Шрам: 28 отдел "Волчья луна"

Глава 11

Третий уровень «Объекта Зеро» встретил его мертвой тишиной древнего камня. Это место называли «Святилищем» — здесь, за стенами монастыря Святого Стефана, наука Лебедева достигла своего апогея, сохранив при этом эстетику средневекового склепа. Высокие готические своды были оплетены жгутами оптоволокна, словно черным плющом, а холодный воздух пах пылью веков и едким озоном работающих серверов.

Пьер Дюбуа, которого все — от наемников до выживших — знали только как **Шрама**, шагнул в полумрак. Он больше не был человеком в привычном смысле, но он категорически отказывался называть себя «Адамом». Название, придуманное Лебедевым, было клеймом, а имя «Шрам» было заслужено в грязи Лиона и крови Гданьска.

Его тело, перестроенное сывороткой «Адам», напоминало оживший монумент из вороненой стали. Серебряная плазма в его венах гудела, как высоковольтная линия, а белое свечение глаз выжигало тьму, превращая мир в тактическую карту тепловых сигнатур и векторов движения.

### Группа «Призраки»: Последний заслон

Впереди, в нефе собора, его ждали. Группа «Призраки» — личная гвардия Отдела 28. Это не были зеленые новобранцы или выращенные в чанах альфы. Это были ветераны-инвалиды, чьи тела были на две трети заменены высокотехнологичной керамикой и титаном, а разум был объединен общим нейроинтерфейсом «Улей».

Они не выкрикивали угроз. Они просто начали охоту.

— Контакт. Цель: Шрам. Дистанция — сорок метров. Применить рельсотроны.

Тишину разорвал свист, переходящий в ультразвуковой визг. Вольфрамовые болты, выпущенные из магнитных пушек, ударили Шрама в грудь. Кинетическая энергия была такова, что пятитонные колонны собора дали трещины от ударной волны. Шрама отбросило назад, его стальные пятки пропахали в древнем известняке глубокие борозды.

Он замер, упершись когтями в пол. В местах попаданий его кожа раскалилась добела, а из микротрещин сочилась сияющая плазма. Но он не упал.

— Моя очередь, — прорычал Шрам. Его голос, усиленный модифицированными связками, ударил по барабанным перепонкам оперативников, вызывая системные сбои в их шлемах.

Молча рванулся вперед. Это не был бег — это был снаряд, выпущенный из пушки. Преодолев сорок метров за доли секунды, он возник перед первым оперативником раньше, чем «Улей» успел просчитать траекторию.

Шрам ударил наотмашь. Его кулак, обладающий плотностью нейтронной звезды, встретился с композитным щитом «Призрака». Щит, способный выдержать прямой выстрел из гранатомета, разлетелся на тысячи острых осколков. Рука Шрама прошла сквозь титановую броню оперативника, как сквозь мокрую бумагу, вырывая позвоночник вместе с нейроинтерфейсом.

Второго бойца он схватил за ствол рельсотрона. Магнитная пушка, весившая под пятьдесят килограммов, в руках Шрама согнулась в дугу. Он использовал искореженное оружие как дубину, буквально вбивая оперативника в каменную стену. Череп в шлеме лопнул, окрасив древний барельеф святого в густо-красный цвет.

Трое «Призраков» одновременно активировали термические пушки, заливая коридор струями жидкого пламени. Температура подскочила до тысячи градусов. Шрам шел сквозь этот огонь, не замедляясь. Его стальная кожа впитывала жар, серебряная кровь внутри него начала светиться еще ярче, превращая его в живой факел.

Он прыгнул в центр группы. Приземление вызвало локальное землетрясение — плиты пола вздыбились, сбивая наемников с ног. Шрам действовал с хирургической, холодной эффективностью. Он не просто убивал — он демонтировал их.

— Ты… ты не один из нас… — прохрипел командир группы, чьи кибернетические ноги были оторваны одним рывком Шрама. — Ты… ошибка… системный сбой…

— Я — Шрам, — Пьер наклонился к нему, и его белые глаза выжгли линзы на шлеме командира. — И я здесь, чтобы стереть вашу систему к херам.

Он раздавил голову командира одним сжатием пальцев, даже не глядя на результат.

Оставшиеся оперативники попытались использовать «Протокол Горгона» — высокочастотные лазеры, предназначенные для резки танковой брони. Рубиновые лучи скрестились на груди Шрама, испаряя верхний слой его металлической плоти. Запах жженого серебра и озона стал невыносимым.

Шрам взревел от боли, которая лишь подстегнула его ярость. Он подхватил массивную каменную скамью и с чудовищной силой метнул ее в лазерную установку. Удар разнес дорогостоящее оборудование в пыль. Последних двоих наемников он настиг у самых врат внутреннего собора.

Одного он просто впечатал в дубовую дверь с такой силой, что створки, весившие по полтонны каждая, сорвались с петель. Второго он взял за горло, поднимая над полом. Кибернетические протезы бойца бессильно сучили по воздуху, высекая искры из камня.

— Где Лебедев? — рокот Шрама заставил вибрировать витражи на высоте десяти метров.

— Он… внутри… — выдохнул «Призрак», прежде чем Шрам сомкнул когти, разрывая шейные артерии и ломая титановые импланты.

Шрам стоял в дверном проеме собора. Его тело дымилось, покрытое черной кровью оперативников и серебряными разводами собственной плазмы. Одежда давно сгорела, обнажив иссиня-черные жгуты мышц и костяные гребни на спине. Он выглядел как демон, вернувшийся за душой своего создателя.

Впереди, в центре огромного зала, залитого светом голограмм, стоял Лебедев. Профессор выглядел крошечным и хрупким на фоне своего величайшего и самого страшного творения.

— Посмотри на себя, Пьер, — голос Лебедева эхом разнесся под сводами собора. — Ты — венец эволюции. Ты прошел через мой «гнев» и стал сталью.

Шрам сделал шаг вперед, и каждый его след оставлял на полу опаленный отпечаток.

— Я прошел через твой ад, чтобы принести его тебе обратно, — ответил Шрам. Его человеческое сознание висело на волоске, удерживаемое только одной мыслью: Лебедев должен сдохнуть.

Лебедев стоял у массивного пульта, и свет голограмм отбрасывал на его лицо мертвенно-голубые тени. Он смотрел на Шрама — на это великолепное, дымящееся чудовище, застывшее в дверях собора, — и в его взгляде не было страха. Только глубокая, почти отеческая печаль.

— Как же ты предсказуем, Пьер, — тихо произнес профессор, медленно качая головой. — Ты пришел сюда за местью, забыв, что каждая клетка твоего тела, каждая искра в твоем разуме была выпестована моими руками. Ты думал, что сталь и ярость сделают тебя свободным?

Лебедев коснулся сенсорного экрана.

— Не стоило идти против того, кто тебя создал. Глупо надеяться, что творение может перекусить руку творца, когда у того в руках — поводок.

Он нажал на красную пиктограмму. В ту же секунду Шрам замер. Его иссиня-черное тело выгнулось дугой, стальные мышцы свело такой судорогой, что кости заскрежетали под нагрузкой. Нейровирус, годами дремавший в основании его черепа, пробудился. Это была не просто боль — это был цифровой огонь, выжигающий сознание, перехватывающий контроль над каждым нервным узлом.

Шрам рухнул на колени. Тяжелые кулаки ударили в древние плиты пола, выбивая каменную крошку. Его белые глаза лихорадочно мигали, подернутые рябью системных ошибок.

Лебедев медленно обошел пульт и направился к Шраму. Он ступал мягко, почти торжественно, и его голос зазвучал под сводами монастыря, приобретая эпическую, надрывную мощь.

— Посмотри на себя, Шрам. Ты — мой венец, мой лучший труд. Я вложил в тебя величие богов, чтобы ты вытащил этот мир из сточной канавы. Но ты предпочел остаться диким зверем.

Лебедев остановился в двух шагах от распростертого гиганта и посмотрел на него сверху вниз, как судья на приговоренного.

— Ты думал, что ты сам по себе? Нет, Пьер. Ты — это я. Твоя сила — моя. Твоя воля — лишь отражение моей мысли. И если чаша оказалась с изъяном, гончар вправе ее разбить. — Профессор сделал паузу, и его лицо исказилось в суровой, почти фанатичной гримасе. — Как говорил классик, в чьих словах было больше правды, чем во всей нашей науке: «Я тебя породил, я тебя и убью». Это право отца. Мое право.

Шрам зарычал. Звук был низким, булькающим, полным нечеловеческой муки. Казалось, нейровирус окончательно парализовал его, превращая в живую статую. Лебедев уже потянулся к кобуре на поясе, чтобы поставить финальную точку, как вдруг…

Раздался смех.

Это был сухой, надтреснутый звук, переходящий в жуткий металлический клекот. Шрам медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц, поднял голову. Его глаза больше не мигали — они горели ровным, яростным белым светом.

— Породил… убить… — прохрипел Шрам, и на его изуродованном лице проступила пугающая насмешка. — Старая сказка, профессор. Но вы забыли одну деталь… Я всегда был плохим сыном.

С рыком, в котором смешались боль и триумф, Шрам вскинул правую руку. Его когти, длинные и острые, как хирургические скальпели, с чавкающим звуком вонзились прямо в его собственную шею, у самого основания черепа.

Лебедев отшатнулся, его лицо побледнело.

— Что ты… Прекрати! Ты убьешь себя! — закричал он, лихорадочно нажимая кнопки на пульте дистанционного управления.

Шрам не слушал. Он действовал с хладнокровием мясника. Пальцы погрузились глубоко в плоть, разрывая стальные связки и нейронные волокна. С диким воплем он рванул руку назад.

Вместе с фонтаном серебряной плазмы и клочьями черного мяса Шрам вырвал из собственного позвоночника небольшой, мерцающий алым светом чип, оплетенный тонкими, как паутина, проводами.

Тишина, воцарившаяся в соборе, была оглушительной. Шрам тяжело дышал, глядя на окровавленный кусок технологии в своей когтистой лапе. Его шея начала затягиваться прямо на глазах, серебряная кровь шипела на камнях алтаря.

Он поднял глаза на онемевшего Лебедева и с коротким смешком раздавил чип в кулаке. Искры брызнули во все стороны.

— Так вот откуда у меня была мигрень, — произнес Шрам, выпрямляясь во весь свой чудовищный рост. — А я-то думал, это от ваших длинных речей, профессор.

Он сделал шаг вперед, и Лебедев понял, что его «поводок» превратился в пыль. Творение окончательно вышло из-под контроля, и теперь оно было очень, очень голодным.

Шрам медленно двинулся вперед, и каждый его шаг отдавался в каменных плитах собора глухим, вибрирующим ударом. Серебряная плазма, все еще сочившаяся из раны на шее, дымилась, затягивая разрыв неестественно быстро. Он возвышался над Лебедевым, как оживший кошмар, отлитый из темного металла, отбрасывая на алтарь тень, которая, казалось, поглощала сам свет голограмм.

Профессор застыл, прижавшись спиной к терминалу. В его глазах больше не было триумфа — только холодное, аналитическое любопытство исследователя, который наблюдает за взрывом собственного реактора.

