Ревизор: возвращение в СССР 50

Глава 7

Москва, посольство Великобритании

Подхватив Галию, приехал в британское посольство. Терпеливо и привычно отстояли длинную очередь к послу, его жене, и его сотрудникам с женами. Поздоровались со всеми из них, прошли в зал.

И тут я вижу, что метрах в двадцати от нас сам Громыко стоит со свитой из трех человек. Дипломаты из свиты стоят почтительно, чуть-чуть за его спиной, о чём‑то тихо беседуют, пока он осматривается.

Как‑то мне сразу очень неуютно стало. Все же в первый раз на иностранном приёме вижу самого министра иностранных дел! Да еще и в ситуации, когда у меня отношения с ним недавно в кризисе были, и не факт, что из него уже вышли. Раньше все время на приемах какие‑то другие заместители министра выступали. А однажды вообще был какой‑то начальник управления — может быть, в тот день все замминистры были заняты.

Взял аккуратно Галию за руку и повёл за собой, повернувшись к Громыко спиной, пока он меня не заметил. Галия, конечно, удивлённо на меня покосилась после этого маневра. Головой завертела с интересом, пытаясь понять, от кого это мы прячемся. Сообразила, чем именно я занимаюсь…

Но тут до меня дошло, что, несмотря на то, что на приёме сотни человек, министр, скорее всего, всё равно меня увидит, если я останусь на приеме. Зал, конечно, огромный, но не настолько, чтобы мы не пересеклись. А уходить точно не вариант, так разочаровывать свою жену я не готов. Да и смысл бегать от Громыко, как будто я преступник, который что‑то плохое совершил? Как говорится, тварь я дрожащая или право имею?

«Ладно, расслаблюсь, пожалуй, — подумал я. — Будем надеяться, что вся эта кубинская история им уже забыта. Увидит меня — так увидит. Думаю, ничего страшного в этом не будет».

Британский посол выступил с речью, позволив себе несколько колкостей в адрес демократии в Советском Союзе. Всякие гадкие намёки, что её и в помине нет, в отличие от этой самой процветающей Великобритании.

А затем Громыко выступил абсолютно красиво и корректно — ни одного грязного намёка в адрес Великобритании себе не позволил.

Эх, не очень мы любим огрызаться прямо у себя дома — слишком гостеприимные и интеллигентные. А с моей точки зрения, неплохо было бы приложить сейчас этого посла. Может, потом британцы поскромнее себя вели бы на международной арене. И ведь не первый раз уже такое вижу, когда в недружественных нам посольствах всякие гадости в наш адрес говорят, а наши дипломаты в ответ делают вид, что этого не замечают.

Громыко, в принципе, и знаменит всякого рода обличающими империалистов высказываниями и умением отстаивать жестко свою позицию… Так что мог бы вполне сегодня приложить британца… Видимо, есть резоны этого не делать.

Ну а затем все тут же, как обычно, выстроились в очереди к столам. И я, как обычно, один из первых. Не потому, что мы с Галией тут самые голодные. У меня лично, конечно же, после угощения в зоопарке прошло не так много времени. Проголодаться физически я не мог. Да и Галия наверняка в столовую у себя на работе бегала.

Просто не люблю я в очередях стоять — это раз. А во‑вторых, люблю всегда самые эффективные решения тех или иных проблем. Если самый эффективный способ в посольстве быстро поесть, пока не начали отвлекать разговорами, это встать первым в очередь, то к чему мне им не пользоваться?

Британское меню сегодня было очень похоже на наше отечественное, советское. Даже знаменитая овсянка была. Важное отличие — очень много сортов пива стояло на столах, в том числе и из бочонков на разлив.

Предвидя это, я договорился с Галией, что вино сегодня пить не буду. Попробую понемножку несколько сортов пива. Галия пиво не очень любит, так что она всё‑таки решила остановиться на красном вине.

Поели мы с Галией одни из первых, раз одни из первых к столам с едой добрались. И тут смотрю — к нам японский посол с женой направляется. Да ещё ведёт с собой какую‑то пару. И это сам британский посол со своей женой.

