пост премьер-министра, но до завтра не предприму ничего определенного.

– Есть множество хороших высказываний, посвященных разумному ожиданию. Логика – замечательная вещь, монсеньор, и она говорит мне, что никто не может быть уверен, что доживет до завтра, – сказал Флориан, наливая вино и, повернувшись спиной к герцогу, высыпал в бордовую жидкость яд.

Орлеанский взял высокий темный бокал.

– Но быть великим – совсем небольшое удовольствие. Я сыт по горло своим величием. Хозяин Франции, я могу претендовать на звание хозяина Европы. Раньше мне казалось верхом блаженства управлять королевствами. Но теперь, теперь игра не стоит свеч. Иногда мне хочется умереть и покончить со всем этим, – герцог лениво пригубил отравленное вино.

– Ну, ваше высочество, вам не придется ждать слишком долго.

– Да, но ты считаешь, что я должен продолжать борьбу!

И Филипп принялся оплакивать свои политические трудности.

Флориан выдержал соответствующую приличиям паузу, мимо ушей пропуская жалобы на упрямство Парламента, заговоры Альберони и Виллеруа в ссылке, на коварное предательство Фрежюса, на наследных принцев, Бурбонского и Ноайи, на глупость английского наследника, на пустую казну – обо всем этом Филипп говорил вперемешку, не доводя ни одной мысли до конца. Но Флориан размышлял о том, что никоим образом не было связано ни с одним из упомянутых лиц. И размышления вызывали у него легкий душевный трепет.

– Бесконечные интриги сводят меня с ума, и нечем снять нервное напряжение. К сорока девяти годам для этого остается не так уж много способов. Раньше я был веселым гурманом: сейчас мне приходится думать о своем пищеварении. Я мог пьянствовать неделями: теперь всего одна ночь совершенно пуританских оргий делает меня ни на что не годной развалиной, а врачи поговаривают об угрозе апоплексического удара. Флориан, выпьем же снова – от долгих речей у меня пересохло в горле. Даже женщины не вызывают больше никаких чувств. Я слишком хорошо знаю, что представляют из себя их тела, и давно утратил радость открытия. Теперь я частенько ложусь в постель в одиночестве. Даже мои дочери, девушки прекрасные во всех отношениях…

– Я знаю, – прервал его Флориан с двусмысленной улыбкой.

– …Даже они не радуют меня более. Нет, друг мой, я открыто заявляю, что чего бы человек ни достиг в жизни – ему всегда мало. Мы несем на себе проклятие вечного желания того, чего у нас нет. Мы говорит «Счастье там!», хотя на самом деле оно нигде. Те, кто не преуспели в своих стремлениях, все еще надеются на обретение счастья. Но тот, кто достиг своего с помощью убийцы, получив желаемое, убеждается, что больше не хочет этого. И желание мертво в нем, и сам он мертв. Флориан, выпьем же еще, ибо ты постоянно возвращаешься к вопросу о смерти. Послушай меня, дружище, и постарайся избежать величия и могущества.

Де Пайзен подумал, что Филипп Орлеанский тоже получит то, чего хотел, благодаря удивительной случайности, сделавшей его величайшим человеком в королевстве. Возможно, вся наша жизнь зависит от случайностей. Чрезмерная алчность всегда неразумна. Герцог находил утешение в мыслях о том, что бедный Филипп избавится вскоре от всех своих земных забот…

Зазвонил колокольчик, и Флориан, поднимаясь, сказал:

– Ваш совет пригодится мне, монсеньор. Но звонок, вероятно, оповещает о прибытии той, чье имя мне не следует вспоминать за пределами вашего отеля?

– Да. Так давай же – пусть и в сорок девять, увы – выпьем снова. Да, приехала мадам де Фалари. Мы с ней попытаемся узнать, что же новенького могут предложить нам Аретино и Романо, а потом мне еще предстоит ежедневный доклад королю. Я провожу вас через тайный ход – эта маленькая сучка Фалари жуткая скромница.

Флориан вышел через указанную дверь и, оставив небольшую щель, наблюдал за происходящим. Вошла очаровательная мадам де Фалари – герцог весьма сдержанно поприветствовал ее.

– Наконец-то вы пришли, моя сладкая мошенница, чтобы положить конец моим речам о сантиментах и этике. Какой же сказкой, моя светлоглазая Сапфира, вы объясните свое опоздание?

Девушка, почувствовав, что герцог расположен к небольшой словесной прелюдии, ответила:

– Своим вопросом ваше высочество напомнили мне одну любопытную историю, рассказанную мне прошлой ночью. Но это…

– Да? – перебил герцог.

– Я хочу сказать…

– Ну, я обожаю подобные истории. Поднимем же бокалы! Я выслушаю ваш рассказ, а потом мы доставим друг другу немного удовольствия, – Филипп снова прервал мадам Фалари.