Шрам остановился в полуметре. Его огромная, когтистая лапа медленно поднялась и зависла над плечом старика. Дюбуа задумчиво склонил голову набок, и белое сияние его глаз на мгновение померкло, сменившись тусклым, человеческим проблеском.

— Я вот думаю, профессор… — пророкотал Шрам, и звук его голоса заставил мелко задрожать медицинские склянки на столе. — С чего начать? Если я сломаю вам колени, вы больше никогда не сможете стоять в полный рост, изображая мессию. А если раздроблю кисти… вы больше не напишете ни строчки кода, превращающего людей в мясо.

Лебедев сглотнул, но взгляд не отвел. Он поправил очки дрожащей рукой, словно этот жест мог вернуть ему контроль над ситуацией.

— Ты слишком заигрался в бога, — продолжал Шрам, и его голос стал тише, приобретая зловещую вкрадчивость. — Ты продал нам идею величия, силы, бессмертия. Но посмотри на эту «силу». Она пахнет озоном и жженым серебром. Она стоит жизней детей в Гданьске. Она стоит того, что мой лучший друг гниет в безымянной могиле на перевале, потому что не захотел становиться такой же мразью, как я. Цена этого совершенства — полное отсутствие смысла. Ты правда думал, что пара сотен ликанов в экзоскелетах стоят того, чтобы сжечь мир?

Профессор молчал несколько секунд, глядя на когти Шрама, которые едва касались его халата. Затем он внезапно расслабился. Плечи старика опустились, а на губах появилась странная, почти извиняющаяся улыбка.

— Пьер, ты всегда был неисправимым романтиком, — негромко произнес Лебедев. — Ты говоришь о «цене», о «морали», о «боге»… Как будто я — это некий злой гений из дешевых комиксов, который сидит в пещере и мечтает о мировом господстве.

Он слегка отстранился от терминала и, к удивлению Шрама, просто пожал плечами.

— Давай будем честными. За «Объектом Зеро» стоят не мои амбиции. За ним стоят три транснациональные корпорации, два министерства обороны и пенсионные фонды половины Европы. Им нужны были гарантии выживания в мире, который разваливается на части. Им нужен был биологический актив, который не знает усталости.

Лебедев посмотрел Шраму прямо в светящиеся глаза.

— Я? Я просто наемный работник, Пьер. Высокооплачиваемый, обладающий редкими навыками, но все же — служащий. Мне дали бюджет, мне дали цели, мне предоставили «материал». Я выполнял контракт. Если бы не я, это сделал бы кто-то другой — возможно, менее аккуратно. Я хотя бы пытался придать этому хаосу некое изящество.

— Контракт? — Шрам со свистом выдохнул пар. Его пальцы на плече Лебедева сжались, и ткань халата затрещала. — Ты превратил мою жизнь в пепел ради квартального отчета?

— А ты ожидал великой битвы добра со злом? — Лебедев снова пожал плечами, и в этом жесте было столько обыденного цинизма, что Шраму на мгновение стало по-настоящему тошно. — Мир так не работает. Сила — это товар. Ты — самый дорогой экземпляр в партии. Можешь ломать мне колени, можешь вырвать мне сердце — корпорациям все равно. У них есть данные. У них есть Ахмед, который, я уверен, уже скачал достаточно, чтобы кто-то другой в Шанхае или Бостоне продолжил мой труд. Я просто поставил подпись под проектом.

Шрам смотрел на этого маленького, сухого старика и понимал, что ярость, копившаяся в нем месяцами, внезапно наткнулась на пустоту. Перед ним не было дьявола. Перед ним был бухгалтер, который считал трупы как издержки производства.

— Выходит, — прорычал Шрам, — твоя жизнь стоит не больше, чем этот чип, который я вырвал из шеи. Просто строчка в ведомости.

— Именно, — кивнул Лебедев, глядя на Шрама с почти научным интересом. — Так что решай, Пьер. Сломаешь ли ты инструмент, зная, что рука, державшая его, осталась далеко за пределами этого собора? Или ты наконец поймешь, что теперь ты — самый ликвидный актив в этом мире, и сам начнешь диктовать свои условия?

Шрам медленно разжал когти. Он чувствовал, как внутри него «Адам» требует крови, требует завершения цикла. Но Пьер Дюбуа, тот самый Шрам, который помнил холодный дождь Парижа, видел перед собой лишь жалкое ничтожество, которое даже не стоило честной мести.

— Знаете, профессор… — Шрам сделал шаг назад, возвышаясь над алтарем. — Колени я вам все-таки сломаю. Не ради философии. А просто потому, что мне не нравится, как вы пожимаете плечами.

Хруст костей в тишине собора прозвучал сухо и окончательно, как хлопок закрывшейся папки с делом. Лебедев лежал на ступенях алтаря, прижимая руки к раздробленным коленям. Его лицо, белое как мел, было искажено не только болью, но и искренним, почти детским недоумением. Он, архитектор нового мира, теперь был просто грудой ломаной кости и измятого дорогого твида.

Шрам стоял над ним, тяжело дыша. Серебряная плазма в его жилах пульсировала ровным, холодным светом, освещая древние иконы на стенах.

— Вы говорили, что я — актив, профессор, — пророкотал Шрам, и его голос отразился от сводов, как гром. — Но вы забыли одну вещь. У каждого актива есть срок годности. И есть процедура списания.

Он отвернулся от стонущего старика и подошел к центральному терминалу «Сердца Зеро». Огромные экраны мерцали миллионами строк кода — десятилетия исследований, тысячи жизней, оцифрованных и превращенных в алгоритмы. Это было наследие, которое корпорации ждали с нетерпением стервятников.

— Что ты… что ты делаешь? — прохрипел Лебедев, пытаясь приподняться на локтях. — Там… там всё. Генетические карты, формулы стабилизаторов… Без этого ты сгоришь за месяц! Ты убиваешь себя!

Шрам замер, его пальцы — длинные стальные когти — зависли над сенсорной панелью.

— Пусть так, — ответил он, не оборачиваясь. — Но я буду последним, на ком вы поставили свой клеймо. Если мир и должен измениться, то не по вашим чертежам.

Он вогнал когти прямо в интерфейс терминала. Серебряная кровь Шрама, насыщенная вирусом «Адам», хлынула в систему. Это была не просто хакерская атака — это было биологическое заражение цифровой среды. Экраны на мгновение вспыхнули ослепительно белым, а затем по ним побежали черные полосы «некроза» данных.

— Инициация протокола «Табула Раса», — произнес механический голос системы, но теперь в нем слышались странные, органические хрипы. — Полное термическое удаление носителей.

— Нет! Остановись! — Лебедев закричал, забыв о боли в ногах. Он пополз по камням, оставляя за собой кровавый след. — Это миллиарды! Это будущее!

— Это тюрьма, — отрезал Шрам.

В глубине монастыря что-то ухнуло. Мощные электромагнитные импульсы начали выжигать серверные стойки одну за другой. Под полом собора завыли турбины охлаждения, работающие на пределе, а затем послышался звук плавящегося металла. Запах озона стал настолько густым, что воздух начал светиться синим пламенем.

Шрам смотрел, как на главном экране тают проценты: ×90 %… 70 %… 40 %…*

— Корпорации получат пепел, профессор, — произнес Шрам, глядя на корчащегося у его ног создателя. — А вы получите то, чего так боялись. Обычную, короткую человеческую старость. Без дотаций, без охраны и без надежды на воскрешение в новом теле.

— Ты… чудовище… — выдавил Лебедев, глядя, как гаснут последние огни его империи.

— Я — результат вашего контракта, — Шрам медленно направился к выходу, и его шаги выбивали искры из камня. — Сами же говорили: «Я просто выполнял работу». Считайте, что я тоже закрываю свою часть сделки.

*0 %. Данные уничтожены. Физическое разрушение носителей завершено.*

Собор погрузился в полумрак, освещаемый лишь догорающими кабелями. Шрам толкнул массивные двери, выходя на свежий, морозный воздух Альп. За его спиной «Объект Зеро» превращался в огромный погребальный костер. Снег падал на его раскаленные плечи, мгновенно превращаясь в пар.

Пьер не оглянулся на крики Лебедева, оставшегося во тьме. Шрам шел вперед, к обрыву, где внизу, в тумане, его ждали Жанна и Ахмед. Его тело горело, его время истекало, но впервые за долгие годы он чувствовал, что его шрамы больше не болят.

Он уничтожил будущее, которое для них построили, чтобы дать им шанс на то будущее, которое они выберут сами.

Морозный воздух Альп ворвался в обожженные легкие Шрама, когда он вывалился из массивных ворот собора. За его спиной «Объект Зеро» выл и содрогался: уничтожение серверов вызвало цепную реакцию в энергоблоках, и из вентиляционных шахт монастыря в небо били столбы синего пламени.

Жанна и Ахмед ждали у края площадки. Увидев Пьера, Ахмед попятился, едва не сорвавшись в обрыв — перед ними стоял не человек и даже не ликан, а иссиня-черный изваяние из живой стали, от которого исходил ощутимый жар.

— Пьер… — выдохнула Жанна, вскидывая винтовку. Не для того, чтобы защититься, а по привычке солдата, чующего смерть.

Он не успел ответить. Тишину перевала разорвал не гром, а сухой, высокотехнологичный свист. Из облаков, плотно окутывавших вершину, вынырнули три угольно-черных штурмовых глайдера «Омеги». На их бортах не было опознавательных знаков — только матовая краска, поглощающая свет.

— Контакт подтвержден. Цели: Объект «Адам», профессор Лебедев, свидетели, — раздался в эфире мертвый голос оператора, усиленный динамиками ведущего борта. — Статус: Неудачные активы. Протокол: Полная зачистка.

— Ложись! — взревел Шрам, и его голос ударил по барабанным перепонкам друзей, как взрывная волна.

Первый залп плазменных пушек превратил площадку перед собором в кипящий ад. Камень испарялся, заливая всё вокруг ослепительно-белым светом. Шрам рванулся вперед, закрывая собой Ахмеда и Жанну. Его металлическая кожа приняла на себя удар — он почувствовал, как серебряная плазма внутри закипела, сопротивляясь чудовищной температуре.

Из глайдеров на тросах начали спускаться «Стиратели» — элита корпорации. Это были люди, чьи эмоции были вырезаны хирургически, а тела превращены в ходячие арсеналы. В тяжелой экзоброне, с визорами, настроенными на уничтожение всего живого, они приземлились полукругом, отсекая путь к тропе.

— Ахмед, за камни! — Шрам оттолкнул связиста и, не тратя времени на перезарядку «Вектора», бросился на ближайшего ликвидатора.

Это была не битва, а столкновение двух разных технологий. Ликвидатор вскинул тяжелый грави-дробовик, но Шрам просто прошел сквозь выстрел. Он схватил ствол оружия, и сталь смялась в его пальцах, как фольга. Следующим движением Шрам вогнал когти в сочленение шлема и нагрудника. Раздался мерзкий звук разрываемого кевлара и хруст шейных позвонков.

— Внимание, Объект нестабилен! Переключиться на вольфрамовые сети! — скомандовал голос в эфире.

Двое «Стирателей» выстрелили из пусковых установок. Тяжелые сетки, по которым пробегали разряды в десятки тысяч вольт, опутали Шрама. Он упал на колени, его тело забилось в судороге: электричество конфликтовало с серебром в его крови, вызывая каскадные сбои в нервной системе.