Вот что‑то я совсем уже ничего не понимаю в этой жизни по поводу японского посла. Позавчера на приёме в Норвегии он извинился за то, что привлёк ко мне чрезмерно много внимания длинными разговорами. Причем именно со стороны британского посла. А сейчас он, чёрт подери, что делает? Забыл уже то, о чём позавчера говорил, что ли?

Но ситуация достаточно быстро прояснилась. Подойдя ко мне, посол поздоровался со мной и женой, после чего сказал:

— Позвольте, Павел и Галия, представить вам посла Великобритании Джона Мансфилда с супругой Амандой. Поскольку мы уже разговаривали с ним по поводу вашего творчества, я уже решил лично вас познакомить на этом приёме с вами. Как с драматургом молодым, но очень многообещающим. Ну ладно, я, наверное, уже надоел вам с этими расспросами по поводу вашего творчества. Оставлю вас тогда с моими британскими друзьями.

И, незаметно для британцев подмигнув мне, тут же со своей женой удалился.

А британец начал с того, что, первоначально извинившись за то, что всё ещё не имел возможности ознакомиться с моим творчеством, пообещал, что в ближайшее же время обязательно посетит мой спектакль. Сказал, что раз он так понравился послу Тору, то он, наверное, должен быть совершенно невероятен.

Так, ну теперь понятно вроде бы, что происходит. Японский посол решил дополнительно сделать акцент на том, что я якобы интересую его сугубо как драматург. С моей точки зрения, он явно перегибает, конечно. Но, может быть, он искренне думает, что это самая лучшая стратегия в этой ситуации.

Ну ладно, что же, будем общаться с британским послом по поводу моего творчества.

— Уважаемый господин Мансфилд, — сказал я, — к сожалению, не уверен, что посещение моей пьесы доставит вам такое уж большое удовольствие, учитывая, что это была фактически проба пера. До этого пьесы я никогда не писал. Можно сказать, что это было дело случая. Просто у меня очень много знакомых. Вот как‑то так и вышло, что в театре «Ромэн» попросили помочь с новой пьесой, предложив мне попробовать себя в роли драматурга. Я, конечно, рад, что им понравился результат. Но уверен, что когда начну писать новые пьесы, они, конечно, будут значительно сильнее. Опыт всё же для драматурга очень важен, как и для представителей других творческих профессий.

Дурацкая, конечно, ситуация — обсуждать свою пьесу с человеком, который её никогда в жизни в глаза не видел и которому на самом деле она тоже абсолютно не интересна…

Следующий вопрос посол словно бы случайно задал мне на английском языке.

Ага, конечно же, случайно, можно подумать…

Тут же, правда, извинился, и сказал снова на русском, что если мне некомфортно общаться на английском, то мы можем вернуться снова к русскому языку.

Ясно, что зачем‑то проверяет меня — могу ли я на английском языке разговаривать. Но поскольку могу и глупо это скрывать — я уже с чёртовой кучей дипломатов на предыдущих приёмах общался именно на английском языке, в том числе и с западными дипломатами, — то скрывать я ничего не стал и стал дальше общаться с ним на английском языке.

Заодно и Галие будет неплохая практика. Потому что, в отличие от супруги японского посла, супруга британского посла вовсе не пыталась мою Галию куда‑то утащить в сторону, чтобы дать мужикам между собой пообщаться. Она стояла рядышком, прислушиваясь к нашей беседе. Кивала периодически, когда ее муж меня что‑то спрашивал или когда я что‑то ему отвечал, с заинтересованным видом.

Вот же она какая разница двух культур, восточной и западной. В восточной, я так понимаю, жена посла может помочь своему супругу, только утащив супругу его собеседника в сторону, чтобы не мешалась под ногами в разговоре важных людей. Как жена Тору постоянно и делает. А у британца вполне может быть, что он потом и с супругой ещё обменяется впечатлениями от разговора — на тот случай, если что‑то упустил.

