"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22

Часть 1. Падение в чужой мир. Глава 1. Последний день сентября

За окном, едва заметно, падал снег — беззвучный, вязкий, будто усталый, как мысли, которые не сразу дают себя поймать. Белые хлопья, точно маленькие комочки ваты, лениво кружились и цеплялись за прохладное стекло, не сопротивляясь, сливаясь с влажной поверхностью, а затем медленно таяли, оставляя после себя тонкие извилистые следы, будто нервные линии на чьей-то ладони.

В аудитории стояла полутьма: тусклый свет ламп под самым потолком не прогонял ни вечереющий холод, ни скованность, — только подчеркивал пятна тени на партах и стенах. Воздух был неподвижен, но от окна сквозило сыростью, холодным дыханием зимнего вечера, — дыханием таким же равнодушным, как лица студентов, что расселись, опершись локтями о древесину парт.

На подоконнике сиротливо стояла чашка из белого фарфора, со сколотым краем; кто-то, спеша, забыл её после короткой передышки. На дне проступала уже высохшая коричневая пленка от кофе, растрескавшаяся, словно засохшая земля — и пахло ею терпко и чуть горько, почти неуловимо, так что приходилось вдыхать чуть глубже, чтобы уловить остаток чужой усталости.

Преподавательница — женщина плотная, с бледным, строго сжатыми губами лицом, в сером вязаном жакете, который, казалось, стеснял ей движения, — вдруг щёлкнула пальцем по кнопке пульта. Проектор, с металлическим лязгом и едва слышным жужжанием, проснулся: на белом экране дрожащим прямоугольником вспыхнула картинка. Миниатюра из старинной летописи — князь, женщины, странные, выцветшие от времени подписи под неясными фигурами. Все взгляды на миг устремились к экрану, отражая в себе тусклый свет, как зеркала, не умеющие ничего сказать о том, что видят.

Маша зевнула, прикрыв рот ладонью — её глаза на секунду потускнели от скуки. Не выдержав, она локтем толкнула Леру, заставив ту вздрогнуть и поднять голову, будто вынырнув из глубокой, вязкой дремоты.

— Я не могу… если она сейчас опять скажет «в древнерусских источниках мы видим» — я уйду, клянусь.

Лера захихикала, приглушив смех ладонью.

— Ну потерпи, осталось двадцать минут. Потом кофе из автомата, и всё, живы.

— Кофе из автомата — это не кофе. Это какая-то пенная мерзость, — буркнула Маша.

Кира, сидевшая у окна, слушала их вполуха. Пальцами она медленно наматывала резинку от бинта на запястье, ловила пульс.

— Фадеева, — вдруг позвала преподавательница, не отрываясь от экрана. — Скажите, что вы знаете о крещении Руси?

Кира вздрогнула, уставилась на доску.

— Э-э… ну… Владимир крестил, — тихо сказала она. — В девятьсот восемьдесят восьмом… вроде.

— Вроде? — преподавательница подняла глаза, хмурясь. — Вы же будущий медик, точность должна быть вашей привычкой.

— Девятьсот восемьдесят восьмой, — повторила Кира твёрже.

— Вот, — сухо кивнула преподавательница. — А теперь посмотрите на экран. Видите миниатюру? Тут изображён Владимир и его… — она щёлкнула пультом, — жёны. В некоторых источниках упоминается имя Кира.

Маша повернулась к Кире, подняв брови.

— Слышала? Твоя тёзка, — шепнула она. — Княгиня. Может, ты потомок?

— Очень смешно, — отмахнулась Кира, но улыбка всё-таки дрогнула.

Лера добавила.

— А ты, кстати, на неё похожа. Смотри, вот — у неё тоже челка такая.

— Да ну вас, — Кира наклонилась к тетради, делая вид, что пишет.

«Почему холодно стало, будто окно открыли шире?».

Преподавательница говорила дальше, монотонно, будто не слышала смех.

— Имя редкое. Возможно, греческого происхождения, от «кириос» — госпожа. Хотя в контексте летописи это спорно…

Маша снова толкнула Киру.

— Слушай, может, это знак, а? Типа судьба.

— Знак чего? Что я проспала поллекции?

— Нет, что ты… ну… из прошлого, что ли.

Лера прыснула.

— Из прошлого — это да. Она ещё вчера вместо сериалов смотрела про грибы.

— Про грибы — это полезно, — возразила Кира. — Белковые структуры, микориза, всё такое.

— Ага, — усмехнулась Маша. — Только потом не удивляйся, если проснёшься где-то в лесу.

Кира медленно подняла глаза, всматриваясь в окно, где за мутным стеклом продолжал идти снег — теперь плотнее, гуще, чем прежде. В белом движении за окном было что-то тревожащее: хлопья не падали вниз, как положено, а будто скользили вбок, плавно закручиваясь в спираль, словно небо решило нарушить привычный порядок. Снежные линии, поначалу прямые, вдруг становились ломаными, и этот нелепый, упорный танец завораживал, заставляя забыть о времени, о голосах в аудитории, о тусклом электрическом свете.

В комнате повисла тишина — не та, что бывает перед бурей, а какая-то вязкая, утомительная, когда никто не смеет лишний раз двинуться. Преподавательница, опершись на край кафедры, устало вздохнула, почти неслышно, так, что этот звук растворился в шелесте одежды и поскрипывании старых половиц. Она нащупала пальцами пульт, и не глядя на экран, нажала кнопку. Проектор мигнул — дрогнуло, исчезло последнее отражение миниатюры. В аудитории снова стало чуть темнее, будто кто-то тихо прикрыл дверь в другой, более светлый мир.

— Ладно. На сегодня хватит. Конспекты сдать завтра.

Студенты зашевелились, стулья заскрипели, по рядам пошёл гул голосов.

— Кира, пойдём кофе? — спросила Лера, застёгивая пальто.

— Щас… я досмотрю, — Кира всё ещё смотрела на экран, где тускло отпечаталась после отключения лампы размытая фигура.

Маша подошла ближе.

— Ты чего зависла?

— Ничего. Просто показалось будто она шевельнулась.

Маша фыркнула.

— Тебе надо меньше кофеина и ночных сериалов.

— Угу.

Кира потянулась за тетрадью. На полях, рядом с наброском гриба, был отпечаток пальца — белый от мела. Она стёрла его, на секунду задержав дыхание.

— Пойдём уже, — сказала Лера, — автомат же остывает.

— Иду, — Кира встала, натянула шарф.

В коридоре пахло кофе и мокрой одеждой. Автомат шипел, выдавая очередной стакан, и казалось, будто внутри у него кипит целый маленький котёл.

— Завтра по анатомии, да? — спросила Маша.

— Угу. Череп.

— Класс. Опять будем трогать эти пластиковые головы.

Кира усмехнулась.

— Они хоть не спорят и не задают вопросов.

— А то, — Маша хлопнула её по плечу. — Ну пошли уже, княгиня Кира. Пока твой Владимир не пришёл.

Кира закатила глаза.

— Смешно.

Они, шаркая ногами, вышли в коридор, где пахло мокрым плащом и ещё чем-то слабо металлическим, будто разлитой водой из батарей. Холод от окна, как живой, тянулся следом, змеился по щиколоткам, пробирался под рукава — не отпускал, будто пытался удержать, оставить хоть что-то от себя.

Кира задержалась у двери, невольно обернулась. За стеклом в аудитории было темно, но экран всё ещё светился — тускло, млечно, как зимний рассвет, когда ночь не хочет сдавать своих прав. На этом молчаливом прямоугольнике вдруг стали проступать очертания — сначала тень, потом что-то похожее на лицо. Женское, неправильное, размытое, как отражение в разбитой луже, без подробностей, с провалами вместо глаз. На миг показалось, что оно смотрит прямо на неё, молча, требовательно, и эта нелепая иллюзия скользнула по коже мурашками.

Кира быстро моргнула, отгоняя наваждение — и в тот же момент свет на экране дрогнул, сжался до тонкой полоски и погас, оставив в коридоре только шаги и тревожную, неуютную тишину.

— Кира, ну ты идёшь? — позвал кто-то издалека.

— Иду, — сказала она.

Коридор жил своей бурной, неуёмной жизнью: по нему проносились голоса, шум шагов, хлопанье дверей — всё сливалось в нестройный, но удивительно плотный гул, похожий на сердитое жужжание улья. Где-то у окна группа студентов, перегнувшись через подоконник, громко смеялась, забыв про осторожность и тишину — их смех, резкий, звонкий, летел по всему этажу, разбиваясь о стены. Кто-то, наскоро натянув шарф, шагал к выходу, придерживая зубами бутерброд и сжимая в другой руке рюкзак. Двери бесцеремонно хлопали: то с силой, то с лязгом, будто разозлившись друг на друга.

Воздух здесь был тяжёлым, густым, почти осязаемым: запах терпкого растворимого кофе перемешивался с едким ароматом дешёвого парфюма и резкой ноткой дезодоранта, которым кто-то старательно пытался заглушить свой страх или усталость. Снаружи, сквозь щели приоткрытых окон, пробирался холодный ветер — он цеплялся за край занавесок, трепал их, как детские пальцы рвут старую газету, и оставлял после себя быстро исчезающую прохладу.

Кира шла вдоль стены, крепко держа в ладони металлическую кружку — рука уже зябла, от металла тянуло неприятной сыростью, как будто держишь кусок замёрзшего льда. Она остановилась перед автоматом, что ютился в самом углу, откуда было видно только половину коридора. Автомат старый, обшарпанный, шипел и фыркал себе под нос, как рассерженный котёл на даче у бабушки. Время от времени внутри что-то клацало, вздыхало, и казалось, что он вот-вот взорвётся или начнёт ругаться на прохожих — настолько усталый, раздражённый у него был вид.

— Кира! — позвала Маша, протискиваясь сквозь толпу. — Смотри, смотри, я нашла гифку!

Она сунула телефон прямо под нос. На экране кот, падающий с дивана, крутился в бесконечном цикле.

— Видишь? Он падает уже десятый раз. И всё время одинаково!

Кира хмыкнула.

— У тебя странные источники радости.

— А у тебя что, нормальные? — Маша прищурилась. — Ты же с утра про грибы рассуждала.

— Это полезно, — отозвалась Кира, вставляя кружку под автомат. — А коты бесполезны.

— Зато милые, — вмешалась Лера, подходя сзади и подталкивая Машу. — Дай мне тоже глянуть.

Маша показала. Лера прыснула.

— Господи, он прям лицом в пол…

— Угу, — Маша довольно кивнула. — Вот именно за это я его и уважаю. Настоящий герой.

— Герой неудач, — заметила Кира. Автомат громко зашипел, выдавая пар. — Как ты после зачёта.

— Эй, — Маша фальшиво обиделась. — Между прочим, я единственная, кто сдал на «четвёрку».

— Потому что подсмотрела у меня, — заметила Лера, потянув за рукав.

— Неправда! Я просто… вдохновилась.

Кира рассмеялась. Кофе потёк в кружку, густой, пахнущий жжёным сахаром. Она поднесла к губам, осторожно обожглась.

— Чёрт, горячий.

— Потому что надо ждать, — заметила Маша, приподнимая бровь. — Как с жизнью — сначала горячо, потом уже пить можно.

— Философ, — усмехнулась Кира.

— Нет, просто обожглась сто раз, — отмахнулась та. — О, слушай, а у тебя кто на заставке?

Кира подняла телефон.

— Моя семья. И собака.

— Ммм, пёс классный. Как зовут?

— Тихон.

— Тихон? — Лера прыснула. — У вас там что, монастырь?

— Он просто тихий. Когда спит.

— А когда не спит?

— Орёт.

Все трое рассмеялись. Поток студентов начал редеть, шум стихал. Кто-то проходил мимо, толкнув плечом.

— Осторожно, — буркнула Кира, придерживая кружку.

— Да они вечно как стадо, — сказала Маша. — После звонка будто в бой идут.

— Ага, и всегда толкаются, — поддакнула Лера.

Маша сунула нос в телефон.

— Подожди… ты видела, кто лайкнул мою сторис?

— Кто? — Кира сделала глоток, чувствуя, как пар щекочет губы.

— Этот… ну, из старшего курса. Славик.

— И что?

— Ну, не знаю. Просто странно. Он же вообще меня не знает.

— Может, случайно, — сказала Кира.

— Да не, он лайкнул именно сторис с котом.

— Значит, у вас схожий юмор, — заметила Лера. — Вот и всё.

Маша нахмурилась.

— Или это судьба.

Кира покачала головой.

— Ты сегодня с утра ищешь знаки где угодно.

— Да? А ты вчера не видела свой «знак» на слайде? — Маша прищурилась. — Имя-то твоё.

Кира вздохнула.

— Совпадение.

— Да ну, — не унималась та. — Даже прическа похожа. И глаза.

— Всё, хватит, — оборвала она. — Ты как бабка с приметами.

— Ага, — вмешалась Лера, хихикнув, — сейчас скажет: «плохо смеяться, когда на улице снег идёт».

— Вот именно, — поддакнула Маша. — А потом скажет: «в следующий раз не проснёшься».

Кира резко посмотрела на неё.

— С чего ты взяла?

— Да я шучу, господи. Что ты так смотришь?

— Ничего. Просто неудачная шутка.

Тишина накрыла коридор, неожиданная и густая, как тёплое одеяло, которым накрывают, если лихорадит. В этот миг всё стихло: ни голосов, ни шагов — только из автомата лениво, с досадой, донёсся последний сдавленный шип, и по стеклянной поверхности поползла облачко мутного пара, будто усталый вздох.

Кира медленно опустила взгляд на кружку, в которой отражался кусочек потолка, а потом сунула руку в карман, ловко достала телефон. Экран вспыхнул резким светом, выхватив из полумрака её пальцы, длинные, немного дрожащие от холода. Она быстро нажала на иконку сообщения, и на экране тут же возникло новое голосовое — тусклая полоска, что медленно тянулась по дисплею, как след чёрнил на промокашке.

Свет телефона вырвал из тени её лицо, на миг сделав его старше и усталей, чем раньше.

— Мама, — тихо сказала она.

— Что там? — спросила Лера.

— Про хлеб. Чтобы не забыла купить.

— Как мило, — протянула Маша. — Моя мне вообще не звонит. Думает, я взрослая.

— А ты и не взрослая, — усмехнулась Лера. — Ты же гифки котов смотришь.

Маша фыркнула.

— Лучше кот, чем грибы.

— Лучше грибы, чем Славик, — добавила Кира.

Маша возмущённо взмахнула рукой:

— А вот это уже подло.

Кира вдруг негромко рассмеялась, смех прозвучал глухо, словно в ватном куполе — не то чтобы весело, скорее от внутреннего облегчения, будто позволила себе на минуту забыть обо всём. Она отпила горячий глоток из кружки, морщась от горечи — кофе уже давно остыл, стал вязким, но это не имело значения. Поставила кружку на самый край автомата, где уже темнел ржавый ободок от других, таких же уставших чашек.

Мимо проходили люди, кто-то поздоровался, кто-то не заметил — но всё это вдруг исчезло, будто перестало существовать, потому что взгляд её зацепился за противоположную стену, где под тусклым светом висел старый, почти забытый плакат. Бумага пожелтела от времени, по углам лохматились волокна, а буквы — некогда чёткие, чёрные — теперь растеклись, стали как чернила после дождя. На плакате была грубоватая иллюстрация: мужчина в длинной рубахе и женщина, стоящие у извилистой реки, над ними — высокий крест, от которого расходился свет, будто солнечные лучи. Всё это выглядело чуждо и слишком древне, как картинка из старого учебника, которую достали лишь бы заполнить пустое место на стене.

Под иллюстрацией оставалась едва различимая подпись — слова почти исчезли, буквы слились, но одно слово всё же угадывалось сквозь пятна и заломы бумаги: «Кира». Она прищурилась, чуть склонила голову, будто так легче было рассмотреть, пытаясь понять — случайность ли это, ошибка, игра света.

«Опять…», — это слово прозвучало внутри, с той же усталой обречённостью, как вспоминание, что всегда приходит не вовремя.

