Ревизор: возвращение в СССР 50

Глава 18

Италия, Сицилия

Вечером, когда завод осмотрели целиком, все отправились, конечно же, в ресторан. Диана села рядом с Альфредо, чтобы пообщаться с ним побольше, и все рассказать потом брату.

Там же, в ресторане, Диана спросила Альфредо сочувственно:

— Небось, тяжело было с непривычки сразу же такое большое предприятие брать на себя?

Тот, немножко помедлив, ответил, смущённо улыбнувшись:

— Ну, это не так и тяжело, учитывая, что Тарек дал мне прекрасную команду для того, чтобы заниматься этим предприятием. Я уверен, что у него огромный потенциал, когда мы сделаем все необходимое для модернизации. Честно говоря, сложности несколько другого плана для меня оказались более непростыми.

— Какие же именно? — заинтересованно спросил Фирдаус, подключившись к разговору.

— Ну, стоило мне только приехать к маме и сообщить о том, что у меня новая работа, эти сложности и начались. Ну, конечно, не совсем сразу — после того, как она поверила, что я не шучу. Это тоже заняло определённое время. Но вот когда она действительно поверила, так у неё тут же появилась единственная идея — женить меня как можно быстрее. Вы бы только знали, сколько соседей она уже к этому мероприятию подключила! Так что последние несколько дней я вообще боюсь к родителям в гости заезжать, хотя это достаточно близко к заводу. Точно знаю, что последует, если я буду настолько неосторожен. Мама же звонит и ругается, требуя немедленно приехать. Она же договорилась уже с матерями этих девушек…

Услышав это, Диана искренне захохотала, оказавшись не в силах удержаться. Правда, тут же смущённо закрыла рот рукой, и посмотрела на Альфредо: не обиделся ли он? Прошли те времена, когда она была отчаянной хулиганкой на улицах Святославля, и ей было глубоко плевать на мнение тех, над кем она насмехается. Теперь, будучи членом богатой и уважаемой семьи, волей-неволей приходится о таких вещах задумываться…

К счастью, Альфредо нисколько не обиделся. Вначале он смущённо улыбнулся, потом засмеялся вслед за ней, к её полному облегчению. Отсмеявшись, он развёл руками и сказал:

— В принципе, я подозревал, что так оно и будет — ещё до того, как вернулся на Сицилию. Была у меня, правда, надежда, что отец образумит мою мать. Но знаете, какова его позиция? Не собирается он меня поддерживать, вот вообще. Сказал, что раз я так высоко взлетел, то теперь у меня прямая обязанность жениться как можно раньше, чтобы начать создавать семейную династию. Мол, кому я буду свои капиталы передавать, когда стану старым и немощным?

Ну и сказал, конечно ещё, что хочет понянчить внуков как можно раньше, раз уж мой старший брат — безалаберный балбес, который не озаботился ни поиском хорошей работы, ни женитьбой.

— Видишь, как ты неосторожно добился большого успеха, — покачав головой, сказала Диана. — Теперь тебе точно придётся жениться.

— Да, придётся, скорее всего, — уныло кивнул Альфредо. — Я маму знаю: она ни за что не отступится, если уж что твёрдо решила.

Я же, в принципе, и в Германию уехал в своё время учиться только для того, чтобы выйти из‑под семейного контроля. Но сейчас, раз я уже нашёл такую хорошую работу на Сицилии… Куда мне теперь деваться, когда мама совсем рядом со мной?

Москва, МГИМО

Регина Быстрова была очень рада. Учась в МГИМО, она глупостей не делала — наподобие тех, с которых начала, поступив в МГУ. Вела себя скромно и вежливо, никому не отказывала в помощи, одевалась вполне прилично.

Все знали, что она москвичка, но поссорилась с родителями и живёт в общежитии. Уважали её и за то, что она осмелилась бросить вызов своей семье. Так что в этот раз и друзья у неё появились достаточно быстро.