— Пьер! — Жанна выскочила из-за укрытия, ее винтовка заговорила короткими, яростными очередями. Пули высекали искры из брони наемников, заставляя их на мгновение отвлечься.

Это мгновение стало для Шрама решающим. Он взревел — звук был таким мощным, что ближайший к нему ликвидатор пошатнулся. Напрягая мышцы, которые теперь обладали мощью гидравлического пресса, Шрам буквально разорвал вольфрамовые нити. Его кожа дымилась, в воздухе пахло жженым мясом и озоном.

Он превратился в черную молнию.

Шрам схватил одного из ликвидаторов за голову и с разворота впечатал его в борт зависшего низко глайдера. Броня машины прогнулась, двигатель захлебнулся, и аппарат, крутясь, рухнул в бездну.

Двое наемников попытались использовать термические мечи. Шрам перехватил раскаленные лезвия голыми руками. Металл шипел на его ладонях, но он не чувствовал боли — только ледяную ярость «Адама». Он вырвал мечи и одним круговым движением обезглавил обоих.

— Отступаем! Объект за пределами прогнозируемых мощностей! — закричали в рациях ликвидаторов.

— Нет, — прорычал Шрам, и его белые глаза вспыхнули с ослепительной силой. — Сегодня никто не уйдет.

Он схватил брошенную ликвидатором плазменную винтовку и, используя мощь своих модифицированных мышц, буквально вмял спусковой крючок. Луч перегретого газа прошил второй глайдер насквозь, попав прямо в топливный бак. Взрыв осветил горы на километры вокруг.

Оставшиеся наемники дрогнули. Те, кто был лишен страха, теперь пятились перед существом, которое отказывалось умирать. Шрам шел на них, и за его спиной монастырь рушился, выбрасывая в небо обломки древнего камня и современной электроники.

Когда последний ликвидатор пал, раздавленный под весом стального кулака Пьера, наступила тишина. Третий глайдер, видя разгром, поспешно ушел в облака, унося с собой весть о том, что «актив» не просто неудачен — он стал неуправляемой силой природы.

Шрам стоял на краю обрыва, его тело медленно остывало, а металлическая чешуя начала тускнеть. Он обернулся к Жанне и Ахмеду. Те смотрели на него с благоговейным ужасом.

— Они пришлют других, — прохрипел Шрам. Белый свет в его глазах начал гаснуть, возвращаясь к тусклому янтарному блеску. — Корпорация не оставляет долгов.

— Пусть приходят, — Жанна подошла к нему и твердо положила руку на его стальное предплечье. — Мы научились убивать их богов. Научимся убивать и их бухгалтеров.

За их спинами «Объект Зеро» окончательно канул в бездну — гора содрогнулась, и монастырь Святого Стефана вместе с искалеченным Лебедевым внутри рухнул вниз, погребенный под миллионами тонн камня и льда.

Дождь в Страсбурге был серым, бесконечным и холодным, как дыхание мертвеца. Он смывал копоть с тротуаров, но не мог смыть ощущение липкого страха, пропитавшего приграничный город.

Они сидели в глубине дешевого круглосуточного бистро «У моста», где пахло пережаренным фритюром и дешевым табаком. Пьер ссутулился, натянув капюшон куртки до самого подбородка. Его кожа под плотной тканью всё еще пульсировала тусклым серебром, и каждое движение отдавалось в мышцах звоном натянутой струны. Форма «Адама» ушла, но она оставила после себя пустоту, которую нечем было заполнить.

Над стойкой бара висел старый телевизор. Его экран мерцал, выплескивая в полумрак зала стерильный свет экстренных новостей.

— … общее число жертв теракта в Медоне и катастрофы в Альпах уточняется, — чеканила диктор с идеально уложенными волосами. — Правительство Евросоюза официально подтвердило: за серией атак стоит радикальная группировка «Отдел 28».

Ахмед, сидевший напротив, замер с чашкой остывшего кофе в руках. Его пальцы, всё еще испачканные гарью, судорожно сжались.

— Послушайте это… — прошептал он. — Они перевернули всё. Вообще всё.

Экран сменился кадрами разрушенного монастыря в горах. Съемка с вертолета показывала дымящиеся руины, которые когда-то были «Объектом Зеро».

— Лидеры террористов, среди которых опознан особо опасный ренегат Пьер Дюбуа, известный под кличкой Шрам, похитили профессора Лебедева и уничтожили десятилетия научных наработок, направленных на борьбу с раком, — продолжал голос из телевизора. — Корпорация «Омега» выразила соболезнования семьям погибших охранников, которые до последнего пытались сдержать безумных фанатиков.

На экране появилось фото Пьера. Старое, еще из досье жандармерии, но рядом с ним висел фоторобот — искаженное, звероподобное лицо с белыми глазами. Под ним горела красная надпись: **«РАЗЫСКИВАЮТСЯ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»**.

— Мы теперь официально дьяволы, — Жанна усмехнулась, не отрывая взгляда от винтовки, разобранной и спрятанной в спортивной сумке у ее ног. — Мы сожгли их архивы, Пьер. Мы уничтожили их данные, и теперь они делают единственное, что умеют — превращают нас в монстров, чтобы никто не захотел услышать нашу правду.

Пьер медленно поднял глаза на экран. Он смотрел на свое лицо, на эти грубые черты, которые теперь принадлежали не человеку, а мифу.

— «Борьба с раком», — хрипло повторил он. — Так они это назвали. Не эксперименты на детях, не создание био-оружия. Просто «наука».

В баре было еще несколько человек — рабочие ночной смены, старик с газетой. Один из них мельком взглянул на телевизор, сплюнул и что-то проворчал про «уродов, которым не сидится спокойно». Он и не подозревал, что один из этих «уродов» сидит в трех метрах от него, и его кровь может стоить миллиарды евро на черном рынке.

— Они объявили нас в международный розыск по линии Интерпола, — Ахмед быстро листал ленту в своем новом, «чистом» планшете. — Лебедев признан мучеником. Протокол «Табула Раса» они подали как вирусную атаку, которую мы запустили, чтобы скрыть свои следы. Пьер, нас будут искать в каждом подвале. Теперь за нашу голову назначена награда, которой хватит, чтобы купить небольшой остров.

Пьер почувствовал, как внутри него снова шевельнулось что-то холодное и тяжелое. «Адам» не исчез совсем — он просто затаился, ожидая следующей вспышки гнева.

— Это логично, — Шрам медленно встал, бросив на стол несколько смятых купюр. — Правда не имеет значения, если у тебя нет своего телеканала. Лебедев был прав в одном: он всего лишь наемник. Система гораздо больше, чем один сумасшедший профессор. Она не может допустить, чтобы мы просто ушли.

— И что теперь? — Жанна подняла сумку, ее глаза в тени капюшона блеснули сталью. — Будем бежать, пока не кончатся Альпы?

Пьер посмотрел на свое отражение в темном окне бистро. Шрам через всё лицо, глаза, в которых всё еще мерцало серебро. Он больше не был солдатом, не был заключенным. Он был живым напоминанием о том, что корпорации не всемогущи.

— Нет, — ответил Пьер, направляясь к выходу. — Мы не будем бежать. Если они хотят видеть в нас террористов — пусть видят. Но теперь мы будем играть по своим правилам. Они стерли наши имена, Ахмед? Отлично. Значит, мы — призраки. А призраков невозможно убить дважды.

Они вышли в дождь, растворяясь в серых улицах Страсбурга. На экране телевизора в пустом бистро продолжал крутиться их фоторобот, но люди в зале уже перестали на него смотреть.

Мир продолжал вращаться, не подозревая, что его старые хозяева только что потеряли контроль над своим самым страшным секретом. Война не закончилась в Альпах. Она просто перешла в тень.

Ноябрьский Берлин задыхался под слоем липкого, серого тумана. В заброшенном депо на окраине Лихтенберга, среди ржавых остовов старых вагонов, время тянулось медленно и мучительно, как густая черная кровь.

Пьер сидел в углу самого дальнего бокса, прижавшись спиной к холодному бетону. Капюшон куртки был наброшен на лицо, но даже плотная ткань не могла скрыть тусклое, пульсирующее свечение, исходящее от его кожи. Форма «Адама» не ушла бесследно — она начала переваривать его изнутри.

Его пальцы, теперь постоянно холодные и тяжелые, как литые стержни, мелко дрожали. Пьер попытался поднести к губам жестяную кружку с водой, но металл под его хваткой жалобно смялся, и вода выплеснулась на его колени. Он не почувствовал холода. Он вообще почти ничего не чувствовал, кроме бесконечного, высокочастотного гула в основании черепа.

— Опять? — тихо спросила Жанна, выходя из тени вагона.

В ее руках был медицинский контейнер, который они чудом добыли, совершив налет на передвижную лабораторию «Омеги» неделю назад.

— Я теряю чувствительность, Жанна, — голос Пьера прозвучал как скрежет металла о камень. — Вчера я случайно раздавил дверную ручку. Сегодня я поймал себя на том, что смотрю на стену и вижу не кирпичи, а тепловые сигнатуры и плотность материала. Человек внутри меня… он задыхается под этой сталью.

Жанна подошла ближе и опустилась перед ним на колени. Она осторожно взяла его за руку. Кожа Пьера на ощупь напоминала холодный пластик, под которым текла ртуть.

— Ахмед ищет способ, Пьер. Он прогнал твои последние анализы через украденные протоколы Лебедева. Он говорит, что без «подпитки» из реактора «Зеро» вирус начал работать в режиме самообеспечения. Он перестраивает твои ткани, чтобы выжить в любых условиях. Он делает тебя вечным… но он стирает твое «я».

— Я не хочу быть вечным, — Пьер поднял голову, и Жанна невольно вздрогнула.

Его глаза больше не были просто янтарными. Зрачки превратились в сложные, многогранные линзы, которые мерцали в темноте. На лице Шрам казался еще бледнее, а шрамы — глубже, словно они были единственным напоминанием о том, что когда-то эта плоть могла кровоточить.

— Знаешь, что самое страшное? — Пьер криво усмехнулся, и этот жест был полон боли. — Я забываю запахи. Я помню, как пахнет дождь в Париже, но когда я вдыхаю его сейчас… я чувствую только химический состав. Озон, азот, взвесь тяжелых металлов. Я становлюсь совершенным прибором, Жанна. Но я перестаю быть мужчиной, который любил этот город.

Ахмед, сидевший за горой мониторов в другом конце депо, вдруг резко развернулся. Его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени.

— Есть новости, — бросил он, и в его голосе не было радости. — «Омега» запустила новую кампанию. Они не просто ищут нас. Они объявили программу «Амнистия для соучастников». Они говорят, что те, кто поможет поймать «террориста Дюбуа», получат полное очищение биометрических данных и гражданство в закрытых городах корпорации.

— Они покупают людей, — Жанна сжала кулаки.

— Нет, — Пьер тяжело поднялся на ноги. Его движения были неестественно плавными, как у хищника, вышедшего на охоту. — Они покупают их страх. Весь мир смотрит на эти фотороботы и видит в нас дьяволов. А я… я даю им повод так думать.

Он подошел к зеркалу, прислоненному к стене, и одним ударом кулака превратил его в пыль.