— Что там? — спросила Лера, заметив её взгляд.

— Ничего, — Кира быстро отвела глаза. — Просто показалось, что знакомое.

— Тебе сегодня всё кажется, — пробормотала Маша. — Может, реально выспись наконец.

Кира пожала плечами.

— Может.

Они медленно двинулись дальше по длинному коридору — шаги то сливались с чужими, то глухо отдавались в пустых пятнах между дверями. За спиной автомат вдруг ожил, фыркнул рассерженно, выпустил тугой сноп пара, точно провожая их недовольным вздохом старого слуги. В этот же миг по коридору прошёл холодный порыв — занавеска дрогнула, бледная и тонкая, легла на батарею, потом резко сорвалась и заструилась обратно, будто хотела спрятаться от сквозняка. Где-то в глубине, далеко за поворотом, с гулким эхом хлопнула дверь — этот звук, будто слабый отголосок грозы, разрезал шум и сразу же растворился.

Кира задержалась у окна, глянула наружу — снег сгустился, в небе плыло молочное марево, а хлопья в этом сумраке казались тяжёлыми, мокрыми. Она почувствовала: в этом холоде есть нечто чужое, не от этого дня, как будто зима подсмотрела в окно и подмигнула, напоминая о себе заранее. Воздух становился резким, стеклянным, от него жгло щёки — и хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть, как город теряет краски, становится плоским, закованным в лёд.

На лестнице у выхода, в полумраке, толпились студенты: кто-то, зажав в кулаке сигарету, курил, пряча глаза, кто-то, перегнувшись через перила, громко смеялся, выкрикивал что-то не в попад — слова сталкивались, перебивали друг друга, будто каждый спешил высказаться первым, не слушая ответа. Воздух на лестнице был уже другим — свежим, с терпким запахом мокрых, слипшихся листьев и чуть горьковатым бензиновым привкусом, которым пропитались куртки и волосы. Ветер, разгулявшийся у дверей, поднимал с земли тёмную пыль — в полосах света она плясала, мельтешила, как крошечные искры, сливаясь с лучами, пробивавшимися сквозь мутное стекло.

Кира спускалась последней, сжимая в одной руке холодную металлическую кружку, а в другой — телефон, к которому на длинном шнуре болтались наушники, время от времени задевая её колено. Она ступала осторожно, словно не хотела торопить этот миг, когда придётся снова выйти на улицу — в сырой, чужой, настороженный день.

— Кира! — окликнула Маша с нижней ступеньки. — Ну ты как черепаха!

— Я просто не люблю толпу, — отозвалась она, спускаясь медленно. — Там тесно.

— Тесно? Это ж коридор, не метро, — Маша фыркнула. — Ты как будто из прошлого века.

— Может, я и правда оттуда, — усмехнулась Кира, глядя под ноги.

— О, началось, — вздохнула Лера, натягивая куртку. — Сейчас опять начнёт про совпадения и «всё неспроста».

— Да нет, просто шучу, — тихо ответила Кира.

— Угу, шутница, — Маша прищурилась. — Слушай, а тебе не страшно?

— Что страшно?

— Ну не знаю… вот это всё. Имя, миниатюра.

Кира пожала плечами.

— Это лекция по истории, не хоррор.

— Хоррор — это твой кофе, — вставила Лера. — Я до сих пор не поняла, как ты это пьёшь.

— Зато бодрит.

— Или убивает, — Маша хмыкнула.

— Ага, потихоньку, — сказала Кира, улыбнувшись. — Вкусно, между прочим.

— Да, особенно когда пахнет гарью, — Лера махнула рукой. — Пошли уже, пока автобус не ушёл.

— Иду.

Они спустились к тротуару. Под ногами хрустели листья, ветер трепал волосы. Из-за угла выехала скорая, мигнула сиреной, звук ударил в уши и ушёл вдаль, растворяясь где-то за домами.

— Слышали? — Маша прикрыла уши. — Всегда, когда сирена, у меня мурашки.

— Потому что громко, — сказала Кира.

— Не, я серьёзно, — Маша нахмурилась. — У меня сосед в прошлом году… ну, его забирали вот так. И всё.

Лера посмотрела на неё.

— Ты чего это вспомнила сейчас?

— Да не знаю. Просто звук такой… — Маша покачала головой. — Как будто кого-то предупреждает.

— Да перестань, — сказала Кира, доставая наушники. — Это просто город. Он шумит, и всё.

— Ага, шумит, пока не притихнет, — буркнула Маша, потом махнула рукой. — Всё, забудь, не обращай внимания.

Кира сунула наушники в уши, включила музыку. «Сплин» запел тихо: Выхода нет…

— Опять твоя депрессуха, — сказала Лера, перекрикивая песню. — Найди хоть что-то повеселее.

— Это не депрессуха, — Кира подняла бровь. — Просто песня.

— Ну да, песня. Идеально под лекцию о жёнах князя.

Маша прыснула.

— Особенно если ты одна из них, — добавила она.

Кира закатила глаза.

— Знаешь, ты когда шутишь, лучше бы фильтр включала.

— Зато не скучно, — ответила Маша. — Вот смотри, сейчас бы ты шла в тишине, грустная, а я — хоп! — и настроение подняла.

— Угу, подняла, — буркнула Кира. — Как давление.

— Всё, ладно, не бурчи, — Лера примирительно вздохнула. — Лучше скажи, ты завтра идёшь в лес?

— Да, — Кира кивнула. — Хочу грибов набрать. Там за городом, где мост.

— Ты одна, что ли? — удивилась Маша.

— Ну да. Я же не в поход. Просто прогуляться.

— А если заблудишься?

— Я не заблужусь. Там тропа прямая.

— Ммм, — протянула Лера. — Ты уверена?

— Да. Я там уже была сто раз.

Маша фыркнула.

— Сто раз — это как раз чтобы на сто первый попасть куда не надо.

— У тебя всё куда не надо, — усмехнулась Кира.

— Ну а что, — пожала та плечами. — У меня интуиция.

— Интуиция у тебя, когда кот падает с дивана, — вставила Лера. — А тут просто осень.

— Осень — самое подозрительное время года, — серьёзно сказала Маша. — Все влюбляются, теряются и простужаются.

Кира рассмеялась.

— Ты как старый врач из рекламы.

— Зато жива, — Маша подмигнула. — И тебе советую.

— Спасибо, учту.

Они дошли до остановки. Люди стояли кучкой, кто-то читал газету, кто-то смотрел в телефон. Автобус задерживался.

— Ну, мы дальше, — сказала Лера, поправляя рюкзак. — Увидимся завтра.

— Если доживём, — подхватила Маша, смеясь.

— От тебя, может, и нет, — усмехнулась Кира.

— Всё, пока!

Они, не сговариваясь, рванули вперёд, прямо к перекрёстку — кто-то смеялся, кто-то выкрикивал невнятные слова, уносимые порывами ветра. Кира осталась стоять чуть поодаль, у края тротуара, вдавив ладони в карманы куртки. Ветер, промозглый и цепкий, тронул её тёмную, ещё не до конца остывшую от утреннего душа чёлку, а в наушниках тихо, будто откуда-то из глубины, звучало знакомое «Выхода нет…», напоминая сразу обо всём и ни о чём.

Телефон вдруг заныл где-то в глубине кармана — короткая вибрация, как сердитый укол. Кира вытащила, взглянула на экран. Новое сообщение: «Не забудь хлеб и перчатки, похолодало», — написала мама, в спешке, без точки, но с заботой, которая пряталась между строк.

Кира непроизвольно улыбнулась, почти по-детски, и тут же быстро набрала: «Хорошо, куплю». Пальцы чуть дрогнули, когда отправляла — мороз щипал кожу, экран сразу покрылся крошечными отпечатками.

В этот момент она подняла голову. В небе, между крышами серых домов, неторопливо пролетал самолёт — оставил за собой белую, рваную полосу, которая медленно тянулась над городом, как нитка, которую никто не собирался обрывать. Луч солнца вдруг сорвался с крыши и, на миг ослепив, ударил в стекло аптеки напротив; на ветке старого тополя качался один-единственный жёлтый лист — упрямый, чуждый в этом ноябрьском холоде.

Всё вокруг было таким, как всегда: машины сновали туда-сюда, кто-то торопился, кто-то злился на светофор, в воздухе пахло влажной листвой и свежим хлебом из ближайшей булочной.

К остановке, раскачиваясь, подъехал автобус, двери со свистом разъехались в стороны, выпуская тёплый пар и остатки чужих разговоров. Кира не спеша шагнула вперёд, почувствовав, как кружка в рюкзаке стукнула о бутылку, а наушники потянули за ухо.

Ничего не изменилось — только осень чуть глубже заползла под воротник.

Глава 2. Белый гриб и чёрный камень

Автобус дёрнулся, словно под ним вдруг вспухла земля. Водитель, насупившись, крякнул, с усилием захлопнул дверь — старые резинки затянулись со злым, уставшим шипением, как будто не первый год держат оборону на этом маршруте. В салоне стало теснее от чужого дыхания и запаха мокрых курток; мотор где-то внизу пробурчал недовольно, и вся тяжёлая, раздолбанная машина медленно поползла вперёд, разламывая утреннюю суету на новые фрагменты. Люди, прижавшись к поручням, покачнулись синхронно, кто-то прижал сумку к груди, кто-то уронил взгляд в пол, будто боялся встреч с чужими глазами.

Кира выбрала место у окна, там, где стекло ещё было тёплым от солнца, а за ним проносился мир — размытый, грязноватый, в пятнах света и теней. Она положила на колени рюкзак, тяжёлый, с вытертыми ремнями, так что вся поза её стала чуть закрытой, защищённой от чужого присутствия. Телефон коротко мигнул в руке, экран выдал: 38 %. Она по привычке щёлкнула по значку, будто проверяя себя, провела пальцем вверх — поймала сеть, на экране вспыхнуло название: Dacha_WiFi_5G. Её губы невольно тронула улыбка — почти детская, беззаботная, как тогда, когда что-то выходит именно так, как ждёшь.

— Ага, жива, — пробормотала она тихо. — Не подвёл.

— Чего там? — повернулся сосед, мужчина лет шестидесяти в тёплой куртке. На коленях у него стояла коробка с рассадой.

— Интернет поймался, — ответила Кира. — Странно, тут обычно ничего не ловит.

— Повезло, — хмыкнул он. — Мне вот всё равно, лишь бы мотор довёз.

— Он довезёт, — сказала Кира, хотя уверенности в голосе не было: автобус подрагивал, как будто собирался развалиться на ходу.

— Да он так каждый раз, — вмешалась бабушка через проход. — Ему тридцать лет, а всё ездит. Уж надёжный зверь.

— Зверь, да, — вздохнул мужчина. — Только скрипит уже, как домовой.

Бабушка рассмеялась, прикрывая рот платком.

— Главное, чтобы водитель не заснул, а то однажды, помню, на повороте…

— Ну не пугайте девочку, — оборвал её мужчина. — Ей ещё грибы собирать.

— Да я не пугаю, я рассказываю, — обиделась бабушка. — Был случай, честное слово.

Кира посмотрела в окно. За стеклом мелькали поля, редкие домики, обочина, где стоял крест, покосившийся, в венке из пластмассовых роз.

«Каждый раз, когда мимо него проезжаем, бабушка крестилась. И я за ней».

— Далеко едешь? — снова спросил мужчина.

— На дачу. За городом, перед мостом.

— А, это где поворот с магазинчиком «У Светланы»?

— Да. Там.

— Знаю. Хорошее место. Грибы будут.

— Надеюсь, — кивнула Кира. — После дождей должно.

— После дождей да при солнце — всегда есть, — сказал он и полез в карман. — Вон, даже ножик с собой. Настоящий, складной.

Бабушка через проход подалась вперёд.

— Осторожно с ножами, молодой человек, — строго сказала она. — Мало ли, тряхнёт.

— Да не боись, мама, — ухмыльнулся мужчина. — Я аккуратный.

— Вот-вот так и говорят, а потом у хирургов работы — не продохнуть, — буркнула бабушка.

Кира улыбнулась краем губ.

— Я как раз в медколледже учусь, — вставила она. — Так что знаю.

— О! Медичка! — оживилась бабушка. — Молодец! Тогда ты меня поймёшь.

— Понимаю, — ответила Кира.

— Вот видишь, — торжествующе кивнула бабушка мужчине. — Девочка умная.

Автобус подпрыгнул на ухабе. Банки в корзине у соседки звякнули. Кто-то вскрикнул сзади:

— Эй, водитель, полегче! Мы же не на тракторе!

— Дорога такая! — крикнули спереди.

— А подвеска где?

— Там же, где совесть у дорожников!

Салон вдруг наполнился смехом — коротким, неожиданно громким, как будто кто-то неудачно пошутил или сказал что-то слишком узнаваемое. Даже водитель, обычно невозмутимый, фыркнул, бросив косой взгляд в зеркало, и тут же вновь уткнулся в дорогу, хмуря лоб.

Кира повернулась к окну, стекло уже запотело от дыхания и холода, по нему лениво ползли капли, размывая отражения. Снаружи мелькали деревья — они проносились так быстро, что цвета сливались в единую жёлто-зелёную полосу, в которой не разобрать ни формы, ни веток. Всё за стеклом становилось бесформенным, как сон, где невозможно ухватиться за детали, и только редкие чёрные стволы прорывали эту полосу, исчезая так же быстро, как появлялись.

Мужчина, сидевший рядом, вдруг снова заговорил — его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил ни с кем уже много часов.

— А чего одна едешь? Родители не отпустили бы, я вот в твоём возрасте один раз — и всё, потом неделю ругались.

— Я не ребёнок, — спокойно ответила она. — Да и недалеко.

— Недалеко, недалеко… — буркнула бабушка. — Сейчас везде бродяги, машины. Лучше бы с кем.

— Да нормально всё, — сказала Кира. — Я туда каждый год.

— Каждый год, а вид у тебя всё равно городской, — сказал мужчина. — Вон, ногти

— Ну да, — усмехнулась она. — В лес-то с маникюром.

— Молодёжь! — махнула рукой бабушка. — Мы в твои годы картошку руками сажали.

— А мы — рефераты печатали, — ответила Кира, глядя на них с лёгкой улыбкой.

— Всё равно молодец, — смягчилась бабушка. — Главное — не замерзни. В лесу уже сыро.

— У меня термос есть, — показала Кира. — И корзина.

— Вот это правильно, — кивнула она. — Видно, с умом подходишь.

Автобус снова тряхнуло. Где-то в передних рядах закашлялся кто-то с сипом. Двигатель загудел громче.

— А у вас, девонька, телефон-то ловит? — спросила бабушка.

— Ловит. Даже Wi-Fi какой-то показывает.

— Ух ты! — мужчина склонился ближе. — Тут, в полях?

— Ну, написано: «Dacha_WiFi_5G». Может, кто шутит.

— Или ловушка, — бабушка нахмурилась. — Сейчас эти сети — бог знает что.

— Ага, «ловушка», — усмехнулся мужчина. — Вас бы в девяностые, когда радио через фольгу ловили.

— Я в девяностые уже знала, что телевизор — зло, — ответила она. — А сейчас всё через эти ваши сети.

Кира посмеялась, спрятав улыбку за рукой.

— Не бойтесь, я не исчезну.

— Смотри, а то сглазишь, — шепнула бабушка. — Так говорят.

«Опять это слово», — подумала Кира.

Автобус свернул с широкой улицы и нырнул под тёмные кроны — тени деревьев легли на окна мягкими пятнами, солнце будто стало стесняться, приглушая всё резкое, превращая салон в полутёмную комнату, где разговоры звучат тише и дыхание становится медленнее. Люди вдруг стихли, кто-то шептал что-то себе под нос, кто-то просто смотрел в пол, избегая взглядов, чтобы случайно не нарушить это зыбкое равновесие.