Министр иностранных дел, выступив с дежурной речью, пошёл со своим сопровождением в зал в достаточно плохом настроении. Не понравились ему прозрачные намёки в выступлении британского посла в адрес демократии в Советском Союзе, мол ее вовсе нет. Хотел даже сказать что‑то в его адрес во время ответного выступления, но потом решил воздержаться. Потому что это не трибуна какой‑то международной организации, где он бы такое точно не спустил. Они всё же у себя на родине, где можно немножко расслабиться и не превращать каждое общение с западниками в нескончаемую идеологическую битву.

На то, что на этом приёме у него получится чем‑то перекусить, он особенно не рассчитывал, исходя из своего опыта посещения сотен подобного рода мероприятий. Министр ядерной державы, да ещё такой огромной и уважаемой, как Советский Союз, — слишком популярный человек, чтобы иметь возможность поесть на дипломатическом приёме.

К нему, конечно же, тут же выстроилась очередь из иностранцев, которые во что бы то ни стало хотели с ним переговорить. Тут были иностранные дипломаты, которые пытались решать какие‑то свои вопросы, пользуясь удобной возможностью переговорить лично с министром один на один. Были иностранные журналисты, аккредитованные в Советском Союзе, которые хотели получить от него хотя бы небольшой комментарий по поводу того или иного международного важного события.

Но в этой очереди точно никогда не было советских граждан. Люди уровня министра и так прекрасно могли с ним переговорить в любой будний день, договорившись о личной встрече или просто созвонившись по телефону. А люди рангом помельче обоснованно полагали, что член Политбюро может не оценить их фамильярность и попытку с ним подружиться на иностранном мероприятии, где он, естественно, прежде всего должен работать с иностранцами как министр иностранных дел сверхдержавы.

Минут через пятнадцать интенсивного общения Громыко, беседуя с послом Филиппин, вдруг заметил знакомое молодое лицо.

Громыко сам был невысокого роста, но филиппинский посол был вообще метр пятьдесят с небольшим, такое впечатление. Так что, общаясь с ним, было вполне комфортно обозревать одновременно и весь зал над его головой.

Это же тот самый Павел Ивлев, с которым я совсем недавно общался! — подумал Громыко. — Очень хороший вопрос: что этот пацан делает на таком серьёзном мероприятии?

Изумление Громыко только возросло, когда он увидел, что японский посол достаточно фамильярно, словно они с Ивлевым ближайшие друзья, представляет ему британского посла с супругой.

Слов, конечно, слышно не было, но когда десятки лет наблюдаешь, как одних людей представляют другим, ошибиться в смысле происходящего министру было просто невозможно.

Через пару минут, когда филиппинский посол откланялся, прекрасно понимая, что и другим желающим переговорить с советским министром иностранных дел нужно дать эту возможность, у Громыко возникло небольшое окно секунд на десять, перед тем как к нему подошёл следующий желающий с ним переговорить. Громыко, повернувшись к своему сопровождению, тут же использовал эту возможность, чтобы отдать приказ.

— Василий, видишь вон того молодого человека, что беседует с британским послом и его супругой? — сказал он специалисту по дипломатическому протоколу, которого специально сюда привёл, чтобы тот набирался опыта.

Парень был молодой, но его отец был хорошим другом Громыко. Вот он и хотел помочь парню как можно быстрее овладеть всеми тонкостями новой для него профессии, приблизив его после окончания МГИМО год назад к себе.

— Если удастся, было бы интересно узнать, о чём они говорят с британским послом.

Тот, молча кивнув, тут же пошёл по кругу подбираться к указанной ему цели.

Громыко такой манёвр не одобрил. Нельзя же вот так прямо, после нескольких сказанных министром слов, направляться к кому‑то, кто спокойно там беседует. Это может вызвать интерес, потому что будет очевидно, что он дал советскому дипломату какое‑то поручение.

Да и кивать в ответ на его слова парню тоже не следовало. В такой ситуации надо было не реагировать так, чтобы это было заметно со стороны. Просто сказать в ответ пару слов, показав, что задание понял, и выждать минутку, прежде чем идти выполнять данное поручение.