— Лебедев победил, Жанна. Даже из могилы. Он превратил меня в оружие, у которого нет дома. Я сломлен не пулями и не их сетями. Я сломлен этим серебром, которое заменило мне душу.

Пьер повернулся к ним, и в его взгляде на мгновение промелькнула старая, человеческая тоска.

— Ахмед, сколько мне осталось до того, как «Адам» полностью перезапишет мой мозг?

Связист замялся, не решаясь встретиться с ним взглядом.

— Месяц. Может, полтора. Потом… ты останешься функциональным, Пьер. Ты будешь сильнее, быстрее. Но Пьера Дюбуа в этом теле больше не будет. Там будет только идеальный хищник.

Пьер кивнул, словно услышал прогноз погоды. Он подобрал с пола свою старую куртку и проверил затвор пистолета.

— Значит, у нас есть месяц, чтобы сжечь их штаб-квартиру во Франкфурте, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала сталь, но на этот раз — холодная и решительная. — Если мне суждено исчезнуть, я сделаю так, чтобы вместе со мной исчезли и те, кто это затеял. Мы не будем прятаться в этом подвале. Если мир хочет видеть монстра — он его получит. Но это будет монстр, который придет за ними.

Он вышел в берлинский дождь, и его фигура мгновенно растворилась в тумане. Шрам был сломлен как человек, но как оружие он только начинал свой путь.

Франкфурт встретил их холодным блеском стекла и стали. Башня корпорации «Омега» возвышалась над финансовым кварталом, словно колоссальное надгробие над старым миром. В эту ночь город задыхался под ледяным дождем, который превращал неоновые вывески в размытые пятна ядовитых цветов.

Пьер сидел в кузове угнанного фургона, прислонившись затылком к вибрирующей стальной стенке. Его тело горело. Серебряная плазма в жилах пульсировала так часто, что он перестал слышать собственное сердце — его заменил ровный, электрический гул.

— Мы в зоне покрытия их локальных сканеров, — голос Ахмеда, доносившийся из наушника, дрожал от напряжения. — Я запустил «петлю» на внешнем периметре, но у нас не больше семи минут, прежде чем их нейросеть заметит искажение в трафике. Пьер, ты меня слышишь?

Дюбуа медленно открыл глаза. Мир вокруг него был расчерчен на векторы силы и тепловые контуры. Он видел Жанну, сидевшую на крыше соседнего многоуровневого паркинга, как яркое пятно чистого, холодного пламени.

— Слышу, — пророкотал Пьер. Его голос теперь окончательно утратил человеческие интонации, превратившись в рокот тектонического сдвига. — Начинай.

Фургон резко затормозил у служебного въезда. Пьер вышел наружу, и дождь, коснувшись его раскаленных плеч, мгновенно превратился в пар. На нем не было бронежилета — его собственная кожа теперь была прочнее любого кевлара.

Двое охранников у ворот даже не успели вскинуть винтовки. Пьер преодолел расстояние в двадцать метров одним рывком, который человеческий глаз зафиксировал лишь как смазанную черную тень.

— Погоди, не убивай их… — начал было Ахмед, но замолк.

Пьер не убил. Он просто прошел сквозь них. Одним движением он смял стальные створки ворот, вырвав их вместе с бетонными опорами. Охранники отлетели в стороны, оглушенные и сломленные самой мощью его присутствия. Шрам больше не тратил время на тактику — он стал живым тараном.

— Жанна, сектор «А-4», турели на балконах, — скомандовал он.

— Вижу их, Пьер, — отозвалась она. Раздался сухой щелчок, и одна из автоматических пушек на фасаде башни взорвалась фонтаном искр. — Иди. Я прикрою твою спину.

Пьер вошел в главный вестибюль. Огромное пространство из белого мрамора и хрома заполнилось воем сирен. Сверху, из лифтовых шахт, начали спускаться группы быстрого реагирования. Это были «Ликвидаторы» — элита Омеги, закованная в тяжелую броню.

— Цель опознана! Объект «Адам»! Огонь! — выкрикнул командир группы.

Зал наполнился грохотом. Пули калибра 7.62 впивались в тело Пьера, высекая искры из его металлической плоти. Он шел сквозь этот ливень свинца, не замедляясь ни на секунду. Каждое попадание лишь подстегивало серебро внутри него, заставляя его светиться ярче.

— Ты чувствуешь это, Пьер? — прошептал голос Лебедева в его голове, галлюцинация, вызванная перестройкой мозга. — Это триумф. Сталь не знает боли. Сталь знает только цель.

— Заткнись, — прохрипел Пьер, бросаясь в самую гущу наемников.

Это была не битва, а методичный демонтаж. Шрам хватал оперативников за шлемы и просто сжимал пальцы, превращая композит в пыль. Он вырывал автоматические турели из стен и использовал их как дубины. В воздухе стоял тяжелый запах озона, жженого мяса и серебра.

— Пьер, они активировали протокол «Блокада»! — закричал Ахмед. — Главный сервер уходит в оффлайн через три минуты! Тебе нужно быть на сорок втором этаже прямо сейчас!

— Лифт заблокирован? — спросил Пьер, отшвыривая от себя растерзанное тело последнего наемника в холле.

— Да, они обрушили кабины!

— Значит, я пойду коротким путем.

Шрам подошел к шахте лифта, вогнал когти в тяжелые стальные двери и развел их в стороны, словно они были сделаны из картона. Глядя вверх, в бесконечную черную трубу шахты, он почувствовал, как мышцы его ног напрягаются, аккумулируя чудовищную энергию.

Он прыгнул.

С каждым рывком, отталкиваясь от бетонных стен и перебивая направляющие рельсы, он взлетал всё выше. Металл визжал, бетон крошился под его пальцами. На тридцатом этаже в него попытались стрелять через открытые двери, но он пронесся мимо как пушечное ядро, оставив после себя лишь ударную волну.

На сорок втором этаже он просто вышиб двери шахты своим телом. В центре зала, за прозрачными стенами, пульсировало «Сердце» — главный серверный кластер корпорации.

— Я на месте, — выдохнул Пьер. Его кожа теперь светилась ослепительно белым, а по венам бежала чистая, сияющая плазма.

— Вставляй модуль, Пьер! — голос Ахмеда срывался. — Я выжгу их данные до последнего байта!

Пьер подошел к консоли. Его рука дрожала — не от страха, а от избытка мощи, которую человеческий разум уже не мог контролировать. Он чувствовал, как Пьер Дюбуа внутри него медленно растворяется в этом сиянии.

— Жанна, — прошептал он в микрофон. — Если я не смогу… если я не остановлюсь… ты знаешь, что делать.

На мгновение в наушниках повисла тяжелая, мертвая тишина.

— Знаю, Пьер, — тихо ответила Жанна. — Но сначала сожги их. Сожги их всех.

Он вогнал модуль в разъем. Экраны вокруг него вспыхнули черным пламенем «некроза» данных. В ту же секунду двери в зал вылетели, и в помещение вошли те, кого «Омега» берегла на самый крайний случай — Черные Псы нового поколения, чьи глаза горели таким же мертвенно-белым светом, как и у него.

Пьер повернулся к ним, и на его изуродованном лице проступила страшная, оскаленная улыбка.

— Ну, — пророкотал он, выпуская когти, — давайте закончим этот контракт.

Зал серверного ядра превратился в барокамеру, наполненную озоном и предсмертными криками машин. Экраны, по которым еще секунду назад бежали терабайты данных, теперь изрыгали лишь статический шум и символы «некроза». Протокол Ахмеда сработал: империя «Омеги», выстроенная на цифровых архивах и украденных жизнях, испарялась на глазах.

Но Шрам этого уже не видел.

Трое Черных Псов нового поколения атаковали одновременно. Они были быстрее всего, с чем он сталкивался раньше — их движения не ограничивались человеческой анатомией, их кости были заменены гибкими полимерами. Первый вцепился Шраму в плечо, пробивая стальную чешую зубами с алмазным напылением. Второй полоснул по ребрам, оставляя глубокие борозды, из которых хлынула сияющая серебряная плазма.

Пьер взревел, но звук вышел хриплым, надтреснутым. Внутренний ресурс «Адама» был исчерпан. Перегрузка от взлома сервера и бесконечные бои выжгли его дотла.

— Пьер! Уходи! — кричал Ахмед в наушнике сквозь грохот помех. — Здание заминировано службой безопасности! Они собираются обрушить сорок этажей, чтобы похоронить тебя вместе с сервером!

Шрам не ответил. Он схватил одного из Псов за шею и с чудовищным хрустом впечатал его голову в пылающую стойку сервера. Короткое замыкание ослепило его, но он продолжал бить, пока тварь не обмякла. Третий Пес прыгнул ему на спину, вонзая когти в позвоночник — как раз туда, где Пьер сам вырвал чип Лебедева.

Боль была такой острой, что мир вокруг Шрама подернулся багровой пеленой. Его белые глаза моргнули и внезапно погасли, возвращаясь к тусклому, человеческому янтарному цвету. Стальная кожа начала бледнеть, возвращаясь к болезненно-серому оттенку. Вирус отступал, не в силах поддерживать форму без внешней подпитки.

Шрам рухнул на колени, придавив собой последнего Пса. Его пальцы, всё еще когтистые, но уже теряющие свою неуязвимость, вцепились в обломки пола.

— Пьер… — прошептал он сам себе, пытаясь вспомнить это имя. — Я… человек…

В этот момент двери зала вылетели от направленного взрыва. Сквозь дым и искры, ведя непрерывный огонь из автоматов, ворвалась Жанна. За ней, тяжело дыша и прижимая к груди сумку с оборудованием, бежал Ахмед.

— Назад, твари! — Жанна всадила очередь в дергающегося Черного Пса, отшвыривая его от Пьера.

Она подскочила к Шраму и ужаснулась. Он выглядел как разбитая статуя. Из ран на его теле медленно сочилась смесь красной крови и густого серебра. Он дышал тяжело, со свистом, и его взгляд был блуждающим.

— Пьер, ты слышишь меня⁈ — Она схватила его за лицо, заставляя смотреть на себя. — Нам нужно уходить! Сейчас!

— Данные… — прохрипел он, указывая на пустые экраны. — Всё… кончено…

— Да, ты их сжег! — Ахмед подхватил его под другую руку. — Но теперь они сожгут нас!

Здание содрогнулось от первого мощного взрыва где-то на нижних этажах. Башня начала медленно крениться. Послышался визг деформируемой стали — несущие конструкции не выдерживали.

— Я слишком тяжелый… — Пьер попытался оттолкнуть их. Его тело, наполовину состоящее из сверхплотного металла, весило больше двухсот килограммов. — Уходите. Без меня… вы успеете.

— Заткнись, Дюбуа, — Жанна рывком вскинула его руку себе на плечо. — Мы не для того прошли через этот ад, чтобы оставить тебя здесь в качестве музейного экспоната. Ахмед, хватай его с другой стороны!

Они тащили его по коридорам, которые превращались в огненную ловушку. Сверху обрушивались потолочные плиты, из перебитых труб хлестал кипяток и пар. Пьер периодически терял сознание, и тогда его ноги подкашивались, едва не увлекая друзей за собой.

Они добрались до разбитого панорамного окна. Внизу, в сотне метров, лежал залитый дождем Франкфурт, перекрытый сиренами полиции и пожарных. Над головой заложил вираж штурмовой вертолет «Омеги», разворачивая пулеметную турель.