И вот сейчас она получила первую отдачу от такого своего поведения. Одна из её подружек, сдав все зачёты в зачётную сессию, уезжала вместе с родителями на полторы недели в Сочи. Собиралась вернуться непосредственно только перед первым экзаменом, который будет аж 5 января.

И, зная о том, что Регина живёт в общежитии, предложила ей пожить у неё дома — присмотреть за котом. Ну и ещё просила регулярно поливать растения, которых у её матери было очень много.

Регина, конечно, не будь дурой, с радостью согласилась оказать такую помощь. Квартира была в самом центре. Родители у её подруги были достаточно высокопоставленными, так что полторы недели она должна прожить в очень‑очень большом комфорте.

Но ещё, что немаловажно, скоро будет праздник, который студенты их группы решили отпраздновать в ресторане «Прага». Пойдут туда далеко не все: часть студентов уехала в провинцию к родителям — отмечать с семьёй. У части просто не было 30 рублей, которые нужно было внести в общую копилку.

С деньгами у Регины было сейчас не густо, но эту сумму она посчитала возможной отдать. Как раз и хорошо, рассуждала она, что там не будет никого безденежного — только самые перспективные студенты с их курса. Мало ли, удастся подцепить кого‑то серьёзного, завязать отношения с кем‑то.

Да и с мужчиной она уже очень давно не была — больше четырёх месяцев. А тут как раз подруга ей квартиру предложила — очень благоустроенную, пустую. Так что будет и куда парня привести из ресторана. Не в женское общежитие же его тащить — как он там через окно, что ли, будет залазить, пьяный?

Ну и подружек из комнаты в общежитии опять же куда девать? Может, согласятся уйти хоть на пару часиков, а может и нет.

В общем, эту возможность пожить полторы недели в благоустроенной квартире Регина сочла чуть ли не подарком небес. И от таких подарков, конечно, отказываться не собиралась.

СССР

Рашид Самедов ждал больше года, прежде чем решился всё же съездить к своей жене и детям в Москву из Тикси. Боялся он гнева того высокого чиновника, с которым так неудачно разыграл ту операцию против Ивлева, что в результате сам и пострадал, не сумев Ивлеву никак досадить. Да, Самедов очень сильно боялся Кожевникова. Но всё же не утерпел — съездил домой. Уж очень давно родных не видел.

Жена и дети, конечно, очень обрадовались. Расстроились только из‑за того, что он велел никому не говорить о его приезде. И даже ни разу с ними на улицу вместе не вышел, чтобы кто‑нибудь не увидел, не дай бог, и не сообщил Кожевникову, что он в Москве.

Так и провёл весь отпуск в своей квартире. И так же, как приехал в пять утра, спустя месяц в пять утра и уехал в аэропорт…

А там сразу проблемы с билетами начались. Огромные проблемы. Так что следующие три дня он в аэропорту и прожил. Домой опасался возвращаться: мало ли кто‑то всё же его заметит, и Кожевникову настучит о его приезде.

Наконец, он поднялся на борт самолёта, который летел в Тикси через Игарку. Думал, что все проблемы на этом закончились и вскоре он уже будет снова в Тикси.

Конечно, он очень не хотел туда возвращаться. Но договорённость с Кожевниковым соблюдать нужно было. Нарушишь её, откажешься возвращаться в Тикси — и вот тогда точно, когда тот наведёт справки о том, где он сейчас, в тюрьму и отправишься, как Кожевников его и предупреждал.

Самедов собрал уже потихоньку информацию. И все характеризовали Никиту Богдановича как исключительно жёсткого человека. Ему теперь очень жаль было, что именно его он и выбрал для той аферы против Ивлева. Уж лучше бы он нашёл кого‑то не настолько мстительного. Сейчас же самому легче было бы…

Но, как выяснилось, когда он садился на борт самолёта, он был чрезмерно оптимистичен по поводу окончания своих проблем. Когда сели в Игарке для дозаправки, выяснилось, что в Тикси сейчас полететь никак не удастся. Сказали, мол, там страшная снежная буря разыгралась. Взлётно‑посадочную полосу засыпает снегом тут же, как её расчищают. И лететь туда никак нельзя.