Он сел у ее ног, положив голову на колени девушки. Ее тонкие гибкие пальцы ласкали лицо герцога, поглаживали его отвисшие красные щеки. Ее бирюзовые юбки, украшенные аппликациями в форме вьющихся виноградных лоз, словно волны окаймляли голову Филиппа.

Она начала свой рассказ:

– Жили-были однажды король и королева…

Орлеанский нетерпеливо оборвал ее:

– Я знаю эту сказку. У них родилось три сына. Двое ни на что не годились, а третий принц преуспел во всем и безумно устал от жизни. Я слишком хорошо знаю сказку…

Вдруг речь герцога прервалась, и он издал странный звук.

– Ваше высочество! – вскрикнула мадам де Фалари.

Она в смятении вскочила, и голова Филиппа Орлеанского упала на малиновую скамеечку для ног. Он не двигался, устремив взгляд к потолку. Флориан заметил, что лицо его, обрамленное тщательно расчесанным париком приобрело неестественный фиолетовый оттенок.

На мгновение воцарилось полная тишина. Слышалось лишь тиканье золоченых часов на каминной полке. Мадам де Фалари закричала. Она с остервенением дергала шнурок висевшего рядом с письменным столом колокольчика. Шокированная женщина приподняла тело герцога и прислонила к стулу, у которого минуту назад она ласкала его. Филипп сидел в неестественной позе и выглядел более пьяным, чем когда-либо. Голова того, кого люди называли Филипп Любезнейший, свешивалась вниз, так что его черный парик заслонял треть лица. Левый глаз, которым герцог ничего не видел вот уже много лет, остекленело косил в сторону мадам де Фалари.

Она снова закричала, потом выбежала из комнаты в коридор, и Флориан слышал ее удаляющиеся вопли. Она походила на испуганную крысу.

Де Пайзен не спеша покинул свое укрытие. Он хорошо знал, что герцог отослал всех слуг и мадам де Фалари пришла сюда незамеченной – ее муж отличался строгими моральными принципами. После любовной интрижки Орлеанский собирался покинуть комнату через потайной ход и отправиться на ежедневный доклад к королю… Странно было осознавать, что бедняга Филипп никогда уже не пойдет ни к королю, ни в постель к красотке, ни куда-либо еще. Было странно, что в огромном замке, населенном сотнями людей, что-то может произойти незамеченным. Во всяком случае, сегодняшнее уединение оказалось как нельзя более кстати…

С минуту Флориан размышлял о превратностях судьбы. Разве не удивительно, что история может стать такой гибкой? Он только что, без особых усилий или неудобств, без тщательной подготовки изменил судьбу Европы. Ведь он оставил великое французское королевство на милость куда более уравновешенных и менее амбициозных хранителей, чем Филипп Орлеанский. Возможно, следующим премьер-министром станет монсеньор герцог Бурбонский. Но кто бы ни занял пост Филиппа, реальным хозяином положения останется наставник юного короля – епископ Флери. Что ж, освободить Францию от дебошира вроде бедняги Филиппа – Флориан рассеянно поправил парик герцога – и отдать власть над королевством столь замечательному прелату, как Андре де Флери заслуживает одобрения. Это логично…

Флориан неторопливо выполнил необходимый ритуал, служивший знаком, что Жанико получил причитающийся ему рождественский подарок. Ритуал вызвал бы приступ рвоты у любого нормального человека. Появились знакомые Флориану лохматые слуги Жанико и взяли то, чего хотел их повелитель от Филиппа Орлеанского. Они ответили на вопросы герцога относительно празднования дня зимнего солнцестояния и покинули комнату. Потрясенный, Флориан последовал их примеру через потайную дверь.

Прошло целых полчаса, пока мадам де Фалари вернулась в сопровождении лакеев и докторов. Они пытались спасти герцога с помощью кровопускания, но не преуспели в этом. На рецепты Тифани можно было положиться – причиной смерти сочли апоплексический удар. Никого не удивила висящая на шее герцога непристойная игрушка – Филипп имел пристрастие к подобным вещам.

Осмотрев герцога внимательнее, потрясенные доктора единогласно решили, что смерть его произошла по естественным причинам.

– Монсеньор герцог скончался, исповедовавшись своему духовнику, – посеревшими губами пробормотал один из них.

Флориану не было нужды приумножать многочисленные прецеденты лишения жизни претендентов на трон. Если оглянуться назад в историю, кажется, что это любимое занятие достойных особ. Де Пайзен покинул отель в золоченой карете, оставив позади второе условие на пути достижения своей мечты. Он лениво вспоминал роль Маркуса Брута и Жака Клемента, Арисонетиона и Иуды, всех внушающих восхищение убийц великих людей. Теперь можно посвятить себя размышлениям о мече Фламберж, за который он сегодня заплатил сполна.

Загрузка...