— Прыгаем в шахту лифта! — крикнул Ахмед. — Там тросы должны были выдержать!

Это был безумный спуск. Жанна закрепила карабин на уцелевшем стальном тросе, обхватив Пьера ногами. Ахмед скользил следом, используя экстренное торможение. Вниз, сквозь тьму и дым, пока здание вокруг них буквально рассыпалось в прах.

Они вывалились на цокольный этаж за секунду до того, как основной массив башни обрушился сверху, похоронив под собой и Черных Псов, и серверный кластер, и всё высокомерие «Омеги».

Дождь смывал пыль с их лиц. Они лежали в грязном переулке, заваленном строительным мусором. Пьер лежал на спине, глядя в серое небо. Его кожа была бледной, шрамы на лице снова стали просто шрамами, а не светящимися линиями силы.

— Ты жив? — Жанна склонилась над ним, вытирая кровь со своего лба.

Пьер медленно поднял руку. Она была обычной — человеческой ладонью с обломанными ногтями, дрожащей от холода и истощения. Никакого серебра. Никакой стали.

— Я… — он закашлялся, и на его губах выступила обычная, теплая красная кровь. — Кажется, я снова чувствую запах дождя.

Ахмед сидел рядом, глядя на то место, где раньше стоял небоскреб. От него осталось только облако пыли и зарево пожара.

— Мы стерли их, — прошептал связист. — Теперь у них нет данных. Теперь они такие же смертные, как и все остальные.

Жанна посмотрела на Пьера. Он закрыл глаза, и на его лице впервые за долгое время не было гримасы ярости или боли. Только бесконечная усталость человека, который вернулся с той стороны.

— Нам нужно уходить, — тихо сказала она. — Скоро здесь будет весь город.

Они подняли его — избитого, потерявшего свою божественную мощь, но сохранившего душу. Последний человек в мире монстров уходил в ночь, оставляя за собой руины прошлого. Война не закончилась, «Омега» еще была сильна, но этой ночью призраки победили богов.

И Пьер Дюбуа впервые за многие месяцы просто хотел спать.

Грохот обрушивающихся сводов монастыря Святого Стефана в ушах Лебедева сливался с издевательским хохотом Шрама, который всё еще эхом отдавался в его сознании. Профессор лежал на ступенях алтаря, и его мир сузился до двух точек невыносимой, пульсирующей боли в раздробленных коленях.

Он видел, как стальная фигура его «лучшего творения» исчезает в дверном проеме, оставляя за собой лишь пепел и смерть.

— Не… не на того… напал… — прохрипел Лебедев, сплевывая на камни кровавую пену.

Его пальцы, скрюченные и дрожащие, впились в щель между плитами пола. Он не собирался умирать здесь, в этой древней братской могиле. Великие умы не уходят вместе с неудачными черновиками.

С чудовищным усилием, оставляя за собой жирный кровавый след на известняке, Лебедев пополз за алтарь. Каждое движение отдавалось в позвоночнике электрическим разрядом. Он дотянулся до скрытой панели, замаскированной под барельеф плачущего ангела. Секундная заминка — и биометрический сканер, всё еще работающий на резервных батареях, узнал сетчатку глаза своего хозяина.

Часть пола бесшумно ушла вниз, открывая зев тесной кабины технического лифта. Профессор буквально скатился внутрь, завыв от боли, когда его сломанные ноги ударились о металлический порог. Двери сомкнулись за секунду до того, как главный купол собора рухнул, похоронив под собой лабораторию.

Лифт падал вниз, в самую утробу горы, на уровень, о котором не знал даже 28-й отдел. **Уровень «Минус Шесть».** Личный бункер Лебедева.

Когда кабина замерла, профессор вывалился в стерильную белизну герметичного отсека. Здесь пахло не озоном пожара, а холодным антисептиком и консервирующим гелем.

— Активировать… протокол «Феникс»… — выдохнул он в пустоту.

— *Слушаю, профессор,* — отозвался спокойный, лишенный эмоций синтезированный голос.

Лебедев дотянулся до медицинского шкафа. Опрокинув лоток, он нашел то, что искал. Черный футляр с надписью **«Центурион-9»**. Это была не изящная сыворотка «Адам», призванная менять мир. Это был военный стабилизатор грубого действия — коктейль из синтетических эндорфинов, жидкого коагулянта и стимуляторов нервной проводимости. То, что кололи смертникам, чтобы они могли пробежать лишний километр с оторванной конечностью.

Он вогнал иглу прямо в бедро, через ткань пропитанного кровью халата.

Мир мгновенно обрел резкость. Боль не исчезла — она просто отдалилась, став чем-то посторонним, сухим фактом в его сознании. Сердце забилось с частотой отбойного молотка.

— Теперь… опора…

Он подполз к открытому стенду в центре комнаты. Там, на гидравлических растяжках, висел **«Атлант»** — медицинский силовой каркас, экспериментальный экзоскелет, предназначенный для парализованных солдат. Грубая конструкция из матовых титановых стержней, гидравлических шлангов и нейронных шин.

Лебедев, действуя с лихорадочной быстротой человека, у которого тикают последние секунды, начал закреплять на себе ремни.

* *Щелчок* — стальные обручи замкнулись на тазу.

* *Хруст* — нейро-интерфейс впился в порты вдоль позвоночника, соединяя мозг профессора с бортовым компьютером каркаса.

* *Шипение* — гидравлика приняла на себя вес его тела.

Профессор нажал кнопку активации. Экзоскелет дернулся, оживая. Титановые «ноги» выпрямились, с хрустом вытягивая сломанные конечности Лебедева в анатомически правильное положение. Он закричал, но крик быстро перешел в хриплый, торжествующий смех.

Он стоял.

Механические поршни мерно шипели, компенсируя каждое движение. Теперь он был наполовину машиной, нескладной и угловатой, но способной двигаться.

Лебедев подошел к терминалу связи, который автоматически подключился к защищенным спутникам корпорации «Омега». На экране замелькали данные о потерях.

— Пьер… ты думал, что стер всё, — прошептал Лебедев, и в его глазах вспыхнул огонек безумия, который не смогла бы подавить ни одна сыворотка. — Но ты забыл, что я — единственный носитель кода доступа к «Объекту Один».

Он посмотрел на свои дрожащие руки, закованные в металл.

— Ты сжёг мой дом, Шрам. Теперь я построю для тебя тюрьму, из которой нет выхода. И в этот раз… я не буду играть в отца.

На мониторе загорелась надпись: **«ПОДГОТОВКА К ЭВАКУАЦИИ. ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ: ФРАНКФУРТ»**.

Снаружи гора содрогнулась от финального взрыва, но глубоко под землей Лебедев уже начинал чертить контуры своей новой, еще более страшной игры. Он не просто выжил. Он стал инструментом собственной мести.

Заброшенный цех на окраине Лодзи пах не просто старостью, а химическим распадом. Дождь барабанил по дырявой крыше, и тяжелые капли, смешиваясь с вековой пылью, стекали по бетонным опорам, как черные слезы.

В центре этого бетонного склепа, в круге тусклого света от переносного прожектора, застыла гротескная фигура. Профессор Лебедев сидел в глубоком кресле, но его тело больше не принадлежало ему самому. Оно было заключено в титановую клетку экзоскелета «Атлант». Гидравлика мерно шипела, поршни в районе коленей вздрагивали, удерживая раздробленные ноги профессора в статичном положении. Из-под халата, испачканного маслом и засохшей кровью, змеились трубки к портативному стимулятору.

Из тьмы, плавно и бесшумно, как выплывает из тумана Припяти кошмар, появился **Лях**.

Он был облачен в тяжелый, покрытый пятнами соли и радиационной пыли плащ-палатку. Лицо скрывал старый армейский противогаз с почерневшим фильтром, линзы которого в полумраке казались пустыми глазницами черепа. За спиной — укороченный автомат и тяжелый контейнер для хабара. Лях не был просто наемником, он был сталкером — тем, кто привык вырывать сокровища из глотки самой смерти.

— Ты пришел, — проскрежетал Лебедев через вокодер. — Значит, деньги всё еще имеют вес в твоем мире.

Лях не ответил. Он замер в пяти метрах, и единственный звук, шедший от него — это сухой, ритмичный лязг клапана выдоха.

— Мой образец… мой названный сын… он умирает, — Лебедев подался вперед, и металл каркаса отозвался протестующим стоном. — Пьер уничтожил лабораторию, он сжег данные, он совершил столько глупостей, сколько не под силу обычному смертному. Но он — венец. Он — мой триумф. Я не позволю ему угаснуть просто потому, что его плоть не выдерживает темпа эволюции.

Сталкер чуть склонил голову набок. Линзы противогаза отразили мигающий свет прожектора.

— Мне не нужны люди, Лях. Мне нужна их энергия, заключенная в камне. Мне нужно то, что вы называете **«Душой»**. Пятнадцать единиц. Чистых, пульсирующих, высшего класса.

Лебедев положил на ящик перед собой герметичный кейс.

— Пятнадцать артефактов. «Душа» — единственный способ стабилизировать серебряную плазму в его жилах. Она даст ему регенерацию, которую не сможет подавить даже «Адам». Ты пройдешь через выжженные земли, ты обберешь всех коллекционеров от Кракова до Чернобыля, но ты принесешь их мне.

Профессор замолчал, вглядываясь в безликую маску наемника. В его глазах, лихорадочно блестящих от вколотых нейростимуляторов, читалась почти безумная отеческая любовь.

— Я его породил. Я влил в него этот мир. И я не дам ему сдохнуть в придорожной канаве, как какому-то бракованному активу. Пусть он ненавидит меня. Пусть пытается убить снова. Но он будет жить.

Лях медленно сократил расстояние. Его рука, обтянутая грубой кожаной перчаткой, легла на кейс. Он приоткрыл замок. Тусклый блеск золотых слитков и стопок швейцарских франков осветил низ маски. Сталкер знал цену «Души». Найти один такой артефакт — удача. Найти пятнадцать — значит объявить войну самой Зоне и всем, кто в ней кормится.

Но Лях был человеком дела. Он не спрашивал «зачем» и «какой ценой». Его работа — доставать невозможное.

Сталкер медленно поднял голову. Под маской раздался глухой, едва слышный вдох. Лях сухо, почти механически кивнул. Контракт был принят.

— Срок — три недели, — добавил Лебедев, и его голос сорвался на хрип. — Иначе стабилизировать будет уже нечего.

Лях не стал дослушивать. Он подхватил кейс, развернулся и бесшумным призраком растаял в темноте цеха. Его шаги стихли мгновенно, оставив после себя лишь запах озона и мокрого брезента.

Лебедев откинулся на спинку кресла. Гидравлика «Атланта» зашипела, сбрасывая давление.

— Скоро, Пьер, — прошептал он, глядя на свои изувеченные ноги. — Скоро ты почувствуешь, как жизнь снова возвращается в твои шрамы. Отец позаботится об этом.

Рыжий лес встретил Ляха мертвым, фонящим безмолвием. Здесь даже ветер казался тяжелым, пропитанным металлической пылью и запахом горелой органики. Счётчик Гейгера в шлеме захлебывался в монотонном треске, превращаясь в фоновый шум, к которому Лях давно привык.