Причём багаж из самолёта забрать не разрешили. И повезли всех в казарму военной части, где Самедов и провёл следующие семь дней среди солдат — грязный, небритый, питаясь тушёнкой, которую им регулярно выдавали.

Когда он и ещё несколько пассажиров из Тикси, с которыми он был знаком, ошалев от постоянного пребывания в помещении, решили немножко прогуляться, это закончилось скандалом. Откуда же они знали, что случайно выйдут на взлётно‑посадочную полосу? Узнали об этом только от разозлённого патруля, который приехал к ним и начал ругаться, говоря, что из‑за них самолёт уже пятнадцать минут приземлиться не может. Угрожали даже жалобу послать в Тикси. Но потом вроде бы всё обошлось — вошли в положение.

На восьмой день позвали их садиться в самолёт, чтобы в Тикси лететь. Как радовался Самедов! Как же он радовался! Уж лучше в Тикси, в своей уютной бочке, чем в казарме с солдатами жить и тушёнкой питаться в Игарке.

Правда, спустя полчаса выяснилось, что радовался он преждевременно. Знакомый подполковник, который тоже в Тикси летел, взял и сообщил ему по большому секрету, что погода в Тикси по‑прежнему нелётная. И что командир самолёта решил лететь туда на свой страх и риск.

В храбрости полковника у Самедова никогда не было оснований усомниться — нормальный мужик. Но вот сейчас он был бледен, когда это Самедову рассказывал. И Самедова тогда тут же пот пробил. Если б кто‑нибудь ему сказал, что на таких вот условиях в Тикси лететь надо, он, конечно, ни за что на этот борт бы не поднялся. Чёрт с ним, пусть бы и чемодан его в Тикси летел без него. Он бы лучше дождался следующего нормального рейса.

Сам он о том, что узнал от подполковника, никому не болтал — не до того было. Перепуган был до смерти. Но вскоре понял, что новость, видимо, распространилась, потому что радостные разговоры о том, что наконец‑то мы можем вернуться в Тикси, как‑то быстро сошли на нет. И люди сидели тоже бледные и напряжённые, как он сам.

Когда долетели до Тикси и начали садиться, Самедов думал, что он поседеет прямо там. Самолет мотало в воздухе, как детскую игрушку, которую трёхлетний пацан на верёвочке раскачивает, не стесняясь шваркать ею ещё и об стены комнаты.

Это был настоящий ужас. И приземлились жёстко, но потихоньку самолёт стал замедляться. Но всё равно Самедов не поверил в то, что они долетели благополучно, пока самолёт полностью не остановился.

Другие пассажиры тоже, видимо, не могли поверить, что остались живы. А потом как‑то одновременно все радостно взревели, повскакивали с мест, стали обниматься и брататься.

Самедов и сам кого‑то обнимал и целовал, не разбирая, в щёки или в губы.

Потом в аэропорту, когда багаж ждали, стали свидетелями ругани местного начальства с пилотом. Как они орали на пилота, что ни в коем случае нельзя было ему сюда лететь и садиться, что он чудом не разбился! А тот с бравым видом оправдывался:

— Не разбился же.

Наконец Самедов, получив свой багаж, добрался до своей бочки, ввалился внутрь. И первым делом, открыв чемодан, достал оттуда двух кур, которых жена в Москве сумела раздобыть и в уксусе замариновать в надежде, что он сможет их до Тикси в нормальном виде довезти. Куры в Тикси — невероятный деликатес, можно любое начальство на жареную курицу в гости звать — никто не откажется прийти.

За ту неделю, что курица лежала в Игарке на борту самолёта, он не волновался: температура на улице была минус тридцать, а иногда и минус сорок. Так что ничего там с ней не могло случиться?

Больше всего он переживал за те дни, что в Московском аэропорту провёл. И да, не зря он опасался: куры, когда он их достал, пахли тошнотворно. Есть их было никак нельзя.