Кто-то из пассажиров, не таясь, открыл пакет — послышался шелест бумаги, и вот уже воздух наполнился густым, сладковато-жирным запахом пирожков, в котором мешались сырость теста, следы масла и едва уловимый дух лука. Всё это сразу перемешалось с привычным ароматом бензина и резкого пластика — автобус был старый, и даже сиденья пахли историей. Запах стал таким плотным, что казалось — им можно насытиться, как супом, просто глубоко вдыхая.

Кира невольно коснулась пальцем ручки корзины, что стояла между ног. Гладкая, немного потёртая временем, она блестела, будто только что натёрта воском, но на самом деле давно впитала в себя и тепло чужих рук, и тёплую пыль долгих дорог. Подушечка пальца скользнула по дереву, и Кира на миг задержала этот жест, словно хотела вспомнить что-то важное, но оно ускользало, терялось в запахах и тенях.

Мужчина рядом шумно зевнул, прикрыв рот ладонью, потом неторопливо достал из нагрудного кармана помятый билет, развернул, всмотрелся в цифры, как будто от них зависела судьба целого дня, и с тяжёлым, долгим вздохом сложил обратно, глядя куда-то мимо стекла.

— Двадцать рублей, а едешь, как на тракторе.

— Главное, что едем, — ответила Кира.

— Это да, — сказал он. — Едем. Пока едем.

Она посмотрела в окно: солнце, бледное, как выцветшая монета, пряталось за рощей, оставляя на горизонте только полоску золотого света. Дорога впереди, тускло отражаясь в запотевшем стекле, уходила вниз, прямо в плотный, густой туман, за которым не видно было ни домов, ни машин — только серая, тяжёлая пустота.

Автобус дрогнул, остановился, и через минуту Кира уже шагала по просёлку, где лес встречал её почти настороженной тишиной. Здесь воздух был иным — густым, влажным, пахнущим сырой землёй и смолой, как будто все запахи мира прятались под этим зелёным пологом. Тропинка, петляя, вела между высоких стволов, под ногами шелестели мокрые листья, вдавливались в мох, прелая хвоя липла к подошвам. Каждый шаг отзывался в теле слабой вибрацией — земля была мягкой, податливой, будто живая.

Кира переставила корзину из одной руки в другую, ладонь ныла от долгой дороги; чтобы согреться, она машинально потёрла её о джинсы, оставив на синей ткани тёмный след. Воздух казался почти тёплым после городского холода, и в этой густой, сырой тишине всё вокруг становилось чуть острее, ближе — каждый запах, каждый шорох.

— Ну, здравствуй, — пробормотала она. — Соскучилась.

В ответ — только капля, сорвавшаяся с ветки, и мягкий звук где-то в глубине леса.

— Так, — сказала она громче, будто разговаривая не с собой, а с кем-то невидимым. — Сейчас пойдём старой дорогой. Там, где ручей.

И почти сразу в голове будто ответ.

— Там, где папоротник. Белые любят под ним стоять. Не топчи, обойди.

Кира остановилась.

— Тоже здравствуй, бабуль, — тихо сказала она.

— Не кричи, — голос в памяти был хрипловатый, с тем особым тоном, который невозможно забыть. — В лесу всё слышат. Даже грибы.

— Ага, — улыбнулась Кира. — А потом прячутся.

— Прячутся от нетерпеливых. А от добрых — сами глядят. Сбоку, из листвы. Как царь, — повторил голос, — не лезет вперёд, ждёт, пока поклонятся.

— Ну, я не поклоняюсь, — буркнула она. — Но уважаю.

Листья под ногами шуршали, солнце просвечивало сквозь верхушки сосен. Она шла медленно, иногда останавливалась, поднимала ветку, заглядывала под куст.

— Помнишь, как я в шесть лет рыдала, что не нашла ни одного?

— А как же, — ответил голос где-то в глубине памяти. — Нашла зато три мухомора и радовалась.

— Так они же красивые были, — сказала Кира. — Как игрушечные.

— Красота не всегда съедобная. Это ты тогда не слушала.

— Слушала, просто забыла, — сказала Кира.

— Не врёшь?

— Может, чуть-чуть.

Она присела, отодвинула листья. Под ними показалась шляпка цвета каштана. Гладкая, блестящая, с тяжёлой ножкой.

— Нашёлся, — прошептала она.

— Видишь? — будто сказала бабушка. — Вот он, царь. Только не тяни. Срезай. Ножом, аккуратно.

Кира достала нож из кармана, поддела гриб. Металл дрогнул в пальцах.

— Давно я так не радовалась, — сказала она вполголоса. — Даже странно.

— Ничего странного. Просто своё нашла.

— Ты как будто тут, — тихо ответила она.

— А я и есть тут, — будто засмеялась бабушка. — Вон, в воздухе, в листве. В корзине твоей руке. Всё, что любишь — живёт рядом.

— Ну ты и скажешь, — Кира усмехнулась. — Прям как из фильмов.

— А я кино не смотрела. Я жизнь знала.

— Угу, знала, — сказала Кира, перекладывая гриб в корзину. — А я вот теперь тоже знаю: без тебя тут как-то не то.

— Да ладно тебе, — прозвучало мягко. — Живи, девка. Смотри под ноги. Там ещё один, справа.

Она повернулась. И правда — чуть дальше, у корня, темнел ещё один, поменьше.

— Ого, — Кира нагнулась, аккуратно срезала. — Работает.

— Конечно. Лес он как человек. С ним надо разговаривать.

— Разговариваю же, — ответила Кира. — С тобой, с ним… сама с собой.

— И не стесняйся. Лес не осудит. Люди — да, а он — нет.

— Люди вообще вечно всё знают, — сказала Кира, выпрямляясь. — Даже то, что не спрашивали.

— Вот потому и ходи сюда. Тут не лезут в душу. Тут тихо.

Она пошла дальше, листья шуршали под ногами, где-то вдалеке скрипела ветка.

— Бабуль, а помнишь, как я боялась заблудиться?

— А теперь?

— А теперь — не боюсь. Я ж помню дорогу.

— Главное — не думай, что помнишь всё. Лес любит тех, кто сомневается.

— Это ты придумала сейчас?

— Нет. Это он сам сказал.

Кира рассмеялась, поправила корзину на локте.

— Всё-таки скучаю.

— А ты не скучай. Делай, как я говорила: живи.

— Легко сказать.

— Легко, если не думать.

Она остановилась, взглянула на свет, пробивающийся сквозь кроны. В воздухе плавали пылинки, похожие на крошечные искры.

— А потом, если что, — сказала Кира, — пожарю с луком.

— Только не пережарь, — отозвался голос. — Пусть сок даст.

— Ага. И мама скажет: «Как у бабушки».

— Ну вот. Видишь — всё правильно.

Кира едва заметно кивнула — будто отвечала на чей-то молчаливый вопрос, чей-то взгляд из глубины леса, которого, разумеется, быть не могло. Внутри всё сжалось от внезапной тревоги, но наружу вырвался только этот короткий, осторожный жест.

Шаги её постепенно стихли, утонули в мягкой подушке хвои и мха — тропа делалась всё тише, будто земля сама глотала звук, не желая выдавать чужака. Воздух становился всё плотнее, тяжелее, как перед дождём: запахи смолы, влажной древесины и прелых листьев тянулись за каждым вдохом, наполняя лёгкие чем-то чуть сладким, чуть горьким. Где-то далеко, за высокими соснами, раздался тихий, едва слышный треск, больше похожий на чей-то приглушённый вздох или на то, как рассыпается под ногой сухая трава.

Она резко остановилась и обернулась через плечо — лес остался прежним, безмолвным; только золотой солнечный свет выхватывал пятна на верхушках листьев, делал их прозрачными, почти янтарными. За спиной тянулась длинная, неловкая тень — слишком вытянутая, слишком чужая, будто не её, а кого-то ещё, невидимого.

Под подошвой вдруг что-то хрустнуло — казалось, обычная ветка, но звук был каким-то глухим, тягучим, будто лопнула тонкая, подсохшая кость. Кира затаила дыхание, прислушалась, не двигаясь, — но лес в ответ лишь замер, будто наблюдая. Только чуть выше, где-то в переплетении ветвей, зажужжало: может быть, толстый шмель, может, муха — звук почти неразличимый, но острый, нарушающий полную, почти осязаемую тишину.

— Ерунда, — сказала она себе. — Листья, просто листья.

Шагнула ещё — и вдруг заметила его: белый гриб, огромный, как из детских сказок. Шляпка блестела, тёмно-каштановая, будто лаком покрытая, ножка толстая, влажная.

— Вот это да… — Кира присела, склонилась ближе. — Царь. Настоящий.

Внутри будто отозвался тихий смешок — знакомый, бабушкин.

— Не спеши. Смотри, под листьями корень, не порежь.

— Вижу, вижу… — шепнула Кира. — Всё как учили.

Она аккуратно раздвинула листву, держась за корзину, но правая нога соскользнула. Что-то упругое — корень, может, камень — ударило в щиколотку.

— Ой… — короткий звук, почти смешок. — Стой, стой…

Всё вокруг будто расплылось, замедлилось, как вода в толстом стекле: звуки, свет, даже дыхание стали вязкими, нереальными. Корзина вдруг выскальзывает из пальцев, невесомо, как во сне, и летит вбок — грибы внутри, тяжёлые, с толстыми ножками, один за другим поднимаются вверх, как будто ожили, подхваченные невидимым вихрем. Они вспархивают, кувыркаются, задевая в полёте сухие листья, что тут же взмывают вместе с ними, смешиваются в медленном круговом танце.

Кира, чувствуя, как теряет опору, тянется рукой — схватить, догнать, удержать, спасти это движение, не дать всему рассыпаться. Но воздух вокруг кажется теперь плотным, тугим, словно его стало больше, чем обычно, и он мешает, как вода, сопротивляется, затормаживает каждый жест.

«Не падай. Только бы не упасть. Сейчас — выровняюсь, только не сейчас…».

Тело будто перестало принадлежать ей: одна нога, откинутая назад, скользит по мху, вторая не успевает подхватить вес — и что-то внутри обрывается. Всё делится на куски: шелест ткани под курткой, короткий резкий вдох, стонущий ветер где-то над макушками сосен, и глухой, стучащий удар крови в ушах.

Корзина с глухим, тупым звуком падает на землю, разбрызгивает листья и мох — всё смешивается, рассыпается, теряет форму. Грибы катятся в стороны, а вокруг летят жёлтые клочки листвы, сверкая в тусклом свете.

Кира успевает только выдохнуть — и видит перед собой кусочек неба, чистого, синего, почти безоблачного, как в детстве. На миг оно кажется неподвижным, потом яркая вспышка света — ветки, мелькающие слишком близко, и тут же земля — тёмная, влажная, резко приближается, заполняет всё. Всё происходит слишком быстро.

— А? — только и вырывается.

Холод мгновенно врывается под куртку, обжигает спину, будто вонзается внутрь. Ладонь скользит по мокрому мху — колет, цепляется за корни, хвоя режет кожу мелкими занозами. Камень под слоем листьев вдруг выныривает из земли — серый, неровный, острый, словно обнажённый зуб земли.

Удар — короткий, сухой. Всё внутри откликается глухо, как отдалённое эхо в пустом доме.

Хруст. Не громкий, не страшный — просто неправильный звук, как будто кто-то в глубине воды ломает ветку. И в тот миг мир будто качнулся, дрогнул, стал расползаться по швам: сначала шум листвы, потом белое пятно, растущее, пока не затмевает всё, и вкус — железный, холодный, тягучий — наполняет рот.

«Мама… хлеб… я не…», — обрывки, почти без звука, будто мысль не успевает догнать дыхание.

Шум гаснет по слоям: сначала птицы, потом ветер, потом — сердце. Один последний, ленивый удар.

И дальше — ничего.

Глава 3. Берег чужой реки

Сначала — пустота, настолько плотная, что в ней не уместится ни свет, ни тьма. Нет даже ожидания, нет самой идеи движения или страха. Всё вокруг вязкое, неподвижное, будто время забыло про это место. Лежит тишина — настоящая, глухая, как сон в дурной ночи, когда не просыпаешься, а просто перестаёшь быть.

Где-то глубоко, в самом центре, будто дно пробило маленькое отверстие, мелькает первая искра — не память даже, а что-то простейшее, привычное:

«Кофе. Купить кофе. Горький. Из автомата. С привкусом пластика».

Мысль всплывает сама, медленно, почти лениво, будто пальцем прочертили по запотевшему стеклу знакомое слово. За ней сразу приходит ощущение: холод, настоящий, въедливый, липкий, пробирающийся сквозь всё, как промокшее одеяло на голой коже. Этот холод не уходит — он будто входит внутрь, застревает между рёбрами, расползается по рукам, заставляет тело вздрогнуть и скукожиться в попытке найти хоть каплю тепла.

— Холодно… — звук выходит не голосом, а шорохом, сухим, словно кто-то проводит по песку.

Губы были растресканы, язык не слушается. Воздух пахнет сыростью и землёй, будто она лежит прямо в почве, в глине, как в чьём-то старом дыхании.

Пальцы — чужие, не свои, неподвижные, как будто обмотаны нитками. Она чувствует, что что-то держит в руке — тёплое? гладкое? — и на секунду кажется, что это стаканчик из автомата, только пальцы вдруг натыкаются не на картон, а на холодную, вязкую землю. Мелкие камешки врезаются в кожу, между ногтями — влажная грязь, липкая, тяжёлая, будто она держится за саму землю, а та не отпускает.

— Что? — едва слышно, с хрипом произнесла она. — Где…

Попытка вдохнуть — и грудь будто разрывает изнутри. Воздух острый, как осколок стекла, впивается в горло, заставляет глаза распахнуться. Гортань вздута, сухая, язык прилип к нёбу, не отзывается. Во рту — вкус металла, густой, как кровь на батарейке. Она пытается сглотнуть, но выходит лишь глухой, нечеловеческий стон — сиплый, низкий, почти звериный, от которого дрожит воздух над мокрой землёй.

— Эй… кто… — её губы едва шевелятся. — Маша?

Ответа не последовало. Только тишина, да редкие капли — они падали с низкой ветки прямо ей на щёку, одна за другой, будто кто-то нарочно отмерял время этими ледяными уколами.

Роса оказалась холодной, острой, как игла: вонзалась в кожу, растекалась по виску, и от этого простого, почти детского ощущения вдруг захотелось расплакаться — так неожиданно стало одиноко и чуждо в этом сыром, молчаливом лесу.

— Не смешно. Маша, ну серьёзно…

Плечо дрожало — мелкой, неостановимой дрожью, и невозможно было понять, отчего именно: то ли холод вцепился в кость, то ли страх, густой, подступил к самой коже. Попыталась перевернуться, сдвинуться хоть немного, но тело не отвечало, словно его заковали в ледяной кокон.

В следующую секунду в висок ударила резкая, острая боль — словно кто-то с силой вогнал туда раскалённый паяльник. Всё лицо вспыхнуло, а затем мгновенно залилось жаром и заныло. В глазах поплыли тени, и воздух вокруг будто стал гуще, насыщенней, так что каждое дыхание давалось с трудом.

— Ай! Ай, чёрт…

Внутри головы стоял звон — мерзкий, навязчивый, будто кто-то водил ложкой по алюминиевой кастрюле. Всё гудело, отдавало низкой вибрацией в уши, виски, даже зубы.

«Так… не паниковать. Просто упала. Просто… споткнулась. Сейчас встану», — эта мысль прозвучала глухо, почти чужим голосом, словно не она сама её придумала, а кто-то вкладывал извне, чтобы удержать от крика.

Она попыталась снова пошевелиться. Правая рука чуть подалась, но казалась не своей — слабой, чужой, будто ей управлял кто-то другой, сквозь толщу воды или льда. Сухожилия в запястье тянуло, пальцы дрожали, цеплялись за землю, а ногти с хрустом вонзались в липкую грязь и мох.

— Раз… два… — шептала она, будто от этого зависел успех. — Давай, давай…

Тело всё ещё лежало неподвижно, будто принадлежало кому-то другому, закутанному в одеяло из холода и боли.