Он двигался медленно, прощупывая каждый метр перед собой старым, проверенным способом — броском тяжелого болта с привязанной к нему полоской алой ткани. Воздух впереди дрогнул, пошел мелкой рябью, как над раскаленным асфальтом. «Карусель». Отойди он на полметра в сторону — и его кости превратились бы в крошево за доли секунды.

Лях достал детектор. Экран прибора мигал ядовито-зеленым, вычерчивая сложную кривую аномальной активности.

— Ну же, сука, — прохрипел он под маской. Голос был едва слышен из-за тяжелого дыхания.

Детектор пискнул коротким, заливистым тремоло. В пяти метрах, прямо в корнях вывернутой наизнанку сосны, пульсировало нечто. Это была «Душа». Она выглядела как живой, пульсирующий кусок камня, покрытый переплетающимися венами, сквозь которые пробивался мягкий янтарный свет. Артефакт словно дышал, впитывая радиацию и превращая её в чистую регенеративную энергию.

Лях осторожно, используя специальные захваты, поместил артефакт в свинцовый контейнер. Это была восьмая. Оставалось еще семь.

— Сталкер! — окрик раздался со стороны старой лесопилки.

Лях мгновенно ушел в перекат, прячась за поваленным стволом. В ту же секунду по коре ударила очередь. Пули высекали щепки, которые в этой зоне были не менее опасны, чем свинец — каждая несла в себе смертельную дозу изотопов.

Это были «Стервятники» — вольные наемники, прознавшие про крупный заказ. Они не искали артефакты сами. Они ждали тех, кто сделает за них грязную работу.

— Отдай хабар, Лях! — крикнул один из них, скрытый за обломками кирпичной кладки. — Профессор платит золотом, мы знаем. Поделимся, и разойдемся!

Лях не ответил. Он не вел переговоров с теми, кто мешал контракту. Достав из разгрузки самодельное устройство — «Вспышку», модифицированную под гранату, он метнул её в сторону стрелявших.

Ослепительный разряд аномальной энергии на мгновение превратил день в белую пустоту. Сталкер сорвался с места. Он не бежал — он скользил между аномалиями с грацией призрака, знающего каждый каприз этой проклятой земли.

Первый «стервятник» даже не успел вскинуть ствол. Лях вогнал нож под нижнюю пластину бронежилета, провернул и, используя тело как щит, дал короткую очередь по второму. Автомат в его руках выплюнул свинец с сухим, деловым звуком. Третий наемник попытался бежать, но угодил прямо в «Трамплин», который Лях намеренно обошел секундой ранее. Глухой хлопок, хруст костей — и в воздухе осталось только красное марево.

Лях подошел к телу первого убитого. На его поясе висел контейнер. Он открыл его — внутри, в мягком геле, лежали еще три «Души». Мелкие, недозревшие, но это были они.

— Одиннадцать, — сухо констатировал он.

Его путь лежал дальше, вглубь Четвертого сектора, к самому «Выжигателю». Там, где аномальные поля были настолько плотными, что реальность начинала трещать по швам.

К исходу третьих суток Лях вышел к границе Зоны. Его плащ был изорван, фильтры противогаза забиты серой пылью, а левая рука висела плетью после встречи со «снорком» у Радара. Но в его рюкзаке, в тяжелом бронированном ящике, лежали все пятнадцать. Пятнадцать сгустков чистой жизни, способных вытащить монстра из могилы.

Он вышел к точке рандеву, где его уже ждал черный фургон без номеров. Лях не оборачивался. Зона неохотно отпускала свои сокровища, но он был единственным, кто умел забирать их силой.

— Профессор будет доволен, — произнес водитель, забирая кейс.

Лях лишь молча снял противогаз. Его лицо было бледным, покрытым глубокими морщинами от постоянного напряжения, а глаза смотрели сквозь собеседника.

— Передай ему, — голос наемника был похож на шелест сухой листвы. — Если его «сын» не оценит эту цену… я приду и заберу эти Души обратно. Вместе с его собственной.

Он развернулся и ушел в туман, исчезая так же бесследно, как и появился. Контракт был выполнен. Охота завершилась. Теперь ход был за Лебедевым.

Бункер в предгорьях Татр гудел от напряжения. В глубокой лаборатории, скрытой под пятьюдесятью метрами скальной породы, свет был приглушен до янтарного сияния. Пятнадцать контейнеров, доставленных Ляхом, стояли в ряд на хромированном столе, и от них исходило едва слышное, живое тепло.

Лебедев, закованный в титановые обручи экзоскелета «Атлант», дрожащими руками открыл первый ящик. **«Душа»**. Она пульсировала в его ладонях, как вырванное из груди солнце — мягкий, податливый артефакт, внутри которого переливались золотистые прожилки чистой жизненной энергии.

— Ну же, — прошептал Лебедев, его голос через вокодер сорвался на хрип. — Стань моим спасением.

Он поместил артефакт в центрифугу молекулярного экстрактора. Машина взвыла, разделяя аномальную материю на фракции. Профессор лихорадочно следил за мониторами: структура «Души» распадалась, превращаясь в густую, светящуюся суспензию — стабилизатор, о котором он не смел и мечтать в стенах «Зенита».

Когда шприц наполнился вязкой янтарной жидкостью, Лебедев без колебаний вогнал иглу в порт на своей шее, прямо в обход нейроинтерфейса.

Секунда тишины. А затем его тело взорвалось.

Это была не просто регенерация — это была яростная, насильственная реконструкция. Гидравлика «Атланта» внезапно заскрежетала: металлические опоры начали сопротивляться телу, которое внезапно стало расширяться. Кости Лебедева, раздробленные Шрамом, срастались с сухим, пулеметным треском. Сухожилия натягивались, как стальные тросы.

Профессор закричал, но крик быстро превратился в торжествующий рев. Его морщинистая, серая кожа на глазах разглаживалась, приобретая здоровый оттенок. Седина исчезала, уступая место густому черному волосу. Он чувствовал, как зрение становится острее, а разум — чище, избавляясь от тумана стимуляторов.

С диким металлическим визгом Лебедев рванул фиксаторы экзоскелета. Титановые болты вылетели из пазов, не выдержав напора окрепших мышц. Он шагнул из своей стальной клетки — голый, преображенный, стоящий на собственных ногах. Ему больше не было семидесяти. Перед зеркалом стоял мужчина в расцвете сил, чьи глаза горели безумным золотом артефакта.

— Совершенство, — выдохнул он, рассматривая свои руки, лишенные старческих пятен. — Зона… ты была не проклятием. Ты была кузницей.

Он повернулся к оставшимся четырнадцати контейнерам. Безумие в его взгляде теперь соседствовало с абсолютной уверенностью творца. Он принялся за работу с лихорадочной скоростью, синтезируя одну дозу за другой.

Четырнадцать шприцев, наполненных золотистым светом, легли в бронированный кейс.

— Четырнадцать ступеней к бессмертию, Пьер, — прошептал Лебедев, нежно поглаживая холодный металл кейса. — Я вылечу твои раны. Я укреплю твой «Адам» силой Зоны. Ты станешь тем, кем я всегда тебя видел — моим вечным шедевром.

Он на мгновение замер, и на его лице проступила тень зловещей заботы.

— И когда-нибудь… через столетия, когда мы оба устанем от этого мира… только я буду иметь право оборвать твою жизнь. Потому что я — твой создатель. Я — твой отец. И я не позволю тебе уйти раньше времени.

Лебедев подошел к терминалу и ввел команду активации глобального поиска. На экране замелькали карты Европы.

— Пора возвращать сына домой.

Дождь над Брюсселем превратился в ледяную взвесь, которая просачивалась сквозь проржавевшую крышу ангара, заставляя металл стонать. Внутри, в самом темном углу, Пьер Дюбуа доживал свои последние часы. Его тело, когда-то бывшее триумфом биологии, теперь напоминало рушащийся собор: стальная кожа трескалась, обнажая пульсирующее серым цветом серебро, а каждый вдох сопровождался сухим хрустом в груди.

— Пьер, держись… — голос Ахмеда дрожал. Он лихорадочно вводил коды, пытаясь обмануть систему регенерации «Адама», но программа Лебедева была слишком совершенной — она требовала топлива, которого не существовало в этом мире.

Внезапно в ангаре стало неестественно тихо. Даже шум дождя будто отодвинулся на второй план. Из тумана, медленно и неотвратимо, выступила фигура в тяжелом, пропитанном радиационной пылью плаще. Запах озона и мертвых земель Рыжего леса мгновенно заполнил пространство.

Жанна вскинула винтовку, поймав в прицел линзы противогаза Ляха.

— Еще шаг, и я проверю, насколько быстро срастаются твои кости, — прошипела она.

Сталкер не шевельнулся. Он медленно опустил на бетонный пол массивный, обитый свинцом кейс. На крышке тускло поблескивала гравировка: «Проект Адам. Стабилизация».

— Я здесь не для стрельбы, — голос Ляха, приглушенный фильтрами, звучал как шорох сухого песка. — Профессор велел передать… это. Весь курс. Все четырнадцать.

Он нажал на фиксаторы. Кейс открылся с шипением, выпуская облако инея. Внутри, в специальных гнездах, светились мягким янтарным светом четырнадцать ампул. Это был экстракт «Души» — артефактов, за которые Лях вырезал половину Припяти.

На внутренней стороне крышки вспыхнул голографический дисплей. Перед ними возник Лебедев. Но это не был умирающий старик из Альп. На записи был мужчина в самом расцвете сил, с жестким, прямым взглядом и кожей, лишенной единого изъяна.

— Здравствуй, Пьер, — голос профессора был спокоен, в нем не было ни злости, ни призыва к встрече. — Если ты видишь это, значит, твое тело начало распадаться. Это мой просчет. Я слишком сильно разогнал твою эволюцию.

Шрам с трудом открыл глаза, глядя на призрачное лицо своего создателя.

— Я не ищу встречи, Пьер, — продолжал Лебедев. — Мы сказали друг другу всё в том соборе. Ты выбрал путь разрушения, я — путь вечности. Ты ненавидишь меня, и это твое право. Но я не позволю своему шедевру сгнить в брюссельской грязи. Здесь четырнадцать инъекций — полный цикл стабилизации на основе аномальной энергии Зоны. Этого хватит, чтобы навсегда впаять «Адама» в твою ДНК. Ты больше не будешь зависеть от моих лабораторий. Ты будешь принадлежать только себе.

Лебедев на записи на мгновение отвел взгляд, и в этом жесте промелькнуло что-то человеческое.

— Живи, Шрам. Будь моим самым громким криком в пустоту. Мне не нужно, чтобы ты возвращался. Мне нужно, чтобы ты был. Это мой последний подарок. Больше мы не увидимся.

Голограмма погасла. Лях, не говоря ни слова, отступил в тень, исчезая в тумане так же бесследно, как и появился. Кейс остался лежать на бетоне, пульсируя золотистым светом «Души».

— Это… это всё? — Ахмед недоверчиво посмотрел на ампулы. — Он просто отдает их? Без условий? Без маячков?

Пьер протянул дрожащую руку и взял первый шприц. Он чувствовал, как энергия артефакта вибрирует даже сквозь стекло.

— Он знает, что я — его единственное наследие, — прохрипел Шрам. — Он не хочет меня контролировать. Он хочет, чтобы я стал его местью всему этому миру.