Смотрел он печально на этих кур, понимая, что выкинуть их придётся, и расстраивался.

А тут вдруг какое‑то движение под кроватью началось. Под ней у Самедова был, когда он уезжал, установлен капкан на песца — единственное средство против местных крыс.

Местные крысы были не чета московским: они сами размером с песца были. Потому с ними только вот таким способом и пытались справиться.

Откинув одеяло, аккуратно заглянул под кровать. А там и в самом деле крыса попалась в капкан: хвост ей защемило. И недавно, видимо, потому что крыса была вполне жива и, судя по её злобному писку, была готова к сражению за свою жизнь.

Рашид не на шутку расстроился и разозлился. Это ж сколько его не было — почти полтора месяца! Почему эта крыса не могла попасть в капкан пару недель назад и давно уже сдохнуть от голода? Почему она только недавно сюда припёрлась, да ещё и хвостом в капкан попала?

Вздохнув, полез на полку, где у него топорик был — как раз на такой случай. Вооружившись им, вступил в схватку с огромной крысой. Та свою жизнь дёшево отдавать не собиралась: металась, уворачиваясь от топорика, и пыталась его укусить за руку.

Одолев всё же крысу, Самедов без сил опустился на свою койку, из‑под которой растекалась лужа крови. Ни сил у него больше не осталось, ни нервов…

Скинул чемодан на пол, подальше от лужи, да и лёг прямо в одежде и обуви на кровать. Только тогда напряжение начало его отпускать. Решил, что чёрт с ними — и с этой крысой, и с протухшими курами. Со всем этим потом будет разбираться. Сначала надо выспаться.

Москва, посольство ГДР

Идя в посольство к Бауму в назначенное ей время, Луиза с удивлением обнаружила, что как‑то особенно сильно уже и не переживает. Да, она с треском завалила данное ей от Штази поручение. Но, с другой стороны, а в чём конкретно она виновата?

Судя по поведению Ивлева, шанса на успех у неё с самого начала не было. Достаточно сравнить хотя бы те взгляды, которые на неё Ивлев кидал совершенно спокойно, насколько они отличаются от того взгляда, что она получила от этого впервые увиденного ею Артёма. Вот тот её буквально раздел глазами. То, чего Ивлев никогда не делал.

Она догадывалась по взгляду Ивлева, что тот прекрасно понимает, что перед ним красивая девушка. Но вот ничего липкого или похотливого, как во взгляде Артёма, она при этом никогда не ощущала. Ивлев признавал её красоту, но уж точно не раздевал её взглядом — словно смотрел в музее на красивую картину. Как будто смотреть можно, а трогать ни в коем случае нельзя.

Ну и что тогда переживать из‑за того, что ей дали задание, которое невозможно было выполнить?

Баум, когда она пришла к нему в кабинет, вроде как и улыбнулся ей, но очень сдержанно, словно испытывает к ней определённую неприязнь.

Но даже если и так, — подумала Луиза ожесточённо, — то пусть его уж. Что я могу с этим поделать? Абсолютно ничего.

— Ну что, Луиза? — спросил её куратор. — Есть ли какие-то уже успехи по делу Ивлева, учитывая, как все это дело у нас с тобой затянулось?

— К сожалению, успехов нет и не предвидится. — Спокойно улыбнувшись, ответила ему она: — Дело в том, что Ивлев — однолюб. Он не собирается завязывать какие‑то интрижки на стороне, и это совершенно однозначно.

— С чего вдруг ты это себе вообразила? — снисходительно улыбнувшись, спросил её Баум. Мол, приходится тут с идеалистками иметь дело, которые что‑то себе по неопытности воображают…

— Ну, я не вообразила, собственно говоря, — сказала Луиза. — На прошлой неделе он мне совершенно прямым текстом сказал, что не будет со мной никак общаться, потому что жена ревнует его к молодым, красивым, незамужним девушкам.

Задумчиво хмыкнув, Баум сказал:

— А не могло ли это быть элементом заигрывания с тобой?