В левом ухе непрерывно пульсировал гул — ровный, мерзкий, будто далеко под землёй кто-то бил в металлическую трубу. Висок продолжал гореть — горячий, колющий, с каждой секундой сильнее, так что даже веки дрожали.

— Мам… — губы лопались от сухости, шепот едва вырывался наружу, ломался на первом же звуке. — Мама, я…

Ответа не было. Лес молчал, ни шороха, ни голоса — только собственное дыхание и мутное эхо боли.

«Телефон. Он же в кармане. Надо… достать», — мысль упорно возвращалась, цеплялась за остатки сознания, за волю.

Она попыталась потянуться к бедру, но рука еле двигалась — скользила по ткани брюк, мокрой, тяжёлой от сырости. Пальцы нащупывали только пустоту, скользили по складкам, раз за разом наталкиваясь на холодную, влажную ткань.

«Нет… он должен быть…», — внутри всё сжалось, и стало невыносимо страшно.

— Где? — выдохнула она, хрипло, совсем тихо. — Телефон… алло…

В ответ — только тишина, вязкая, глухая. Ни шороха, ни далёкого эха, будто мир, замкнувшийся вокруг, не собирался подавать никаких знаков.

Воздух становился всё плотнее, будто его наполнили ватой — каждое движение замедлялось, казалось, что лежит под водой, где даже звуки становятся глухими, а небо и листья — чужими, отдалёнными.

— Сплю? — спросила она себя, голос дрожал, зубы выбивали дробь, губы подрагивали. — Это сон, да?

— Сейчас проснусь… всё нормально… я в автобусе… кофе…

Но холод был сильнее. Он тянул вниз, вползал под одежду, будто чья-то тяжёлая рука навалилась сверху, не давая пошевелиться. Трава колола щёку, вода медленно просачивалась под воротник, становилось только хуже.

— Нет, нет, нет… — шептала она, задыхаясь, всхлипывая. — Не сон… не сон…

Пальцы с усилием сжимались, вцеплялись в мокрую землю, в корни, в мох — хоть за что-то, что может удержать, вернуть назад. Вдруг остро, резко почувствовала, как ноготь ломается, боль хлестнула по руке — резкая, живая, настоящая.

— Ай!

«Значит, не сплю. Сплю — не больно».

Глаза судорожно пытаются открыться — веки тяжёлые, мокрые, не слушаются, слипаются. Первый миг — перед глазами только мутная каша, серо-золотой туман. Второй — где-то в просвете листвы вырывается солнечный луч, он бьёт прямо в глаза, слепит, заставляет зажмуриться ещё крепче, и боль в виске сразу становится сильнее.

— Свет… — прохрипела она, щурясь, — слишком ярко…

Она моргала часто, судорожно, будто могла стряхнуть боль вместе со светом, но каждый раз, когда влажные ресницы касались кожи, в виске будто кто-то медленно, безжалостно проворачивал сверло.

— Хватит… хватит… пожалуйста… — вырвалось сдавленно, почти беззвучно.

Из горла вырвался глухой хрип, словно ржавое железо застряло внутри. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же захлебнулась воздухом. Грудь обожгло изнутри, словно вдохнула кипяток; каждая клетка в теле напряглась, выгнулась, и звук, сорвавшийся с губ, был больше похож на кашель, чем на крик.

— Помогите… — прохрипела она, сипло, едва различимо, — кто-нибудь…

Ответа не было. Только где-то вдалеке, сквозь густой воздух, донёсся ровный, мягкий звук — будто перекатывается вода. Может, река. Может, просто ручей между камней.

— Там… люди, да? — бормотала она, пытаясь повернуть голову, но мышцы шеи отзывались тупой, тянущей болью. — Слышите? Эй!

Пауза. Секунда. Другая. Тишина.

И вдруг — капля. Одна. Холодная, уверенная. Она упала прямо на губы, скатилась вниз по подбородку, оставив за собой мокрый след. Кира почувствовала её вкус — пресный, с металлической ноткой, смешанный с кровью.

— Тёплая… — выдохнула она так тихо, будто воздух выкрадывали из грудной клетки неведомые силы. — Или я… просто теплее.

Её трясло: неявно, как тонкую ветку, подхваченную резким сквозняком. Плечи вздрагивали коротко и жалко, дыхание рвалось — судорожное, с перебоями, словно внутри застряла грубая щепка. В горле першило от сырости и неотступного страха.

«Надо встать. Надо. Не лежать».

Эта мысль отзывалась в голове тяжёлым, тупым звоном, но не становилась движением.

Рука не сразу послушалась. Ладонь с трудом упёрлась в вязкую, пахнущую перегноем землю. Пальцы дрожали, выгибались, цеплялись за комки сырой листвы — под ногтями скапливалась холодная грязь. Колено подалось, с трудом, через боль, будто внутри кто-то грубо потянул сухожилие. Едва поднявшись, тело снова, безвольно, повалилось на бок, и земля, влажная и твёрдая, встретила лицо.

Хрустнула тонкая ветка под щекой — хрупко, отчётливо, этот звук словно прошёл сквозь кожу и косточки, оседая глубже, к сердцу.

— Нет, нет, нет… — едва слышно шептала она, зубы стучали от холода и отчаянья. — Давай, Кир, вставай. Просто… просто упала. Всё нормально.

Снова вытягивает руку вперёд, теперь с отчаянной поспешностью. Пальцы нащупали корзину, такую холодную, будто её только что достали из речной воды. Влажная плетёная ручка — чужая, словно совсем не из её мира.

— Нашла… — выдохнула, устало, и голос дрогнул. — Значит, всё… всё на месте.

Сжала ручку. Вес не ощущался — как будто и не держала ничего вовсе, как будто рука осталась пустой, а корзина лишь призрак, случайно оставшийся в этом сыром, насторожённом лесу.

Всё вокруг будто покрывалось мутным, тонким стеклом. Деревья, нависшие со всех сторон, плавали в этом стекле, листья дрожали на ветру, тени тянулись непропорционально длинными полосами, стекавшими к ней. Звуки — шаги ли, шорохи, что-то далёкое — отдавались глухо, словно через стены, из глубины чёрного колодца.

Висок ныл тяжёлой, слепой болью — сначала едва уловимой, потом всё настойчивей, как будто внутри нарастал тупой и ледяной комок, с каждой секундой набирающий обороты.

— Баб… бабушка? — губы едва шевелились, и голос растворялся в сыром, пропитанном запахом листвы воздухе. Слово, отданное во тьму, не возвращалось — оно замирало где-то у края губ, будто опасаясь быть услышанным.

И вдруг, словно из самой глубины, из той части леса, куда не доходил даже призрачный свет, ей почудился тончайший шёпот: не голос, не дыхание — тень мысли, осторожно стелящаяся по затылку.

— Тихо… лежи. Не шевелись.

Она попыталась повернуть голову, но мышцы не слушались, только веки дрогнули.

— Кто… — губы обмякли, и голос тут же утонул, исчез, будто его утянуло под лёд. — Кто там?

Пустота, остро натянутая, как струна, отвечала только ветром. Он скользнул за шиворот, пробрался под одежду ледяной рукой. По позвоночнику пробежала дрожь, резкая, как если бы кто-то приложил к спине холодный камень.

Она замирала, слушая глухой стук крови — каждое биение сердца отдавалось в виске сухим, тяжёлым ударом, будто где-то внутри скрежетал ржавый молоток.

«Не шевелись. Не смотри. Пусть всё исчезнет — пусть это сон…».

Но сон не приходил. Наоборот — в эту едва уловимую паузу между вдохом и выдохом всё возвращалось с пронзительной ясностью: грязь под пальцами, мерзлая влага на щеке, боль, словно железный гвоздь, вбитый в висок, и крик — немой, застрявший где-то в груди, отчаянный.

Она вдруг всхлипнула. Воздух резанул горло, коротко, резко, и первый звук вырвался наружу — сиплый, невнятный, почти жалкий, как у испуганного зверя. Потом другой — громче, с хрипотцой, будто что-то внутри всё-таки дожимало этот крик.

— Эй! — сорвалось, неожиданно громко. — Эй, люди!

Голос растаял, ушёл в чащу, где-то там зацепился за корни, и эхо вернулось только пустотой — ни слова, ни треска, ни шороха, только тяжёлые капли падали с ветвей, да что-то невидимое скользнуло где-то за спиной.

— Не смешно! — голос предательски дрожал, ломался на словах, как ветка под сапогом. — Я… я всё вижу! Хватит уже!

Она рывком поднялась на локоть, чувствуя, как земля уходит из-под ребра. Всё вокруг плавало, голова тянуло вниз, и казалось, даже воздух дышит с ней — затаившись, внимательно, как зверь.

— Чёрт… — выдохнула, едва слышно. — Голова…

Пальцы, дрожащие и неуверенные, потянулись к виску, где кожа казалась липкой, горячей. Она провела рукой по волосам — кончики пальцев зацепили что-то жёсткое, шероховатое. Посмотрела: на ладони отпечаталась тёмная, неровная корка — кровь уже подсохла, смешалась с грязью, будто чужая.

— Это… грим, да? — выдохнула, словно спрашивала кого-то невидимого. — Съёмки, наверное. Я упала… да, наверное, съёмки.

Смех вырвался короткий, слишком резкий — как если бы кто-то резко ударил по стеклу ложкой. В голосе слышалась нотка паники, которую она пыталась задавить.

— Где камера? Где… режиссёр, алло?

Лес молчал. В ответ только ветер тянул по мху мокрые листья, будто собирал улики.

Она села, спиной уткнулась в мягкий, влажный мох. Дышала часто, с усилием, как будто воздух в лесу стал густым, с примесью дыма и сырости.

— Так… спокойно. Ладно. Допустим. Я… в лесу. Упала. Потеряла память. Такое бывает. Ну, в фильмах бывает, — пробормотала, глядя в пустоту. — Амнезия. Да, точно. Амнезия после удара.

Кивнула, сама себе ставя диагноз, как врач, который знает, что никто другой здесь не подтвердит его.

— Сейчас придут. Егерь, туристы, кто угодно… У меня, наверное, телефон…

Забеспокоилась, стала шарить по карманам — в один, в другой. Пальцы левой руки наскочили только на холодную грязь, правая нащупала кусок влажной ткани. Телефона не было.

— Где он? Где?! — выдохнула с досадой, почти с рыданием. — Я же положила его сюда…

В груди что-то сжалось, сердце заколотилось так быстро, будто выбивало ритм тревоги на сломанном барабане.

— Может, выпал. Да, выпал. Найдём. Сейчас найдём, — заторопилась, словно могла убедить себя в этом одной только скороговоркой. Попыталась встать, рука сжала дерево — тонкое, молодое, с мокрой корой. — Главное — не паниковать.

Дерево выскользнуло из-под пальцев, земля вдруг пошла волнами, словно под ней зашевелилось что-то огромное и незнакомое.

— Чёрт, ну пожалуйста… — шептала, почти молилась, сжимая пальцы, будто хотела удержать себя в этом мире только усилием воли. — Не надо, не сейчас.

Сделала шаг. Под ногой жалобно хлюпнула грязь, тягучая, холодная, готовая утянуть дальше, к самым корням.

— Так, стоп. Где тропинка? Я же… я же шла по тропинке.

Она резко обернулась, будто надеялась выхватить взглядом знакомый поворот, светлое пятно, уводящее к людям. Но вокруг всё сливалось: сосны в серых пятнах лишайника, кочки мха, сползающие под сапогом, прошлогодние листья, прилипшие к земле. Всё одинаковое, глухое — ни намёка на тропу, ни малейшего просвета.

— Не может быть, — голос стал глуше, словно слова оседали во влажном воздухе. — Я ж… я же недалеко отошла.

Пауза. Тишина давила, как мокрое одеяло.

— Маша! Лера! — крик вырвался громкий, сиплый, с хрипотцой, надорванный отчаянием. — Если вы прикалываетесь, я вас прибью!

В горле тут же защекотало, смех прорвался сам собой, неровный, сдавленный, будто вырванный сквозь слёзы.

— Ну да, конечно. Спрятались, снимают. Потом видео в чат кинут, типа «вот наша актриса»…

Она неуклюже махнула рукой, словно действительно видела впереди знакомые лица, улыбки.

— Ну выходите уже, хватит! Смешно же!

Внезапно с ветки в паре метров слетела птица — всплеск крыльев, острый, как выстрел. Она вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз, застывая холодком.

— Твою… — прошептала, выдохнув резко. — Господи, идиоты…

Опять тишина. Даже птица затихла, растворившись в сумерках между деревьями.

— Нет, это сон, — губы двигались почти сами по себе, шёпот дрожал. — Абсолютно точно сон. Сейчас проснусь. Просто… надо что-то сделать.

Она медленно подняла руку, посмотрела на ладонь, потом провела ею перед лицом — жест, отработанный годами, будто старалась убедиться, что ещё существует, что тело по‑прежнему слушается.

— Разблокировка… свайп… — проговорила едва слышно, так, будто повторяла заклинание, боясь нарушить хрупкий баланс сна.

Пальцы медленно скользнули по воздуху, отмеряя привычное движение, — ничего. Никакого холодного стекла под подушечками, никакого мягкого вибрационного отклика. Только пустота, неподатливая и сухая. Рука застыла в воздухе, нелепо, будто зависла между мирами.

— Должен экран загореться… — произнесла глухо, в голосе дрогнуло отчаяние. — Где экран?

Опустила ладонь, посмотрела на неё: грязь, царапины, следы мха и засохшей крови. Пусто. Пусто — как будто ничего, что связывало с привычным миром, не существовало вовсе.

— Где всё? — выдох сорвался, превратился в крик, резкий, сорванный. — Где, чёрт возьми, всё?!

Она схватила себя за запястье, будто пытаясь нащупать реальность — там, где всегда что-то было.

— Часы… — шепот едва различим. — Должны быть часы. Я же их не снимала.

Пальцы скользнули по коже, ощупали каждую жилку. Пусто. Голая, холодная рука, будто чужая.

— Нет… нет… — дыхание сбивалось, грудь ходила часто, неровно. — Они не могли… пропасть. Они же всегда со мной… даже в душе не снимаю…

Она оглянулась через плечо, словно чувствовала взгляд. Воздух за спиной будто шевельнулся, но лес оставался неподвижным — только тени между деревьями колыхались, как дыхание.

— Это шутка, да? — её голос стал мягким, почти детским. — Скажи, что это шутка. Кто-то, пожалуйста…

Ответа не было. Лишь глухой шелест листвы, как приглушённый шёпот, что-то невнятное, древнее, не к ней обращённое.

Она вдруг рассмеялась. Сначала тихо, с придушенным всхлипом, потом громче, громче — до хрипа, до икоты. Смех оборвался сам собой, когда перешёл грань.

— Господи, вот дура… — выдохнула, тяжело, быстро. — Да меня просто похитили! Конечно! Ну всё ясно! — слова посыпались, как камни из рук. — Усыпили, вывезли, оставили в лесу! Это же… логично, чёрт возьми!

Она остановилась, глядя на свои ладони — грязные, с обломанными ногтями, под которыми чёрная земля. На коже следы травы, мелкие порезы. Ни кольца, ни часов, ни телефона.

— Только зачем? — выдохнула тихо, почти беззвучно. — Зачем так реалистично?

Шагнула вперёд — колени подломились, грязь брызнула на лицо. Падение было тяжёлым, глухим. Она осталась на коленях, опершись руками о землю, дрожащая, как раненое животное.

— Нет. Нет, я не… я не верю. Это не по-настоящему, — голос ломался, неровный, почти детский. — Это просто дурной сон. Или эксперимент. Да! Как в новостях писали… люди просыпались где-то… память стирали. Я… я объект. Всё под контролем.

Медленно подняла голову к небу. Серое, низкое, тягучее. Облака нависли так близко, будто готовы опуститься и придавить к земле.

— Алло! — крик сорвался почти в хрип, резанул по лесу, по веткам, по туманному воздуху. — Я не участвую больше! Всё, хватит, выключите!

Глухое эхо поползло обратно — неровное, уродливое, как будто кто‑то невидимый посмеялся ей в лицо и тут же замолк. Лес остался немым, даже птицы не отзывались.