Он вогнал иглу в вену.

Янтарный свет хлынул в его тело, как расплавленное золото. Трещины на стальной коже начали затягиваться с мелодичным звоном. Ребра расправлялись, мышцы наливались силой, которую он не чувствовал даже во Франкфурте. Пьер выпрямился, и белое сияние в его глазах вспыхнуло с такой мощью, что тени в ангаре испуганно отпрянули.

Он больше не был сломлен. Он больше не умирал. Лебедев дал ему ключи от вечности и просто ушел со сцены, оставив свое творение один на один с миром, который Пьер теперь мог согнуть по своему желанию.

Через час ангар был пуст. Пьер стоял под дождем, глядя на свои руки. Они были совершенны. Четырнадцать пустых ампул остались лежать в свинцовом ящике — четырнадцать шагов, превративших его в нечто большее, чем человек или ликан.

— Куда теперь? — тихо спросила Жанна, подходя к нему.

Пьер посмотрел на горизонт, где огни Брюсселя казались тусклыми и незначительными.

Вена в предновогодний вечер казалась декорацией к забытой сказке. Снег падал медленными, тяжелыми хлопьями, тая на теплых камнях мостовой и сверкая в лучах праздничной иллюминации. Воздух пах жареным миндалем, глинтвейном и той особенной свежестью, которая бывает только тогда, когда старый год готовится уйти в историю.

Пьер шел по Рингштрассе, засунув руки в карманы дорогого шерстяного пальто. Он больше не сутулился, не прятал лицо в тени капюшона и не прислушивался к каждому шороху с параноидальной чуткостью зверя. Его походка была легкой и уверенной, в ней чувствовалась скрытая мощь, но теперь это была мощь атлета, а не обреченного мутанта.

Он мельком взглянул на свое отражение в витрине антикварной лавки и на мгновение замер. На него смотрел мужчина с чистым, волевым лицом. Страшный рваный шрам, когда-то рассекавший его щеку, исчез бесследно. Кожа была идеально гладкой, лишенной болезненной серости. Четырнадцать инъекций «Души» не просто вылечили его — они стерли все следы его страданий, оставив лишь ясность во взгляде янтарных глаз, которые больше не светились мертвенным белым светом, а лишь тепло поблескивали в сумерках.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила Жанна, прижимаясь к его плечу.

Она выглядела ослепительно в своем кашемировом пальто и легком шарфе. Без винтовки за спиной и вечного напряжения в плечах она казалась моложе, мягче.

— О том, что я наконец-то чувствую холод как нормальный человек, — Пьер улыбнулся, и эта улыбка была искренней, лишенной тени боли. — Не как датчик температуры, а как покалывание на коже. Это… это чертовски приятно, Жанна.

Они свернули в один из узких переулков, ведущих к собору Святого Стефана. Там, под сводом старой арки, одинокий уличный скрипач выводил высокую, щемящую мелодию. Это был старый вальс — не торжественный и пафосный, а камерный, полный тихой нежности и надежды. Звуки скрипки плыли над пустой мостовой, отражаясь от древних стен.

Пьер остановился. Он закрыл глаза, впитывая музыку каждой клеткой своего обновленного тела. «Адам» внутри него больше не рвался на части, не требовал крови — он затих, превратившись в совершенный инструмент восприятия.

— Жанна, — позвал он, протягивая руку.

Она удивленно приподняла бровь, но в ее глазах зажглись озорные искорки.

— Ты серьезно? Прямо здесь?

— Здесь нет «Омеги», нет Лебедева и нет прошлого, — Пьер мягко притянул её к себе, положив руку ей на талию. — Есть только эта музыка и мы.

Он повел её в танце. Его движения были безупречны — грация, подаренная артефактами Зоны, превратила обычный вальс в нечто гипнотическое. Пьер кружил Жанну на заснеженном пятачке земли, и казалось, что они едва касаются камней. Он чувствовал её тепло, слышал её участившееся дыхание и видел, как снежинки запутываются в её волосах.

Жанна рассмеялась — впервые за всё время их знакомства этот смех был чистым, лишенным горечи. Она закинула голову назад, глядя на летящее небо, и полностью доверилась его рукам. В этот момент Пьер Дюбуа окончательно понял: Лебедев не просто спас ему жизнь. Он подарил ему возможность оценить её по-настоящему.

Скрипач закончил игру, и на мгновение в переулке повисла зачарованная тишина. Пьер остановился, всё еще удерживая Жанну в объятиях. Он осторожно коснулся лбом её лба.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что вернулся. Настоящим.

Пьер посмотрел на свои руки — сильные, чистые, лишенные когтей и серебряной ртути. Он был совершенным оружием, которое решило стать человеком. И, глядя в счастливые глаза Жанны, он знал, что это — его самая главная победа.

Маленький ресторанчик в одном из тихих кварталов Вены — из тех, что не отмечены в туристических гидах, но десятилетиями хранят запах хорошего табака, старого дерева и домашней выпечки. За окном сиреневые сумерки тридцатого декабря мягко укрывали город, а внутри уютно трещал камин, и свет свечей в тяжелых подсвечниках отражался в бокалах с густым красным вином.

Пьер сидел напротив Жанны, и в этом мягком свете его лицо казалось высеченным из слоновой кости. Он больше не был солдатом в бегах. В кашемировом джемпере цвета графита, со спокойными, размеренными движениями, он выглядел как профессор философии или успешный архитектор.

— Утка была великолепна, — тихо сказала Жанна, откидываясь на спинку стула. Она крутила в пальцах стебель бокала, и на ее губах играла легкая, расслабленная полуулыбка. — Знаешь, я почти забыла, что у еды может быть вкус, а не просто калорийность.

Пьер улыбнулся. Он достал из кармана небольшую, старую книгу в потертом кожаном переплете. Жанна удивленно приподняла бровь.

— Бродский? — прочитала она на корешке. — Не знала, что ты взял его с собой.

— Он напоминает мне о том, что время — это не только секунды до взрыва, — ответил Пьер. Его голос, глубокий и теперь совершенно чистый, обволакивал, как бархат. — Послушай. Это о том, что мы чувствуем сейчас.

Он открыл книгу на заложенной странице и начал читать. Его интонации были точными, лишенными пафоса, но наполненными той тихой силой, которую дает только пережитое страдание.

*'Я обнял эти плечи и взглянул*

*на то, что оказалось за спиною,*

*и увидел, что выдвинутый стул*

*сливался с освещенною стеною.*

*Был в лампе свет слишком ярок, чтоб*

*в нем разглядеть мебель из сосны.*

*Был в центре комнаты блестящий пол как гроб,*

*на нем спали тени, точно сны…'*

Пьер на мгновение прервался, поймав взгляд Жанны. Она слушала, затаив дыхание, словно эти строки были ключом к дверям, которые она давно заперла. Он продолжил, и его голос стал чуть тише, интимнее:

*'…Контур стула был четок. А когда*

*я обнял эти плечи, то в тумане*

*все то, что заслоняла ты, туда*

*переместилось, точно на экране,*

*где вспыхивает резкий, яркий свет,*

*и то, что заслоняла ты собой,*

*вдруг ожило, и обрело и цвет,*

*и голос, неоправданно сухой…'*

Он закрыл книгу, но продолжал удерживать взгляд Жанны.

— Раньше я видел только тени за твоей спиной, — произнес Пьер, накрывая своей ладонью её руку. — Стволы винтовок, вспышки взрывов, бесконечные серые коридоры. Но теперь, когда я смотрю на тебя… я вижу всё то, что ты «заслоняла» для меня все эти годы. Мир снова обрел цвет. И голос.

Жанна молчала, и Пьер увидел, как в ее глазах, обычно холодных и бдительных, блеснула влага. Она не отстранилась. Напротив, ее пальцы переплелись с его — теплыми, живыми, человеческими.

— Ты читаешь так, будто сам написал это, — шепнула она.

— Наверное, потому что я наконец-то понял, о чем он писал, — Пьер поднес её руку к губам и коснулся её нежным, едва весомым поцелуем. — О том, что любовь — это единственный способ сделать мир вокруг нас реальным, а не просто декорацией к войне.

За окном Вена погружалась в предновогоднюю ночь, скрипка в соседнем переулке всё еще выводила свою мелодию, а за этим маленьким столиком двое людей, переживших ад, наконец-то обрели свой рай. В тишине ресторана слышалось только мерное тиканье старых часов, и это был самый прекрасный звук на свете. Звук жизни, которая больше никуда не спешила.

Вена за окном такси превратилась в размытый поток огней, но ни один из них не был так ярок, как электрическое напряжение, заполнившее пространство между ними. Когда Пьер расплатился с водителем и они вошли в холл отеля, тишина старинного здания показалась оглушительной.

Едва за дверью их номера щелкнул замок, сдерживаемая весь вечер плотина рухнула.

Пьер не стал зажигать свет. В тусклом сиянии уличных фонарей, пробивающемся сквозь тонкий тюль, он прижал Жанну к массивной дубовой двери. Его губы нашли её губы в жадном, почти отчаянном поцелуе — это был не просто жест нежности, а крик жизни, долгое время находившейся под запретом.

Жанна ответила с той же яростной силой. Её руки, привыкшие к холоду стали, теперь впились в его плечи, требуя близости, которой они оба были лишены годами. Пьер целовал её шею, ключицы, спускаясь ниже, и его дыхание обжигало её кожу, заставляя мир вокруг окончательно исчезнуть.

Его пальцы, теперь лишенные когтей и смертоносной ртути, но сохранившие чудовищную, уверенную силу, скользили по её телу. Это были прикосновения творца, который заново открывает свой шедевр. Он изучал её изгибы, чувствуя, как под его ладонями дрожит её кожа, как учащается её пульс, резонируя с его собственным. Эти касания переходили все границы дозволенного, стирая остатки осторожности и профессиональной сдержанности.

— Пьер… — её голос сорвался на выдох, когда он подхватил её на руки и перенес на кровать.

В этом сплетении тел не было места прошлому. Не было «Адама», не было «Омеги», не было войны. Была только первобытная, всепожирающая страсть двух людей, которые вернулись из небытия. Пьер нависал над ней, и его глаза, теперь совершенно человеческие, горели темным огнем.

Когда их тела наконец слились в едином ритме, это было похоже на рождение новой вселенной. Каждое движение, каждый стон, каждый судорожный вдох были пропитаны глубоким, почти сакральным смыслом. Это была не просто близость — это было окончательное исцеление. В яростной пульсации их крови растворялись последние тени Гданьска и Альп.

Страсть захлестнула их, как шторм, смывая всё лишнее. Пьер чувствовал её податливость и её силу, её ответный огонь, который подпитывал его собственный. В эту ночь они не просто любили друг друга — они утверждали свое право на существование, на чувства, на слабость и на триумф.

Позже, когда дыхание выровнялось, а шторм сменился тихим приливом, они лежали, переплетясь руками и ногами, в блаженном изнеможении. Пьер вдыхал аромат её волос, чувствуя, как его сердце мерно бьется в унисон с её сердцем.

Впервые за всю свою жизнь он не ждал нападения. Впервые за всю жизнь он был по-настоящему дома.