Но эти тонкости он обговорит с парнем на будущее, чтобы знал. Всему сразу научить абсолютно невозможно.

А Громыко приступил к беседе с подошедшим к нему американским послом. Этот был здоровенным громилой, напоминая зачем‑то одетого в красивый дорогой костюм обычного недалёкого фермера.

Но Громыко не заблуждался в его отношении. Американец только изображал предельно дружелюбного деревенщину, а на самом деле был вполне себе умён и хитёр. И, как Громыко прекрасно знал от советской разведки, искренне ненавидел всё, что связано с Советским Союзом, из‑за гибели его сына во Вьетнаме.

Впрочем, он с любым американским послом никогда не позволил бы себе расслабиться и сказать что‑то, что было бы более полезно для США, чем для его родины.

Принять отчёт от Василия у Громыко получилось только в машине, примерно через час, когда он, сильно устав, принял решение покинуть посольство. Как положено, попрощался с британским послом как организатором этого мероприятия, и вскоре они были уже в его лимузине. Там‑то он и потребовал у Василия представить отчёт по данному ему поручению.

Выглядел молодой парень странно, словно чувствовал себя очень неудобно. «Неужто дал возможность заметить себя Ивлеву и британцу и поэтому переживает?» — предположил Громыко.

Но причина переживаний молодого дипломата оказалась совершенно другой.

— Дело в том, Андрей Андреевич, что они между собой на английском языке говорили, — виновато сказал он. — А у меня первый — французский, второй — итальянский. В итоге я только и понял, что они на английском говорят. А вот о чём они говорят… Вроде бы показалось, что какого‑то Романа обсуждают. Причём по имени, потому что фамилия в этом обсуждении никак не фигурировала. Может, какой‑то общий знакомый?

А вот это уже была ошибка самого Громыко. Но кто же знал, что британский посол будет с молодым русским журналистом на английском языке общаться, учитывая, что он прекрасно знает русский язык? Учил его аж в Оксфорде. Акцент, конечно, чувствуется, но того же Достоевского без проблем читает в оригинале. Словарный запас у него очень приличный.

Неудачно он Василия, получается, по этому делу отправил. А ведь рядом с ним были и ещё дипломаты, вполне себе прекрасно говорящие на английском языке, просто постарше. Вот Громыко на автомате и отправил по такому несолидному поручению совсем молодого парня. Ну что же теперь поделать…

Хотя, конечно, всё это стало ещё более загадочным и непонятным, чем выглядело, когда он всё это увидел со стороны в первый раз. А также — гораздо более подозрительным.

Почему британский посол свои дела с Ивлевым на английском языке обсуждает на мероприятии, где полно советских граждан? Ведь знает прекрасно, что английским достаточно малое число из них владеет, а советских дипломатов тут всего четверо. И многие присутствующие дипломаты стран СЭВ английский либо вообще не знают, либо знают плохо, предпочитая изучать другие языки.

Естественно, что на первом месте популярности у них русский язык. Но и на втором у многих вовсе не английский, а немецкий, к примеру. Тут уж всё зависит от того, какое государство граничит с той или иной страной СЭВ.

Немцы в ГДР, к примеру, активно учат и польский язык, учитывая, что часть Польши — это бывшие немецкие земли, которые были потеряны Германией в 1945 году. Ну и также из‑за степени важности сотрудничества ГДР с ПНР.

Да, конечно, всё это было очень подозрительно. Японские и британские послы — это вовсе не лучшие собеседники для советского журналиста.

Впору уже обращаться в КГБ, чтобы оно поинтересовалось непонятной активностью этого странного молодого человека. Но делать это прямо сейчас Громыко не собирался.

Хотя, конечно, ловля иностранных шпионов и их пособников — это его святая обязанность как советского гражданина, неважно уж, по какой именно профессии и кем он работает. Но не было у него всё ещё стопроцентной уверенности, что за Ивлевым не стоит кто‑то очень серьёзный свыше, давая ему поручения через Межуева или Захарова. И он будет очень недоволен, если КГБ по просьбе Громыко начнет его человеком интересоваться…