Она сжала голову руками, пальцы запутались в грязных, спутанных волосах. Кожа была липкой, прохладной, на затылке холодок — не то от сырости, не то от страха. Грудь сжимала новая волна паники, но слёзы выходили вяло, бессильно.

— Не может быть… — шептала сквозь сжатые зубы, будто убеждала не только себя, но и воздух вокруг. — Просто не может. Так не бывает.

Пауза зависла, тяжёлая, мокрая, как туча над головой.

— Маша… — голос стал тише, будто уставал бороться. — Лера… я… я устала, честно…

Плечи мелко подрагивали. Она судорожно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая по лицу грязь и кровь — на коже осталась липкая полоса, жгучая, как обида.

— Ну скажите хоть слово… — выдохнула, слова застряли где‑то в горле. — Любое… хоть «снято»…

Ответа не было — ни треска ветки, ни даже ворчания вороны.

В этой тишине, густой и вязкой, она вдруг медленно подняла руку — движения были замедленные, будто ей пришлось пробираться сквозь вязкий туман. Ладонь зависла перед лицом, снова привычный жест, почти суеверие.

— Свайп, — прошептала, не узнавая собственного голоса. — Разблокировать…

Рука повисла в воздухе, беспомощная, как сломанная ветка.

— …пожалуйста.

В ответ — только колючий, сырой ветер, что трогал пальцы, будто утешал. Воздух тяжело давил на уши, на виски, на грудь, и где‑то глубоко внутри — не в лесу, а в ней самой — что‑то треснуло, почти неслышно, как ломается тонкая нить.

Она шагнула вперёд — раз, другой. Трава хлюпала под ногами, цеплялась к штанам липкими прядями. Воздух был густой, вязкий, пахнул тиной, будто здесь когда‑то текла река, а теперь осталась только гнилая влага.

Кира шла почти машинально, не оглядываясь. Внутри что‑то тянуло её вперёд, и казалось, что за каждым шагом будет развязка, а лес всё не заканчивался, становился только гуще, темнее, и каждый вдох отдавался тяжестью — не отпускающей, ни на миг.

— Алло! — выкрикнула она, голос хрипел, ломался, будто выдирался из самой груди. — Эй, хоть кто-нибудь!

Звук растворился в зарослях, пропал где-то среди густых веток, и только глухое эхо, тяжёлое, ленивое, вернулось обратно. Вдруг из тишины вынырнул другой шум — чавканье, как будто кто-то в вязкой луже мешал палкой гнилую воду. Кира замерла, нога повисла в воздухе, сердце стукнуло где-то в горле.

— Кто там? — выдохнула она, не узнавая своего голоса.

Шорох нарастал, делался всё ближе, будто подкрадывался, оттягивал мгновение. Из-за густых камышей, что росли стеной, как зубы, полз запах — едкий, вязкий, словно сам воздух стал болотом. Рыба, тухлая, гнилая, перемешанная с дегтем и тяжёлой, невыносимой мочой. Глаза защипало, слёзы выступили, дыхание сбилось.

— Господи… — ладонь судорожно прикрыла рот, голос застрял в груди. — Что это за вонь?

Ветки разошлись, и она увидела его: лодка, чёрная, смолёная, вся изъеденная временем, с потрескавшимися боками, как будто вылезла прямо из глинистой земли. Внутри стоял человек.

Старик — сгорбленный, обтянутый кожей, борода свисала седыми, желтоватыми прядями, будто перепуталась с мхом. Рубаха на нём — рваная, обвисшая, вся в мокрых пятнах, липла к груди, будто его только что вытянули из воды. От лодки валил густой, сладковато-мерзкий дух — разложение, сырость, болотная гниль.

Он поднял голову, щурился в её сторону, глаза маленькие, резкие, как бусины.

— Эй… — вырвалось у Киры, хрипло, с надеждой. — Вы! Помогите!

Старик молчал, только перекрестился — двумя пальцами, медленно, чуть заметно, будто боялся спугнуть что-то невидимое, но опасное.

— Чьей будешь, девонько? — наконец прохрипел он. Голос был низкий, старческий, с сипом, слова тянул, как тёплый деготь. — Откедова взялася, одна-то, без роду?

— Что?.. — Кира невольно отступила на шаг, трава хлюпнула под ногой. — Что вы сказали?

— Говорю, откудова ты, — старик жевал слова, медленно, будто они ему не подчинялись. — Лес-то не прощает, коли без молитвы вошла…

— Подождите… — голос её сбился, горло саднило от страха и сырости. — Я… я просто… заблудилась. Мне… мне в город надо.

Старик ещё раз перекрестился, будто прогонял наваждение, глаза его оставались прищуренными, недоверчивыми.

— В город, — старик повторил слово так, словно пробовал на языке что‑то совершенно чужое. — Эвон чё.

— Да, в город! — Кира шагнула ближе, не отрывая взгляда. — Вы можете… ну… вызвать кого‑то? Телефон… у вас есть телефон?

Он долго смотрел, не мигая, будто через неё, потом хрипло засмеялся, тут же закашлялся, выплюнул что‑то серое прямо в воду у борта.

— Телефон, — переспросил с невольной насмешкой. — Чудно.

— Да, телефон! — голос Киры срывался почти до крика. — Ну, мобильный, ну… вы знаете, кнопки там… связь!

— Связь, — старик снова перекрестился, уставившись на неё. — Не беса ли ищешь, девка?

Она моргнула, будто не верила в происходящее, не сразу поняв смысл.

— Что?

— Гляжу, шибко рязана ты, — старик кивнул в сторону её джинсов, пальцем обвёл ткань. — Ткани-то нет такой у нас, не носют.

— Какая, к чёрту, ткань… — Кира попятилась, голос звенел на высокой ноте. — Послушайте, вы… вы просто позовите кого-то, ладно? У вас деревня где-то рядом? Люди?

— Люди… — старик покачал головой, взгляд его потемнел. — Все люди. Да не всяк — человек.

— Что вы несёте? — она не выдержала, голос дрожал, в груди тесно, как перед слезами. — Я просто упала, я ударилась, у меня кровь идёт! Мне надо в больницу!

Он прищурился, словно пытался рассмотреть сквозь туман её лицо.

— Бальница, — повторил медленно, будто пробовал слово на слух. — Не слыхал.

Кира сделала шаг вперёд — запах ударил в лицо резкой волной, от него закружилась голова, желудок сжался в тугой комок. Тошнота подступала к самому горлу.

— Господи… вы хоть моетесь иногда? — вырвалось у неё, злость вперемешку с отчаянием.

Старик молча крестился в третий раз, бормоча что-то себе под нос, не глядя на неё, будто отводя беду.

— Не тронь, нечистая, — вдруг зарычал он, и голос его, сиплый, надтреснутый, будто чужой, разорвал неподвижный воздух. — Не подходи!

Кира отшатнулась, споткнулась о кочку, чуть не упала, но удержалась.

— Я нечистая? — смех вырвался судорожный, ломкий, переходящий в визг. — Это вы тут в болоте живёте, а я просто… я просто человек, понятно?!

Старик прищурился, сквозь ресницы пробежал блеск, будто от воды.

— Не лги, — хрипло сказал он, мотнув головой в сторону её ног. — Обувка твоя не людская. Следы за собой оставит — не смоет и дождь.

— Что вы вообще несёте?! — слова сорвались криком. — Какая обувка, какие следы?

Он не ответил. Только снова перекрестился — медленно, с замиранием, и бормотнул под нос, не отрывая взгляда:

— Господи, спаси и сохрани…

— Да хватит! — Кира сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Голос дрожал, срывался. — Послушайте, я… я потерялась! Я иду из города! Я студентка, у меня… у меня колледж, понимаете?!

Он наклонил голову, будто пытался уловить слово, которое не укладывалось в его мире.

— Колежь? — повторил, выговаривая неловко, нараспев. — Это где?

— В городе! — выкрикнула она, маша рукой, словно указывала путь, которого не было. — Там, где автобусы, люди, дома! Где дороги, магазины!

Старик склонил голову набок, губы его беззвучно повторили последнее слово:

— Магазины… — будто пробуя его, как чужой, непонятный вкус. — Не слыхал.

— Ну конечно не слыхали, — шепнула Кира, слабо, уже без силы, и опустила плечи. — Конечно…

Он шагнул ближе к берегу, лодка под ним качнулась, скрипнула — старое дерево жалобно застонало. Вода шлёпнула о борт, и с этим звуком запах усилился: гниль, мокрый мох, тухлая рыба, что-то сладкое и тягучее, словно изнутри лодки поднимался трупный дух старого времени, не желавший отпускать живых.

— Чьей будешь, девонько? — снова спросил старик, хрипло, будто сквозь воду. — Род чей?

— Никакой! — выкрикнула она, почти сорвав голос. — Я просто… я жила! В двадцать первом веке, чёрт возьми!

Старик замер. Глаза его, мутные и усталые, вдруг расширились, и в них блеснул страх.

— В каком веке? — пробормотал он, слова скрипели на зубах. — Глаголишь, как болящая…

— Я не болящая! — Кира схватилась за голову, пальцы вцепились в спутанные волосы. — Господи… я с ума схожу…

Он крестился ещё раз, длинно, с тихим бормотанием, будто шептал молитву, обращённую не к Богу, а к самой земле.

— От воды вышла, — сказал глухо. — Не иначе — залом береговой…

— Что? — Кира шагнула ближе, споткнулась о корень. — Подождите, вы сказали «вышла»? Что значит — «вышла»?

Старик попятился, крестился уже торопливо, сбивчиво, пальцы дрожали.

— Вода родит, вода берёт, — бормотал он. — Ты не из наших. Уйди, покуда не поздно.

— Да подождите! Не уходите! — Кира бросилась вперёд, но ноги моментально увязли в вязкой грязи, прилипли к берегу. — Мне нужно понять, где я!

— Не место тебе тут! — голос старика сорвался на визг, резкий, безумный. — Назад не пущает! И вперёд нельзя!

— Что? — Кира закричала, но звук вышел глухим, сорванным. — О чём вы говорите?

Он схватил весло, длинное, тёмное, вонзил в илистое дно. Лодка застонала, скрипнула, начала медленно отползать от берега, оставляя на воде рваную пену.

— Постой! — крикнула Кира, отчаянно. — Не уходите!

Старик не ответил. Только поднял руку и перекрестился в последний раз — медленно, тяжело, как будто закрывал что-то за собой. Каждое слово его молитвы тянулось, ломалось на воздухе, будто это был не крест, а печать.

Лодка разворачивалась медленно, будто сама не хотела уходить. Туман сгущался, лез под воду, заволакивал борта, и вскоре от старика остался только силуэт, потом — тень, потом — запах: деготь, гниль, рыба, сырость, всё вместе, мертвенно и липко.

Кира стояла на краю берега, покачиваясь, сжала руки в кулаки, чтобы не упасть. Воздух резал грудь. Дышала прерывисто, рвотно, словно задыхалась от мира, который перестал быть её.

«Нет. Нет, это не может быть. Это всё… просто… неправильно».

Но когда ветер, холодный, болотный, донёс последнее эхо его молитвенного шепота, она поняла — больше не знала, где граница сна, какой век вокруг, и есть ли вообще дорога обратно.

Она шла долго — времени не существовало, только утомлённая плоть да вязкая земля под ногами, сменявшаяся то твёрдой глиной, то топью, то мягкой подушкой мха. Иногда казалось, что все шаги повторяются, что она уже видела этот обломанный сук, этот тёмный, оплывший пень. Страх уступал место усталости, мысли путались в голове, как пряди травы под сапогом.

Вдруг — запах. Он ударил резко, как чужой кулак по скуле: вонь дыма, старого, будто в нём томили что‑то мёртвое, смешанная с кислым, тяжёлым духом гнилого навоза и резким, обжигающим потом. Воздух стал густым, липким, как если бы кто‑то развесил между деревьями мокрые тряпки и заставил их гнить под дождём.

— Люди… — выдохнула она, слабо, в этой надежде слышалось уже отчаяние. — Наконец-то.

Она сделала ещё шаг, и перед ней проступили из тумана низкие избы — перекошенные, будто присевшие на кривые ноги, крыши их покрыты дерном и выцветшей, растрёпанной соломой. Стены покосились, как старческие спины, между избами стлался сизый дым — густой, тяжёлый, он полз по земле, забирался под ноги, будто живое существо.

— Эй! — крикнула она, но голос предательски оборвался, вышел сипло, больше похож на стон. — Эй, кто-нибудь!

В ответ, откуда-то из-за тёмного, перекошенного забора, рявкнула собака — хрипло, зло. Кира вздрогнула, голова дёрнулась в сторону звука. Не успела сделать и шага, как из подворотни, словно выскочив из тени, бросилась чёрная тварь — худая, обросшая клочьями шерсти, морда вся в шрамах и рубцах, глаза бешеные, полные злобы и голода. Она рычала, захлёбываясь, и мгновенно рванулась к ней, прыжком.

— Нет! — выкрикнула Кира, отступая назад, руки вскинула, будто могла защититься пустыми ладонями. Воздух над головой дрожал от страха.

Пёс рванулся на неё, но из-за покосившегося забора вылетела длинная, корявая палка — щёлкнула зверя по боку. Тот взвизгнул, резко отпрыгнул, оглянулся с обидой, хвост поджал и, огрызаясь, скрылся за углом избы.

— Сгинь, дрянь, — раздался голос, сиплый, со скрипом, женский, словно хворост трещал на морозе.

Из-за плетня вышла женщина — сгорбленная, будто вся вытесанная из коры, лицо серое, в глубоких морщинах, глаза почти не видны — щурятся, моргают часто, словно не доверяют свету. На ней длинная, мешковатая холщовая рубаха, до самых пят, руки жилистые, держат палку с такой привычкой, будто только что гнала стаю свиней.

— Ты чьих будешь? — спросила она хрипло, задержав взгляд на лице Киры, словно искала в чертах что-то знакомое.

— Что? — Кира заморгала, слова застряли в горле. — Я… я потерялась.

Женщина не ответила сразу, осматривала сверху вниз, сужая глаза так, что они почти исчезали на лице.

— С города, что ль? — спросила, будто делала допущение.

— Да! — облегчение рванулось вверх, Кира выдохнула порывисто, сбивчиво. — Да, я из города, у меня телефон был, я упала, и…

— Телефон? — переспросила женщина, проглатывая слово так, будто оно было костью. — Это чё за зверь?

— Не зверь! — Кира засмеялась, нервно, захлебнулась, не зная, плакать или кричать. — Устройство! Связь! Интернет, вы понимаете?..

— Не богохульствуй, — оборвала резко, насупившись. — Тут детки.

Она махнула рукой. От избы, как из норы, выскочили двое ребятишек — босые, животы вздутые, холщовые рубашки грязные, заскорузлые, длиннее колен. Один уставился на Киру не мигая, другой сунул грязный палец в рот, смотрел искоса, будто щурился на солнце.

— Ма-а, кто это? — спросил тот, не выпуская палец изо рта, голос тянул слова, будто ленился.

— Молчи, — сказала женщина, коротко, без злобы, но так, что даже воздух будто притих. — Не подходи.

— Подождите, — Кира сделала шаг ближе, нога утонула в сырой земле. — Мне нужна помощь. Мне плохо. У меня кровь… — пальцы дрогнули, дотронулись до виска; под ногтями снова проступила тёмная корка, слипшаяся с грязью.

Женщина прищурилась. Глаза её стали узкими, как щели, и в них блеснуло что-то суеверное, тревожное.

— Кровь чужая не к добру, — сказала негромко. — Господи, упаси. — Перекрестилась — не привычно, а по-древнему, двумя пальцами, торопливо, будто отгоняя духа.

— Да что вы несёте?! — голос Киры сорвался, в нём мелькнуло отчаяние. — Я просто упала! Мне нужен врач!

Из-под навеса, где темнел обветшалый сарай, выступил мужчина. Высокий, плечистый, с лицом землистого цвета и небритой щекой, будто вырезанной ножом. На нём длинная рубаха, подпоясанная верёвкой, ноги босые, грязные.