— Если это было заигрыванием, то чрезвычайно странным. Я же к нему в постель в этот момент не просилась. Я всего лишь просила его взглянуть на статью для газеты, которая якобы нуждается в редакторской правке. Ответ от него получила вот именно такой, совершенно бескомпромиссный. Так что, с моей точки зрения, соблазнить его можно, только если ему руки связать и ноги, чтобы он никуда деться от меня не мог. Но тут, уж извините, я ничем таким заниматься не собираюсь.

Прервались на минутку, потому что секретарша Баума принесла им по кружке чая.

Баум кинул два куска сахара и, помешивая его ложкой, сказал:

— Так что, получается, Луиза, ты признаёшь, что провалила это задание целиком и полностью?

— Да, признаю, — сама радуясь тому, как хладнокровно это прозвучало, сказала Луиза. — Но уверена, что вовсе не по моей вине. Просто вы отправили меня к человеку, который вовсе не собирается заводить каких‑то интрижек. Был бы на его месте кто‑то другой, наподобие его друга, с которым я его в последний раз видела, так у меня были бы все шансы.

— Что за друг? — ожидаемо заинтересовался Баум, как Луиза и рассчитывала. Надо же было перевести разговор с этих обвинений в её адрес на что‑нибудь другое, более конструктивное.

— Да это какой‑то большой комсомольский начальник. Вот его визитка, — протянула полученный от Артёма кусок картона Луиза Бауму.

— Артём Кожемякин, член Бюро ЦК комсомола, — прочитал Баум. — А вот это действительно звучит очень интересно. Так с чего ты вдруг взяла, что с ним у тебя были бы шансы?

— Потому что он меня взглядом раздевал. Ивлев только на жену смотрит взволнованным взглядом, а на всех остальных девушек, какими бы они ни были красивыми, смотрит совершенно равнодушно. А этот… Такое впечатление, дай ему волю, уже бросился бы с меня одежду срывать.

— Ну что же, Луиза, — оживился Баум. — Задание по Ивлеву я пока с тебя официально снять не могу. Мне надо ещё с центром по этому поводу посоветоваться. Ну, давай, покажи тогда, на что ты способна на другом мужчине. Попробуй влюбить в себя этого Артёма Кожемякина. Твои аргументы я в центр по Ивлеву перескажу, но гораздо лучше будет, сама понимаешь, если ты вместо Ивлева кого‑то равноценного для центра приведешь, от кого не менее потенциально ценная информация может поступать. Ты согласна со мной?

— Да, камрад Баум, вполне согласна, — хладнокровно кивнула Луиза.

Идя к Бауму, она думала и о таком варианте, что откажется от дальнейшего сотрудничества со Штази. В конце концов, она же не рабыня и сама добровольно на это дело подписалась. Но думала она об этом недолго.

Больше всего Луиза не любила в жизни терпеть поражение. Если она сейчас отступится после провала с Ивлевым, и сдастся, то всю жизнь будет помнить о том, как провалилась в первом серьёзном деле. Деле не для подростка, не для юной девушки, а провалилась в первой взрослой работе, которую ей поручила очень серьёзная государственная организация.

Ну и что, опять же, она потом тёте скажет, когда вернётся в ГДР? Будет стыдливо смотреть в пол, когда та вопросы начнёт задавать, или, хуже того, врать ей начнёт, что всё у неё, мол, хорошо со Штази, просто ничего рассказать она не может, потому что под подпиской.

Ну нет! Не получилось с Ивлевым — должно получиться с Артёмом!

А вот уже потом, если всё получится с Кожемякиным, она успокоится, поняв, что справилась… Тогда можно и прекратить отношения со Штази.

Хотя… Может быть, если у неё будут идти не провалы, как с Ивлевым, а успехи, может быть, ей ещё это по‑настоящему понравится? Кто знает, может быть, в будущем она станет легендарной разведчицей? И будет уже вполне себе официально работать в Штази, и носить мундир с заслуженными наградами…