Утро в Вене было девственно-белым и оглушительно тихим. Первый свет зимнего солнца, отражаясь от свежего снега за окном, просачивался сквозь щели тяжелых портьер, рисуя на паркете золотистые полосы. В номере пахло остывающим камином, дорогим мылом и тем едва уловимым ароматом покоя, который бывает только после долгого и трудного пути.

Пьер проснулся первым. Он лежал неподвижно, боясь спугнуть это новое, почти забытое ощущение — легкость в теле. Внутри него больше не было яростного гула серебряной плазмы, не было металлического привкуса во рту и вечного ожидания удара. Было лишь ровное тепло и мерное биение собственного сердца.

Он медленно повернул голову. Жанна спала, разметав по подушке свои волосы. В этом утреннем свете, без маски суровости и боевого грима, она казалась почти прозрачной, удивительно нежной. Пьер осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся её плеча. Кожа была теплой и живой.

Он посмотрел на свою руку. Гладкая, лишенная шрамов и костяных наростов ладонь. Четырнадцать доз «Души» совершили невозможное — они вернули ему не только внешность, но и право на это тихое утро.

Жанна шевельнулась и медленно открыла глаза. В первый момент в её взгляде мелькнула привычная настороженность, рука непроизвольно дернулась к пустой стороне подушки, где обычно лежал пистолет. Но, увидев Пьера, она мгновенно расслабилась. Тень напряжения исчезла, уступив место мягкой улыбке.

— Доброе утро, — прошептала она, её голос был по-утреннему хриплым.

— Доброе утро, — ответил Пьер. Он притянул её к себе, укрывая их обоих тяжелым одеялом. — Слышишь?

— Что?

— Тишину.

Они замолчали, прислушиваясь. С улицы доносился отдаленный перезвон колоколов — Вена готовилась к праздничному богослужению. Снизу, из холла, доносился приглушенный звон посуды: кто-то уже завтракал, обсуждая планы на новый год. Но здесь, в их маленьком ковчеге, время будто остановилось.

— Нам не нужно никуда бежать сегодня, — произнес Пьер, целуя её в макушку. — Никаких планов. Никаких досье. Только кофе, прогулка по парку и, может быть, еще немного Бродского.

Жанна закрыла глаза, впитывая этот момент. Она чувствовала себя защищенной — не бронежилетом или стенами бункера, а присутствием человека, который прошел через ад, чтобы просто обнять её этим утром.

— Звучит как самый лучший план из всех, что у нас были, — ответила она.

Впервые за долгие годы они были просто Пьером и Жанной. Двумя людьми в самом сердце Европы, которые заслужили свое право на обычное, ленивое утро. И в этом простом факте было больше триумфа, чем во всех разрушенных лабораториях мира.

**ЭПИЛОГ**

Через неделю в маленьком доме в пригороде Брюсселя Пьер сидел у окна. Он всё еще был слаб, его тело восстанавливалось медленно, а врачи (те, кому Жанна доверяла) говорили, что вирус «Адам» перешел в спящий режим. Он остался в его ДНК навсегда, как старое проклятие, готовое проснуться от первого серьезного стресса. Но сейчас… сейчас он был просто человеком.

Ахмед вошел в комнату, держа в руках газету.

— «Омега» объявила о банкротстве своего медицинского подразделения, — сказал он с улыбкой. — Акции рухнули. Интерпол начал расследование по факту незаконных экспериментов.

Пьер не ответил. Он смотрел, как в саду Жанна возится с кустами роз. Она обернулась и помахала ему рукой.

И легионер лишь улыбнулся в ответ уже мысленно планируя их медовый месяц где-то в Африке.

Цюрих в это время года выглядел как ожившая реклама частного банкинга: стерильный, дорогой и абсолютно спокойный. Ахмед сидел на террасе своего пентхауса, лениво помешивая лед в стакане коллекционного виски. На нем был шелковый халат, а на столике перед ним лежал тончайший планшет — кастомная сборка, мощностей которой хватило бы, чтобы обрушить сеть небольшого государства.

Он больше не был тем дерганым парнем с вечными кругами под глазами. Лицо округлилось, взгляд стал тяжелым и уверенным. Его счета были полны, а его услуги как «независимого консультанта по кибербезопасности» стоили столько, что он мог бы купить тот ангар в Брюсселе вместе со всем кварталом и снести его просто ради забавы.

На экране планшета в режиме реального времени пульсировали две точки — Вена. Пьер и Жанна. Спутниковый канал, оплаченный через цепочку офшоров, давал картинку такой четкости, что Ахмед видел даже пар от их кофе.

— Танцуют… — Ахмед усмехнулся, глядя на архивную запись вчерашнего вечера. — Стихи читают. Какая идиллия.

Он глотнул виски, чувствуя приятное тепло. Пьер и Жанна думали, что они победили. Они думали, что «Омега» пала из-за их героизма, а четырнадцать ампул «Души» были случайным проявлением сентиментальности безумного профессора. Они верили, что Ахмед — их верный друг, который чудом находил лазейки в системах защиты.

Ахмед отставил стакан и поднялся. В глубине квартиры, за тяжелыми дубовыми дверями, находился его личный кабинет. Он вошел внутрь, и свет включился автоматически, выхватывая из полумрака массивный стол и единственное кресло, развернутое к окну.

В кресле сидел человек. На нем был безупречно сидящий костюм, а его руки, лежащие на подлокотниках, выглядели сильными и молодыми.

— Объект стабилен? — спросил человек, не оборачиваясь. Голос был глубоким, властным, лишенным всяких признаков старости.

— Стабильнее некуда, профессор, — Ахмед почтительно склонил голову, и в этом жесте не было ни капли той фамильярности, с которой он общался со Шрамом. — Четырнадцать инъекций впитались идеально. Аномальная энергия Зоны зацементировала вирус «Адам». Теперь он — идеальный носитель. Без побочных эффектов, без откатов.

Лебедев медленно развернул кресло. Его помолодевшее лицо в холодном свете мониторов казалось маской античного бога.

— Жанна? — коротко бросил он.

— Отрабатывает роль на сто процентов. Она — его лучший якорь. Пока она рядом, он чувствует себя человеком. А пока он чувствует себя человеком, он не замечает, как работает фоновый протокол передачи данных. Мы получаем телеметрию его метаболизма каждые пять минут.

Лебедев удовлетворенно кивнул. Все эти «побеги», «рейды» и «уничтожения серверов» были лишь масштабным полевым испытанием. Корпорация «Омега» была отработанным материалом, балластом, который Лебедев сбросил, чтобы инсценировать свою смерть и вывести проект на новый уровень.

— Пьер всегда был эмоциональным, — небрежно заметил Лебедев, глядя на экран, где Шрам обнимал Жанну. — Это его слабость. И это наша гарантия. Он думает, что он свободен. Но на самом деле он — мой самый успешный автономный сервер.

— Когда начнем вторую фазу, сэр? — спросил Ахмед.

— Пусть отдохнут, — Лебедев едва заметно улыбнулся. — Пусть насладятся своей «победой». Счастливый образец живет дольше. А ты, Ахмед, молодец. Ты хорошо сыграл свою роль «верного связиста». Без твоих «подсказок» он бы не догадался вырвать чип так эффектно. Это добавило ему веры в собственные силы.

Ахмед лишь скромно улыбнулся.

— Иди, отдыхай. Завтра нам нужно подготовить отчет для новых инвесторов. Они хотят видеть, как работает «Душа» в долгосрочной перспективе.

Ахмед вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь. Вернувшись на террасу, он снова взял бокал. Снег над Цюрихом казался ему предвестником большой удачи. Пьер Дюбуа танцевал в Вене, Жанна верила в любовь, а Лебедев строил новый мир.

И только Ахмед знал, сколько на самом деле стоила эта тишина.

— С Новым годом, Пьер, — прошептал он, глядя на мерцающую точку на карте. — Танцуй, пока музыка не кончилась.

Киевский воздух в этот вечер пах морозной пылью и выхлопными газами — резкий, химический запах, застревающий в горле. Метель мела по Крещатику, превращая прохожих в сутулые, запорошенные снегом тени, спешащие укрыться в метро.

Но она не спешила.

На углу, под мигающим фонарем, стояла девушка. Она была почти нереально миловидной для этой жестокой погоды: хрупкая блондинка с кукольным лицом, укутанная в объемный шарф. Лишь кончики её светлых волос, выбивающиеся из-под шапки, были окрашены в ядовито-синий цвет, словно их окунули в чернила — яркий, искусственный акцент на фоне белого безмолвия.

Она играла на скрипке. Это не была уличная попрошайническая мелодия. Она буквально терзала инструмент, и смычок двигался с такой яростью, что казалось, струны вот-вот лопнут. Это была музыка её души — надрывная, высокая, полная отчаяния и какой-то болезненной красоты. Звук разрезал холодный воздух, как скальпель, взлетая выше ветра.

Она играла, закрыв глаза, представляя себе не эту ледяную улицу, а теплую детскую, где в кроватке, под присмотром няни, мирно посапывал её ребенок. Эта мысль грела её изнутри, позволяя пальцам бегать по грифу, не чувствуя обморожения.

Сквозь пелену снега и собственных эмоций она не сразу заметила, как кто-то остановился прямо перед ней, нарушив границу её звукового кокона.

Виктор Крид казался неуместным на этой улице, как дорогой рояль на скотобойне. Широкоплечий, рослый блондин, он стоял посреди бурана в безупречно сидящем строгом костюме, словно погода не смела касаться его своими мокрыми лапами. На его лице, несмотря на ночное время и отсутствие солнца, были очки-авиаторы. Их темные линзы скрывали холодный расчет голубых глаз, отражая лишь вихри снежинок.

Музыка оборвалась на высокой, дрожащей ноте. Девушка замерла, смычок завис в воздухе. Она узнала его. Бывших работодателей такого уровня не забывают.

Крид медленно, почти театрально снял кожаную перчатку. На его губах появилась улыбка — та самая, которую можно было бы назвать милой, если не знать, кто за ней скрывается. Это была добродушная улыбка хищника, который уже сыт и может позволить себе поиграть в благородство.

— Я держу слово, — его голос был ровным, спокойным, прорезающим шум ветра. — Мои люди не нуждаются, даже когда выходят на… пенсию.

Он протянул руку. Между его длинными пальцами была зажата карта. Не пластиковая, а металлическая, тяжелая, черная, без имени и номера — только чип и бесконечный лимит. Цена её прошлого. Цена её молчания. Цена безопасности того самого ребенка, что спал сейчас в тепле.

Её пальцы, онемевшие от холода и напряжения, коснулись ледяного металла карты.

Виктор Крид еще раз мило, почти по-отечески улыбнулся ей, кивнул, словно подтверждая завершение транзакции, и сделал шаг назад. Метель тут же сомкнулась за его широкой спиной. Он не ушел, он словно растворился в белой мгле, исчез, как призрак, оставив после себя лишь запах дорогого, стерильного одеколона и тяжесть платины в её руке.

КОНЕЦ

История продолжится, так что подписывайтесь на цикл, автора и мой тг. Если понравилось, то ставьте лайки и делитесь с друзьями. И спасибо за ваши комментарии и что были со мной весь этот путь. Также читайте и другие мои книги, ибо всегда есть из чего выбрать, а количество произведений всё пополняется.

Тг автора с анонсами

https://t. me/GRAYSONINFERNO