— Врач, — повторил он, будто пробуя слово. — Врачей нынче нет. У кого болит — тот молится.

— Господи… — Кира схватилась за голову, пальцы дрожали. — Это сон, да? Это просто… сон.

— А ты не поминай попусту, — буркнул мужик, глядя искоса. — Не то грех возьмёшь.

Кира отступила, дыхание сбилось, в груди всё поднималось волной — страх, тошнота, боль. Она смотрела на них — живых, грубых, настоящих, — и тело отказывалось принимать реальность.

— Слушайте, — заговорила быстро, сбивчиво, слова срывались. — Мне нужно в Киев. Ну… или в город. Любой город. Автобус, дорога, хоть что-то. Я не могу быть здесь, понимаете? Это невозможно!

— Киев? — переспросил мужик, нахмурившись. — Далече Киев.

— Ну да, — хрипло рассмеялась она, не узнавая свой голос. — Конечно, далече. Почему бы и нет.

— Девонька, ты больная, — тихо сказала женщина. — Глянь, вся белая. Садись, покамест.

— Нет! — Кира резко замотала головой, отшатнулась. — Не прикасайтесь ко мне!

— Да не тронем, — женщина подняла ладони, ладони были жилистые, грязные, но жест был мягким. — Только не ори, дети пугаются.

И точно — рядом, из-за угла, донёсся тонкий, жалобный плач. Кира обернулась. У забора стояла девочка — лет пяти, с тёмными спутанными волосами и огромными глазами, которые не мигали. На бедре она держала голого младенца, сморщенного, красного от крика. Тот сучил ножками, пищал, а девочка просто стояла, неподвижная, и смотрела на Киру, будто видела не человека, а что-то, чего быть не должно.

— Ма, — тихо сказала девочка, не отрывая взгляда, — она не наша.

— Знаю, — отозвалась мать глухо. — Не подходи.

Кира отступила, сначала на шаг, потом на два. Земля под ногами липла, как будто не хотела отпускать.

— Нет… нет, это не то, — слова путались, дыхание сбивалось, смех прорывался сам, хриплый, с надломом. — Это невозможно. Это какой-то розыгрыш… Это Маша с Лерой, да? Они… они всё сняли, сейчас вылезут с камерой и скажут: «снято».

Женщина перекрестилась снова, быстро, лихорадочно. Мужик отступил, глядя на Киру, и начал глухо, почти беззвучно, бормотать молитву.

— Нечистая, — выдохнул он. — Не людская.

— Да замолчи ты! — сорвалась Кира, выкрикнула так, что голос оборвался на хрипе. — Я человек! Понимаете?! Я просто… просто из другого времени!

Все застыли. Ветер прошёл по двору, дым из очага потянулся к небу, гулко скрипнула дверь избы. Женщина смотрела на неё широко, глаза полны не страха, а звериного ужаса, первобытного, как перед грозой.

— Из другого… чего? — едва выдохнула она.

— Времени, — сказала Кира, и слова слетели остро, почти как удар. — Времени, мать вашу!

Женщина вскрикнула, будто её хлестнули, и перекрестилась в панике, пятясь. Дети заплакали — тонко, разрывающе, один из них прижался к её подолу, другой просто стоял, раскрыв рот.

— Не пущай! — закричала женщина мужику. — Гони!

— Да погодите! — Кира шагнула вперёд, руки вскинула. — Я не опасна, я просто…

Пёс вылетел из-за избы, будто почуял команду, рванулся прямо на неё. Кира вскрикнула, успела лишь отшатнуться, ноги запутались в траве, и она рухнула на колени. Земля ударила в грудь, дыхание вылетело.

— Господи, пожалуйста… — прошептала она, уткнувшись ладонями в грязь. — Пусть всё это закончится…

Мужик поднял палку, шагнул ближе, но женщина схватила его за руку.

— Не тронь, — сказала, хрипло, с дрожью. — Она сама уйдёт.

— Куда уйдёт? — спросил он, и голос его звучал почти с благоговейным страхом. — Из воды вышла — туда и вернётся.

Кира стояла на коленях, тело не слушалось. Перед глазами колыхалась серо-коричневая каша: грязь, дым, босые ноги, пятки в трещинах, чёрные ногти, клочья соломы. Где-то рядом всё ещё плакал ребёнок — пронзительно, будто режет воздух.

— Мама… — выдохнула она, не осознавая, что сказала.

Слово сорвалось тихо, почти беззвучно, белое и пустое, как стенка между мирами.

И в тот миг, когда воздух вокруг стал вязким, как вода, и туман накрыл глаза, она поняла — больше нет дороги назад.

Глава 4. Чужой угол в чужой избе

Лодка с глухим, будто надтреснутым, звуком ткнулась в вязкий, размокший берег. Тёмная вода чавкнула, разойдясь мутными кругами. Старик-рыбак, не поднимая на неё взгляда, медленно, но с твёрдостью, подтолкнул Киру в спину шершавой ладонью.

— Иди, — бросил он коротко, почти равнодушно, словно речь шла не о человеке, а о мешке с рыбой. — Радко спросит. Он решит.

Кира едва удержалась на ногах, её качнуло, словно волна пошла сквозь тело. Она схватилась за край промёрзшей лодки, пальцы заныли от холода и сырости, кожа словно слилась с облупившимся деревом.

— Подождите! — выдохнула она в напряжённом, сдавленном воздухе. — Кто… кто этот Радко?

Старик молчал, только плечи его едва заметно дёрнулись, будто вся тяжесть жизни разом скрутила его спину. Он повторил глухо, не поворачиваясь:

— Иди. Пока не стемнело.

Кира медленно ступила на вязкую, холодную глину, под ногой всё тут же хлюпнуло, затянуло пятку так, что показалось — земля сама не хочет её отпускать. Она сделала ещё шаг, оставляя за собой мутные, тяжёлые следы, и вот уже оказалась у порога.

Изба стояла чернее самой ночи, как большой заколоченный ящик, крыша её ушла набок, как сломанное крыло, стены были плотные, тёмные, с сизым налётом вековой копоти, из щелей тянуло дымом, густым и пряным, от которого першило в горле.

Кира постучала.

— Эй… есть кто? — голос Киры дрогнул, растворяясь в тягучей тишине, словно в вязкой паутине.

Ответа не последовало. Только из-за угла коротко, хрипло тявкнула собака — один раз, настороженно, как будто сама не была уверена, что следует делать дальше, — и сразу стихла, будто втянулась обратно в мрак.

Кира неловко, почти виновато, толкнула дверь плечом. Дверь пошла туго, заскрипела протяжно, с надрывом, будто изнутри кто-то пытался удержать её веками. В раскрывающийся проём вывалился тяжёлый, острый запах: дым, перебродивший квас, кислый пот, навоз, что-то ещё, сырое, как холодная земля. Воздух резанул по глазам, Кира зажмурилась, прикрыла рот и нос рукой, пытаясь не выдать слабости.

— Господи… — вырвалось у неё глухо, почти на выдохе.

— Не поминай всуе.

Кира вздрогнула, отступила на полшага, сердце застучало громко, навязчиво. В тусклом углу, за чадящей лучиной, сидел мужчина. Он был крупный, плечистый, сгорбленный, вся фигура казалась чужой, неприветливой. Руки грязные, пальцы широкие, ногти чёрные, будто впитали в себя землю. Лицо у него было серое, словно вылепленное из глины; глаза мутные, тяжёлые, но смотрели пристально, медленно, не мигая.

— Ты Радко? — Кира едва выдавила из себя эти слова, голос был охрипшим, словно чужим.

Мужчина не ответил. Он продолжал смотреть, неотрывно, будто примерял её к какой-то внутренней мерке. В уголке рта застряла крошка хлеба, и он, медленно, неторопливо, жевал её, не торопясь. Тишина повисла густо, только где-то в печи потрескивал уголёк, вспыхивая слабым, красноватым светом.

— Я… я не хотела тревожить. Мне сказали… — Кира споткнулась о слова, выдохнула, чувствуя, как в горле всё пересохло. — Рыбак сказал, что вы решаете.

— Что решаю? — голос у него вывалился тускло, будто из самой земли поднялся, с хрипотцой и тяжестью. Эхо его осталось висеть в воздухе, как сырой дым.

— Где… где можно остаться. На ночь.

В ответ — только молчание, тяжёлое, вязкое. Он не сводил мутных глаз, потом вдруг, резко, будто плюнул на чью-то память, откинул голову и сплюнул в сторону очага. Слюна зашипела на угле, или это просто показалось.

— Садись.

Кира осталась стоять, не решаясь сделать шаг вперёд. Рука сжала подол куртки, пальцы онемели.

— Садись, говорю, — повторил он, громче, с нажимом, будто рубил каждое слово.

Она не спорила. Осторожно присела на лавку у двери, чувствуя, как по ногам растекается сырость — солома под ногами была влажная, липкая, словно уже давно сгнила, и пахла кисло, затхло, как подвалы весной.

— Откуда пришла? — голос снова прорезал тишину, как нож.

— Я… из города, — попыталась она говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

— Какого? — в глазах его мелькнуло что-то жёсткое, будто испытание.

— Из… — Кира запнулась, по губам прошёл нервный смешок. — Ну… большого.

Он прищурился, глаза сузились, черты лица стали ещё резче, будто изломались на резком свете лучины.

— Названье скажи, — Радко не отводил глаз, в голосе его появилась резкость, словно каждый вопрос он ставил на весы, взвешивая каждое слово.

— Владимир, — выдохнула Кира, не сразу осмелившись поднять глаза, будто произнесла что-то запретное.

— Не слыхал, — отозвался Радко, чуть повёл плечом, будто для него это ничего не значило. — А где это, за рекой?

— Да… далеко, — промолвила она, глядя в пол, чувствуя, как в горле пересохло от напряжения.

Он кивнул, не мигая, лицо его оставалось неподвижным, будто вырезанным из старого дерева.

— Паспорт есть?

Кира моргнула, не сразу поняв.

— Что?

— Бумага, — пояснил он, голосом медленным, настороженным. — Что ты — не беглая.

— Нет… — она глотнула воздух, голос предательски задрожал. — Ничего нет. Всё… пропало.

Он коротко хмыкнул, губы скривились в нечто похожее на усмешку.

— Чужая, значит.

— Я… не чужая, просто… я заблудилась, — слова эти прозвучали слабо, будто пыталась убедить прежде всего себя.

— В лесу никто не блудит просто, — произнёс он, медленно, отчеканивая каждое слово. — Кто идёт — знает, куда идёт.

Из темноты, где до сих пор не было видно никого, вынырнул голос — женский, с хрипотцой, тревожный:

— А может, бесом подменённая?

— Да тише ты, — буркнул Радко, не оборачиваясь, — не болтай.

— Глянь на неё, — сиплый, дрожащий мужской голос прокатился по хате, как сквозняк, — у ней руки… чистые.

— И платье не наше, — подхватила женщина, уже смелее. — Шитое, не ткана.

Кира, замерев, посмотрела в темноту: там, за лучиной, блестели глаза, лица едва различимы, вырезанные из полумрака, строгие, усталые, будто вытесанные ножом. Где-то сбоку, ближе к стене, раздался глухой, детский кашель; за перегородкой кто-то негромко чихнул, воздух сгустился, стал тяжелее, будто на неё опустилась невидимая рука.

— Я просто хочу воды, — прошептала Кира, едва слышно, будто боялась спугнуть собственную просьбу. — И… кусок хлеба. Я верну.

— Вернёшь чем? — хрипло переспросил Радко, всматриваясь в неё, будто на весы клал каждое её слово.

— Работой, — голос её дрогнул, но в глазах мелькнуло что-то упрямое.

— Работой? — снова откликнулся тот же сиплый мужик, из темноты, чуть со смешком. — Сама посмотри на себя — кожа да кости.

— Умею… ухаживать. За людьми, — Кира говорила медленно, будто вспоминала, как складывать эти слова в понятную для них форму. — Я… из медицинского.

— Из чего? — с подозрением переспросила женщина, вытянув шею, словно стараясь разглядеть в ней что-то необычное.

— Учусь лечить, — выдохнула Кира, сжав руки в кулаки, ногти впились в ладони.

— Знахарка, что ль? — мужик хмыкнул, звук этот пронзил полумрак, будто кто-то бросил камень в глухую воду.

— Нет… не так. Я медик, — голос стал тише, и в нём зазвучала усталость.

— Меди… что? — переспросил Радко, у него на лице появилось замешательство, как будто он впервые слышал такое слово.

— Ну… врач, — Кира выдохнула это слово, будто пыталась удержаться за последнюю ниточку своей жизни.

В избе воцарилось долгое, натянутое молчание. Радко сидел не шевелясь, и только тень от лучины дрожала на стене. Потом он повернул голову и негромко бросил через плечо:

— Хлеб принеси.

Женщина встала, тяжело переступая по влажной соломе, пошла в угол, достала чёрную, будто обугленную корку. Положила её перед Кирой, глядя пристально, не отрываясь.

Радко не спускал глаз, следил за каждым движением.

— Бери.

Кира осторожно протянула руку, пальцы дрожали, как у человека, впервые прикоснувшегося к льду. Хлеб был твёрдым, холодным, в руке ощущался тяжёлым, почти враждебным. Она хотела сказать «спасибо», открыть рот, но язык предательски прилип к нёбу, не давая вымолвить ни слова.

— Ешь, — коротко бросил Радко, голос его прозвучал глухо, с хрипотцой, будто это был не совет, а приказ.

Хлеб оказался кислым, твёрдым, тяжело ломался, и Кира, проглатывая маленькими кусками, чувствовала, как каждая крошка царапает горло, застревает внутри, будто гвозди. Во рту стоял вкус плесени и сырой земли.

— Сладко? — спросил он, неотрывно глядя.

— Нет… горько, — Кира проговорила едва слышно, опуская глаза.

— Значит, правда голодная, — хмыкнул он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение, словно проверил её на прочность.

Он протянул руку, костлявую, с грязными ногтями, и вдруг провёл пальцем по её ладони — словно взвешивал, выискивал, не найдёт ли там чужого.

— Мягкая, — буркнул он, — госпожа.

— Нет, — Кира резко подняла голову, проговорила это почти испуганно. — Я не госпожа.

— А руки говорят обратное, — не отступал он, — работы не знали.

— Я… училась, — с трудом выговорила она, чувствуя, как стыд горит на щеках.

— Училась, — он будто пробовал это слово на вкус, проглатывал с недоверием. — А толку? В голод — учёба не кормит.

В хате воцарилась густая пауза. Слышно было, как капает вода где-то в углу, за стеной скребутся мыши. Радко посмотрел на неё долго, тяжело, потом вдруг выдохнул:

— Ладно. Сирота, значит. Оставайся.

— На сколько? — Кира прижалась к стене, взгляд её стал острым, настороженным.

— На сколько вынесешь, — ответил он негромко. — Угол дам. За работу.

— Какую работу? — голос её был слабым, почти исчезал в воздухе.

— Любую, — сказал он, почти устало, будто перечитывал старый список. — Воду таскать, детей стеречь, старых обмывать. У нас дел — не убавится.

— А потом? — Кира сглотнула, в груди стучало глухо.

Он равнодушно пожал плечами, как будто вся его жизнь была пронизана этим жестом.

— Потом — как Бог даст.

— А если я не справлюсь? — слова эти прозвучали тише шёпота, почти терялись в тяжёлом воздухе.

Он посмотрел на неё внимательно, глаза блеснули, отражая красный свет от затухающего уголька в печи.

— Тогда не останешься, — произнёс Радко и тут же отвернулся к очагу, будто уже решил всё, что нужно, и ни одна её реплика не могла изменить этого решения.

Женщины переглянулись, глаза их заблестели в полутьме, и одна, склонившись ближе к другой, шепнула, не сводя взгляда с Киры:

— Смотри, не ведьма ли.

— Не похожа, — тихо откликнулась вторая, сдержанно, будто отрезала ножом. — Ведьмы смеются, а эта — молчит.

Кира крепко сжала кулаки, ногти вонзились в ладони. В горле сгустился ком.

— Я не ведьма, — сказала она ровно, не глядя на женщин.

— Так никто и не говорил, — безразлично отозвался Радко, не поворачивая головы. — Только гляди: чужим тут не вольготно.

Он неторопливо поднялся, опёрся на ладонь о шершавую лавку, кости хрустнули, как старая древесина.

— Угол за печкой, — сказал он, указывая подбородком в тень. — Сена подложат. Спать — не на полу, а всё легче.

— Спасибо, — выдохнула Кира, голос прозвучал глухо, будто и сама не верила, что это нужно произносить.

— Не мне, — буркнул он, шагнул прочь. — Себе. Живая осталась — уже спасибо.

Он пошёл к двери, шаги его звучали в хате глухо, тяжело. Уже на пороге обернулся, бросил коротко:

— А ты… не болтай лишнего. Имя забудь. Тут всем — Сироты да Пестровы. Живи — молчи.

— Но меня зовут Кира, — едва слышно, будто оправдываясь, произнесла она.

— Не слышал, — ответил он, глядя сквозь неё, и дверь скрипнула, выпуская его наружу. — И никто не слышал.

Он исчез за порогом, и изба опять провалилась в тяжёлую, вязкую тишину. Где-то кашлял старик, угли в печи потрескивали, выдыхая последние искры тепла.

Кира медленно опустилась на край лавки, чувствуя, как усталость наваливается со всех сторон. С потолка лениво капала влага, падала каплями на пол, в этот звук хотелось раствориться.

Она закрыла глаза, прислушиваясь к своему дыханию.

«Теперь я — никто».

В этот миг, впервые за весь долгий день, она не ощутила страха — только усталость, густую, липкую, как дым, который стоял в этой чужой, сырой избе.

С утра в избе стояла сырая, липкая темнота. Лучина чадила, дым жадно полз по низкому потолку, скапливался в углах, потом тяжело опускался вниз, клубясь между балками. Воздух был таким густым, что казалось — дышишь кашей, каждый вдох цепляет за горло, оставляет после себя терпкий, копчёный привкус.

— Поднимайся, — буркнул Радко, ткнув носком сапога лавку, где она спала, не особо заботясь, разбудит ли мягко. — Дело есть.

Кира с трудом открыла глаза, в полусне не сразу поняла, где она и что за звуки вокруг. От дыхания людей вокруг — горячо, липко, тяжело; воздух натянут, как мокрое одеяло. Совсем рядом, у самого лица, лежало куриное перышко — серое, грязное, будто вмазано в солому.

— Что? — прохрипела она, попыталась повернуть голову, зацепилась щекой за грубую ткань.

— Воду, — отозвался Радко, коротко, без пояснений, будто о самом очевидном на свете. — Две вёдра. Из колодца.

— Но я… — Кира поднялась, сразу же ударившись головой о балку под потолком; в глазах блеснули звёзды. — Я не знаю, где…

— На улице, где ж ей быть, — буркнула старая женщина у печи, не оборачиваясь, голос у неё был тягучий, как прошлогодний мёд. — И не тяни, пока светло.

— Там холодно, — глухо произнесла Кира, бросив взгляд на дверь, за которой, казалось, начиналась другая, ледяная жизнь.

— А тут жарко, поди? — отозвалась женщина, криво усмехнувшись, и в этом смехе было больше усталости, чем насмешки.

Радко сунул ей в руки коромысло — дерево шершавое, промёрзшее, пахло сыростью, плесенью и чем-то забытым, будто его вытащили из земли.

— Вёдра у стены, — сказал он, не отрываясь от своих дел. — Не расплескай, не люблю, как следы в хлеве.

Кира подняла вёдра, от стенки откололся кусок грязи, и, стараясь не смотреть ни на кого, вышла на улицу. Холод ударил сразу, остро, как пощёчина — воздух резал лицо, пронзал под рубаху. Снег скрипел, словно под ногами ломались стеклянные нити. Колодец стоял у плетня, накренившийся, с облупившейся и обледенелой крышкой, цепь висела ржавой змеёй.

Она сняла ведро, опустила на длинной цепи вниз; скрипнула ось, вода плеснула, ударив о дерево, — ледяная, с густым запахом сырости и железа. Пальцы тут же онемели, стали неповоротливыми, как деревянные. Когда наконец подняла ведро — плечи свело судорогой, а когда положила коромысло на шею, тяжесть ударила так, будто на плечи лег камень.

— Чёрт… — выдохнула Кира, не смея остановиться, только плотнее сжала зубы и пошла вперёд, ноги заплетались, пальцы на руках закоченели, едва удерживали вёдра.

Вёдра раскачивались, вода внутри хлюпала так, что казалось — сейчас вся уйдёт в снег. Один раз вода выплеснулась через край, ледяной ручей тут же пробежал по ноге, прострелив болью до самой кости.

У двери её уже ждала та же женщина, с прищуром в глазах и недобрым выражением.

— Долго ж ты, — бросила она, вырывая у Киры одно ведро. Заглянула внутрь, губы скривились. — Половина! Где остальное?

— Пролилось, — тихо, почти неслышно, ответила Кира, опуская глаза.

— Пролилось, — передразнила женщина, вытянув губы, будто издеваясь над ней. — У нас тут не прольёшь, не поешь.

Кира хотела что-то возразить, но из хаты донёсся окрик Радко.

— Стол мой протри.

— Чем? — спросила она, не понимая, что ей дадут для этого.

— Рукавом, чем же, — буркнул он, будто это было так очевидно, что спрашивать — только злить.

Она подошла к столу, провела рукавом по грязной, липкой поверхности, и на ткани остались разводы от кваса, следы жира, непонятные пятна. Села на лавку, спина тут же сдалась, усталость волной прошла по всему телу.

— Ешь, — сказала женщина, поставив перед ней глиняную миску. — Брюква с квасом.

— Я… не хочу, — прошептала Кира, глядя на мутную жидкость, где плавали куски брюквы.

— Ну и сиди голодная, — равнодушно пожала плечами женщина, отворачиваясь, будто к ней это уже не имело никакого отношения.

Из-за печи донёсся сдавленный смешок — выглянула девчонка лет десяти, с чёрными от грязи щеками, прятала рот за ладонью, наблюдая за Кирой с каким-то странным, щемящим интересом.

— Городская, — с усмешкой сказала женщина, обводя Киру внимательным взглядом. — Брезгует.

— Ага, — тут же поддакнула другая, повела плечом. — Пускай нюхает. Всё одно потом ест.

Кира сжала пальцы на коленях, почувствовала, как ногти впились в ладони. Желудок болезненно свело. Она взяла ложку, попробовала похлёбку: тёплая, кислая, с привкусом земли и прелых корней, странная, чужая. Отвращение подступило мгновенно, горло сжалось, но она заставила себя проглотить.

— Ну что, не барыня ли ты? — усмехнулась женщина, в голосе её скользнула ирония, почти презрение. — Нам бы в город таких, чтоб глину нюхали.

— Я… я просто не привыкла, — с трудом выговорила Кира, чувствуя, как всё внутри сжимается от унижения и чуждости.

— Привыкнешь, — буркнул Радко, не глядя в её сторону. — Тут быстро привыкают.

Он положил на стол ломоть хлеба — чёрного, сухого, словно отколотого от стены. Рядом поскрипывала скамья, воздух был тяжёлый, затхлый.

— Делом займись после, — бросил Радко, будто распределяя всё заранее. — Тесто месить будешь с Дарькой.

— Я не умею, — тихо сказала Кира, ощущая, что голос её едва слышен в этом гуле.

— А мы научим, — ответила Дарька, выпрямляясь у стола. — Станешь наша.

Кира подняла глаза: у Дарьки ладони были толстые, грубые, покрасневшие от воды, кожа потрескалась, под ногтями темнела грязь — настоящая деревенская рука.

— Зачем вы… так со мной? — не выдержала Кира, голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я же не враг вам.

— А кто знает, кто ты, — спокойно отозвалась женщина у печи, покачав головой. — С неба свалилась, а может, от лиха прибежала.

— Я человек, — твёрдо выдохнула Кира, напрягая голос.

— И мы люди, — с усмешкой бросил Радко, глядя на неё через дым. — Только не всякий человек одинаков.

Он поднялся, взял полено, подбросил его в очаг. Дым густо пополз по избе, стелился низко, тёк по полу, забивался в щели. Кира закашлялась, не в силах сдержаться, слёзы выступили на глазах.

— Привыкай, — отозвался Радко, даже не обернувшись. — Дым держит тепло.

— Тут дышать нечем, — Кира выдавила слова с трудом, чувствуя, как горло саднит.

— А на морозе лучше? — бросил он, не ожидая ответа, будто и не требовалось ему объяснений.

Кира промолчала.

День тянулся мучительно долго. Коромысло снова легло ей на плечи, холодное, тяжёлое, руки замерзали, вёдра били по ногам. Потом — месить тесто с Дарькой. Дарька не давала поблажек, толкала её локтем, командовала жёстко:

— Сильней меси. Не гладь, меси. Вот так, да!

— У меня руки болят… — Кира с трудом разогнула пальцы, кожа на ладонях уже саднила.

— У всех болят, — отрезала Дарька, даже не глядя, и снова вдавила тесто в корыто так, что брызги полетели на пол.

Тесто липло к пальцам, к локтям, вцеплялось в рукава, в волосы — вытереть не получалось, только размазывалось по коже, забиралось под ногти, превращая руки в одно сплошное пятно.

К вечеру плечи ломило, будто кто-то бил по ним всю смену. Ладони стали шершавыми, грубыми, грязь въелась в трещины, не отмывалась ни водой, ни песком. Кира села на лавку у стены, пряча лицо, чтобы никто не увидел, как хочется расплакаться.

— Чего притихла, сирота? — Радко бросил взгляд через стол, голос был с усмешкой. — Умерла, что ли?

— Нет, — выдохнула она, едва слышно. — Жива.

— Ну и славно. Значит, работать будешь, — равнодушно заметил он, заняв место напротив, зачерпнул ложкой из миски.

— Ты ведь врач, говорила? — спросил он, не глядя, будто просто проверял свои воспоминания.

— Да… почти, — прошептала Кира, с трудом поднимая глаза.

— А лечить умеешь?

— Немного.

— Ну, гляди, старуха моя кашляет, не переставая. Подойдёшь — поглядишь.

— У вас лекарства есть? — Кира села ровнее, насторожилась.

Он посмотрел на неё внимательно, в глазах промелькнуло что-то настороженное, тяжёлое.

— Какие ещё лекарства? — Радко усмехнулся, сухо, почти зло. — У нас вода да молитва.

Кира промолчала, сжала губы, поняла, что спрашивать о чём-то большем — только смешить их.

— Не хочешь — не трогай, — бросил он, отводя взгляд. — Только помни: без дела тут не живут.

Она кивнула — не столько соглашаясь, сколько признавая порядок вещей, против которого бессильно любое сопротивление.

Когда пришла ночь, она легла на жёсткую, влажную солому. Под спиной что-то непрестанно шевелилось, то ли мыши, то ли ещё какая живность, и хрустели сухие стебли. Вонь смешивалась с густым дымом, тягучим и едким, что забивался в грудь, не давал глубоко вдохнуть.

Она повернулась к стене, уставилась в потемневшие доски, где смоляные разводы напоминали старые раны.

«Это не дом. Это организм. Он меня переваривает».

За стенами избы ветер выл в трубах, гудел под крышей, под дверью плескалось пламя лучины, то затухая, то вспыхивая ярче. Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался стон — не услышал кто-нибудь, не стал потом насмехаться.

Тело звенело от усталости, плечи горели тупой, нудной болью, ладони пекло так, будто их терли камнями. Но самое странное — желудок не возмущался, не роптал, только благодарно молчал после той пустой, кислой похлёбки.

В избе темнело стремительно, будто ночь наступала по приказу. К вечеру дым стал таким густым, что его можно было резать ножом — тяжёлые клубы плавились у потолка, оседали на полках, лучина, догорая, вспыхивала короткими вздохами, чадила всё отчаяннее, будто умирала. Радко, не поднимая головы от своих дел, буркнул глухо:

— Гаси. Хватит света. Дров мало.

Кира сидела в своём углу, спиной к промёрзшей стене, колени подтянуты к груди, руки сжаты в кулаки. Глаза за день уже привыкли к этой липкой темноте, и теперь она различала только дыхание печи — красноватый овал углей, что мерцал, будто живое око. Остальное тонуло в сумраке, где лица превращались в смазанные тени.

— А как… дышать-то тут? — тихо спросила она, сама не понимая, откуда взялись эти слова.

— Ртом, — лениво отозвался кто-то у двери, с едкой, усталой усмешкой, будто давно ждал такого вопроса.

— Не ртом, дурень, — перебила старуха, сдавленно, сердито. — Ртом дымом натянешься, кашлять станешь. Носом помаленьку, вон, учи.

— Я и так кашляю, — прошептала Кира, слабо, едва слышно, голос затерялся в шорохе.

— Перестанешь, — сказал Радко уверенно, будто знал каждую болезнь наперёд. — Через день-другой втянется.

«Втянется», — мысленно повторила Кира, и странное, тяжёлое это слово будто прилипло к языку, не отпускало.

Дети начали устраиваться на полу, в самом сердце этой тяжёлой темноты: кто-то шаркал ногами, кто-то всхлипывал сквозь сон, шорох соломы вперемешку с тихим, утомлённым плачем младенца. В углу кто-то проворчал, сонно и обиженно:

— Ты мне на руку лёг, уйди.

— Сам ползи, мне холодно, — донеслось в ответ, тише, капризнее.

— А мне не холодно, что ли? — прозвучал хриплый смешок, будто из-под земли.

Кира повернула голову в сторону голосов. В темноте что-то шевелилось, двигалось, казалось, сама изба наполнялась дыханием, глухим, человеческим, будто была не домом, а большим, усталым телом, внутри которого каждый делил своё место на ночь.

— Ложись, — глухо сказал Радко, не вставая. — За печкой тебе место.

— Там… тесно, — выдохнула Кира, осторожно выговаривая слова, словно опасаясь, что это тоже запретно.

— Тесно живым, просторно мёртвым, — бросил кто-то в углу, голос был грубый, утомлённый, без особой злобы.

Кира не ответила. Тихо прошла между телами, стараясь не наступить на чьи-то ноги, не задеть локоть. Солома под ногами шуршала, кто-то ворочался, бурчал во сне, злился, но не просыпался. За печкой действительно было тесно — в углу лежала старая овчина, воняющая мочой, тёплая и тяжёлая, как дохлое животное.

— Спи, — отрывисто бросил Радко, уже устроившись на своих полатях. — Утром дел хватит.

— А… а все здесь спят? — спросила Кира, почти шёпотом, озираясь на темноту.

— А где ж им спать, — усмехнулась старуха, её голос поскрипывал, будто доска в печи. — На улице? Там зверьё.

— Волки воют, — подхватил кто-то, тонко, с опаской.

— Замолчи, — отрезала старуха. — Спать мешаешь.

Кира прилегла боком, осторожно вытянулась на влажной соломе. Овчина под ней кололась, липла к коже. Почти сразу рядом устроилась девка лет двадцати — ни слова, ни взгляда, только резкий запах пота, молока и чего-то кисловатого.

— Эй, — шепнула Кира, робко, — можно чуть подвинуться?

— А куда? — лениво, словно из-под земли, отозвалась та. — Тут всем тесно.

— Я просто… не могу дышать.

— А я могу? — девушка фыркнула коротко. — Терпи.

Кира повернулась лицом к стене, щекой прижалась к горячей доске — пахло копотью и старым дымом, от дерева веяло чем-то горьким, обжигающим.

Вдруг в темноте застонал ребёнок — жалко, тонко, пронзительно. Женщина раздражённо зарычала, потом зашипела сквозь зубы:

— Тише, тише, дьявол тебя.

— Он есть хочет, — пробурчал мужской голос из темноты.

— Пусть потерпит. Все терпим, — устало, злым голосом отозвалась мать.

Кира прижала ладони к ушам, но даже так слышала всё: тяжёлый храп, частый кашель, чавканье во сне, скрипящие клопы, шорох мышей под полом. Кто-то во сне повернулся, нога скользнула по её боку, и в этот миг Кира поняла — теснота тут не только от стен, а будто от самой жизни, спрессованной до крика и до молчания.

— Простите, — выдохнула Кира, едва слышно, скользнув ладонью по овчине.

— Молчи, — ответили откуда-то из темноты, коротко, без злобы. — Спи, пока дают.

Она попыталась приподняться, но сразу почувствовала, как голову стянуло тугой, липкой петлёй духоты. Воздуха становилось всё меньше, словно изба жадно его поглощала.

— Господи, тут нечем дышать… — выдохнула она, но больше для себя.

— Опять ты с Господом, — раздался в сумраке усталый голос Радко. — Спи. Ему тут не место.

Кира зажала рот ладонью. «Молчи, молчи», — мысленно повторила себе, будто пыталась утопить все свои слова.

Минут через десять воздух в избе стал ещё гуще, тягучей, будто наползавшей кашей. Кира слышала, как кто-то рядом не переставая чешется, как что-то скребётся под соломой. Вдруг острый укус в шею — она вздрогнула, провела рукой по коже: блоха, или, может, вша.

— Что это? — выдохнула она дрожащим шёпотом.

— Спи, — буркнула соседка, даже не повернув головы. — Привыкнешь.

— Они кусают…

— Ну и что? Всех кусают.

Кира отвернулась к стене, прижимая щёку к тёплой доске, пытаясь не дышать, не чувствовать. Но запахи только сгущались: дым, кислота, пот, молоко, прожитое в тесноте тело. Всё смешалось в один густой, липкий слой. Она чувствовала, как постепенно тело немеет, словно перестаёт ей принадлежать.

Ей хотелось встать, выбежать наружу, вдохнуть морозный воздух, даже если там — ночь, лай собак и чужая, неприветливая тьма.

— Спи, — пробормотал кто-то совсем рядом, не открывая глаз, голос был тёплый, сонный. — Не шевелись.

Кира лежала, считая вдохи. Один. Два. Три. На восьмом сбилась — кто-то рядом вдруг захрапел в полголоса. На одиннадцатом — младенец заплакал, тонко, безнадежно. На пятнадцатом — по щеке пробежала мышь, холодная, быстрая, как капля воды.

«Не дышать. Не думать. Не чувствовать».

Но тело не слушалось, оно, вопреки ей, подстраивалось под общий ритм. Дыхание стало медленным, длинным, в такт чужому храпу, чужим снам. Грудная клетка поднималась вместе с остальными, и уже нельзя было различить, где её дыхание, а где общее, тяжёлое дыхание всей избы.

Изба жила своим гулом — храп, треск, сопение, плач, лай за стеной, невидимый шум мышей, всё это сливалось в сердцебиение неведомого чудовища, в котором она застряла.

И вдруг, на каком-то очередном вдохе, она осознала: не тошно, не противно. Никак. Никакого запаха. Никакого сопротивления. Она вдохнула — глубоко, спокойно — и не почувствовала ничего.

«Привыкла».

Это слово ударило сильнее голода. Кира попробовала вспомнить запах своего шампуня, стирального порошка — привычные ароматы, о которых раньше не думала, — и не смогла.

— Спишь? — вдруг прошептала соседка, почти у самого уха, голосом усталым, будто протёртым временем.

— Нет, — ответила Кира едва слышно.

— И я не сплю, — сказала та после короткой паузы. — Всю ночь не сплю. Всё думаю — может, и не проснусь утром.

— Почему? — шёпот Киры был почти беззвучен, она не была уверена, что сказала это вслух.

— Да кто ж знает, — женщина чуть шевельнулась, и солома под ней зашуршала. — Людей уносит. Дымом, духотой. Бывает, лёг — да и всё. Не проснулся.

Кира молчала. Воздух дрожал между ними.

— Ты не бойся, — продолжала соседка, всё тем же шёпотом, в котором была странная мягкость. — Если клопы кусают, значит, живая. Мёртвых не трогают.

Она усмехнулась — тихо, хрипло. Тёплое дыхание коснулось щеки Киры, пахло кислым и тёплым, человеческим.

— Спи, городская. Утром тебе не до сна будет.

Кира закрыла глаза.

Печь вдруг треснула — звук был сухой, как хруст костей. Угли на миг вспыхнули, вырвав из темноты чужие лица: серые, блестящие от пота, неподвижные, будто восковые. Потом свет потух, и всё снова утонуло во мраке.

Она лежала неподвижно, стараясь уловить хоть своё дыхание — и не смогла. Оно растворилось в общем тяжёлом гуле.

И в какой-то миг Кира поняла: больше нет «она». Есть только они. Тепло, вонь, храп, общее тело, общее дыхание. Всё остальное — вычеркнуто, забыто, стёрто, как имя, которое никто не произносит.

Глава 5. Первая рана

Крик был такой силы, что вороны с грохотом вспорхнули с холодной, покрытой инеем кровли, и даже тени на земле, казалось, дрогнули. Топор с влажным лязгом выпал из чьей-то руки, отлетел, ударился о смоляное бревно, звонко — и после этого всё растворилось в одном сыром, дерущем ухо звуке, будто кто-то врывал клок мяса из самой живой плоти.

Кира выронила полено, даже не осознала этого, только холод под пальцами сменился пустотой, и тело само повлекло её прочь — за угол, туда, где между бревенчатых стен уже кучковались люди, тяжело дышали, перебрасывались короткими словами и толкались плечами, будто спасаясь от чего-то неизбежного.

— Что там? — закричала она, голос сорвался, будто чужой.

В ответ ей глухо, сипло бросили:

— Борята… Топором по ноге…

Она пробилась сквозь тесную, затхлую толпу, где лица сливались в одно бесформенное пятно — кто-то всхлипывал, кто-то, тяжело дыша, тёр ладонями лицо, а один старик трясущимися пальцами шарил по груди, крестился невпопад, не открывая глаз, будто хотел стереть с себя весь этот ужас.

На грязной, истоптанной земле лежал парень — крупный, совсем молодой, с квадратными плечами и серым лицом, в котором не осталось ни одного живого цвета, только губы неестественно посинели, будто уже принадлежали мёртвому. Из бедра кровь лилась тяжело, толчками, густая и липкая, уже цеплялась за холщовую ткань, разбегалась по мерзлой траве.

— Господи… — прохрипела женщина в замятом платке, вскинула ладонь к лицу, будто пытаясь удержать свой крик внутри.

— Отойдите! — Кира крикнула резко, слова рассекли воздух, но никто не шелохнулся, только кто-то повернул к ней лицо, и взгляд в нём был полный глухой, животной тревоги. — Я сказала, отойдите!

Толпа, нехотя, послушалась: кто-то попятился, задел плечом, кто-то стал громче плакать, и запах дыма стал ещё острее.

— Не лезь! — выкрикнула в чёрной шали женщина, лицо её исказилось, и глаза наполнились ненавистью. — Не тронь его, слышишь!

— Он истечёт, — коротко бросила Кира, почувствовав, как в груди что-то поднимается, откуда-то из старой, забытой жизни, где был порядок, и инструкции, и белый свет в коридоре. — Дайте мне место.

Она опустилась на колени, не чувствуя под собой холода, руки сами тянулись к талии, искали там, где должен был быть пояс — всё происходило так, как в сотнях отработанных движений на практике. Но вместо привычного ремня — только скомканная грубая рубаха и пальцы, которые тряслись и цеплялись за ткань.

— Тряпку! — крикнула она, голос сорвался, заглох где-то между лицами, но в этой толчее отчаяния слова рассекли пространство, заставили кого-то вздрогнуть.

— Что ты ей прикажешь? — прошипела женщина, чьи глаза давно налились слезами и злостью. — Ведьма! Сама сглазила парня!

— Заткнись, — огрызнулась Кира, ощутив, как злость вперемешку с паникой подступает к горлу. — У него артерия перебита, он истечёт, если не перевязать сейчас.

— Не смей! — с яростью рванулась к ней Марфа, глаза бешеные, лицо выгорело от слёз, но Радко перехватил её, грубо зажав плечо.

— Пусти, — она заорала, вырываясь, волосы прилипли к вискам, — не тронь моего сына, тварь ты чужая!

— Молчи, Марфа, — с усилием, почти без эмоций сказал Радко, взгляд его был тяжёлым, будто он уже видел смерть. — Пусть делает.

— Она его убьёт! Она, она… — слова захлёбывались, превращались в шёпот, в который вплелся плач.

— Он уже умирает, — хрипло буркнул Радко. — Кровь чёрная, видишь?

Кира опустилась на колени, не замечая, как земля холодит ноги, прижала ладонь к рваной ране. Под пальцами было горячо, скользко, как будто рука погружалась в глину, но эта глина жгла, и тёплая кровь мгновенно прорвала плоть между пальцами, хлынула, заструилась по руке.

— Тряпку… — повторила она, уже сдавленно, не узнавая свой голос. — Любую, хоть грязную!

— На что тебе тряпка? — услышался чей-то голос из толпы, полный недоверия и неуместной досады. — Хочешь вытереть его, что ли?

— Турникет! — выкрикнула Кира, злясь на эту бездушную тупость, на медлительность всех вокруг. — Я должна пережать кровоток!

— Что ещё за турникет? — удивился кто-то, хмыкнул.

— Жгут, — закричала она, глухо, с отчаянием, — верёвку, ремень, хоть что-нибудь, быстро!

— Дай ей, — произнёс Радко, уже хрипло, с оттенком мольбы, и эта его усталость передалась всем.

Из-за спин метнулась рука, протянула старый, потёртый ремень — кожу давно разъело потом, края расползлись. Кира выхватила его, обмотала выше раны, держа дыхание, и затянула со всей силой. Борята вздрогнул, дёрнулся, выдохнул коротко, хрипло, и этот звук пронзил всех, кто стоял рядом.

— Потерпи, — Кира глядела прямо в его побледневшее лицо, на котором выступили капли пота. — Потерпи, слышишь?

Он вздрогнул, попытался поднять голову, губы задрожали, в глазах метнулось что-то неясное — боль, страх, мольба.

— Не двигайся! — она наклонилась, прижала его плечо, чувствуя, как под ладонью дрожит костлявая, скользкая от пота кожа. — Всё, всё… Тише, не дёргайся.

Он вскинул глаза, мутные, тяжёлые. — Жжёт… — прохрипел он, губы дрогнули.

— Значит, кровь замедлилась, — проговорила она едва слышно, больше себе, чем остальным, и сама почувствовала, как сердце бухнуло сильнее — может, это даст хоть какой-то шанс.

Марфа встала рядом, схватилась за голову так, что из-под пальцев выбились пряди седых волос. Она качалась вперёд-назад, будто раскачивала самого Боряту, в голос рыдала, лицо её вспухло, стало почти безобразным.

— Смотри, он белеет! — сорвалось с её губ, и голос стал резким, истеричным. — Что ты с ним делаешь, ведьма?!

— Затяни крепче, — стиснув зубы, бросил Радко, глядя, как кровь уходит в землю тёмной полосой. — Кровь темнеет, видишь?

— Да знаю я! — Кира крикнула зло, всё тело её будто сжалось, внутренняя дрожь выливалась в жесты. — Нужно выше… к паху ближе, там жгут надёжней.

Она дернулась, развязала ремень, снова склонилась над раной. Стоило ремню отступить, как кровь плеснула с новой силой, обдала её руку горячим липким потоком.

— Быстрее! — отчаянно крикнула она, — держите ногу, кто-нибудь!

— Я не буду, — отступил молодой, щуплый парень, — заразно, а вдруг…

— Не тронь, — проворчал старик, — молоко у всех скиснет, если ведьма прикоснётся к крови…

— Вы с ума все сошли! — Кира круто обернулась, лицо её пылало, голос стал совсем чужим. — У него шок! Смерть через пять минут, слышите?!

— Что за слова… шок… — недоумённо передразнил кто-то из толпы, — сплошные наговоры, вот и всё.

Она затянула ремень с новой силой, пока не почувствовала, что ткань врезалась в кожу. Кровь перестала бить, осталась только тяжёлая, вязкая тьма вокруг. Кира тяжело дышала, ловя ртом воздух, во рту стоял острый привкус железа и грязи, всё тело покрыла испарина.

— Всё, — выдохнула она, обернулась к толпе. — Теперь нужен бинт. Или хоть чистая тряпка.

— Нет у нас чистой, — прошипела женщина, пряча глаза.

— Тогда хоть простая… но сухая.

Из-за спин неуверенно протянули грубый, тяжёлый кусок мешковины, на которой когда-то возили картошку.

— Это?

— Подойдёт, — бросила Кира.

Она наложила ткань, прижала к ране обеими руками. Кровь сразу, без всякой пощады, залила мешковину, потемнела и побежала дальше, будто не собиралась останавливаться.

— Ещё, — Кира выпрямилась, протянула руку, требуя ещё тряпки, чувствуя, как каждая секунда уходит сквозь пальцы, как вода сквозь решето.

— Да хватит уже, — произнёс Радко, устало, с отчаянием, будто отрезал. — Крови нет, видишь, не течёт.

— Внутренняя кровь, — она ответила едва слышно, и в этом голосе проступила какая-то неуверенность, почти вина, — идёт внутренняя.

Он посмотрел на неё долго, изучающе, глаза сузились, брови сошлись.

— Ты откуда знаешь такое? — в голосе прозвучало и удивление, и подозрение, будто она открыла то, о чём здесь никто не говорил вслух.

— Училась, — Кира сжала губы, не отводя взгляда.

— Где ж ты училась? — голос стал ниже, недоверчивее.

— Неважно, — бросила она, даже не пытаясь объяснить, чувствуя, как слова повисают в воздухе, как куски непереваренной каши.

Марфа, не выдержав, опустилась прямо на землю, склонилась, качнулась всем телом, руки вцепились в волосы.

— Он мёртвый, — прошептала она, глядя куда-то мимо. — Мёртвый уже, я вижу…

— Он жив, — резко сказала Кира, громко, чтобы перекричать страх, который бился в висках. — Слышите? Жив!

— Врёт она, — откликнулся кто-то, с недоверием и злобой. — Шибко быстро всё делает. И слова эти её…

— Ведьминская наука, — шепнула соседка, прячась за чужие плечи. — Не по-нашему всё.

Кира замерла, глядя на Боряту и на их лица, чужие, мрачные, как грозовые тучи.

— Не хотите — делайте сами, — сказала она очень тихо, почти беззвучно, медленно поднимаясь на ноги. — Я уйду, если так надо.

— Стой, — хмуро бросил Радко, сжал её за плечо, — доделай до конца.

— Но они… — попыталась она сказать, взглянув на толпу.

— Пусть гавкают, — отмахнулся он, голос его стал грубым, усталым. — Кровь их словом не остановишь.

Она кивнула — коротко, молча, будто внутри всё уже опустело, — и снова опустилась на колени. Ладонь легла на бедро Боряты: под кожей было холодно, липко, но где-то в глубине всё ещё бился пульс — слабый, рваный, словно в последний раз.

— Нужна вода, — Кира склонилась ещё ниже, пальцы уже сводило от холода, и голос сорвался, стал совсем хриплым. — И тёплое укрытие, быстрее.

— Воды нет, — глухо откликнулся кто-то из мужчин. — Колодец промёрз до дна, не достать.

— Тогда снег, — резко бросила Кира, даже не оборачиваясь. — Принесите снег, кто-нибудь, быстро!

Толпа опять застыла, только сапоги шаркали по насту, и дыхание плывёт, клубится в морозном воздухе. Но вдруг одна девчонка, невысокая, светловолосая, лет двенадцати, метнулась к изгороди, насыпала снега в подол, подбежала к Кире, тяжело дыша.

— Сюда, — коротко сказала она, показывая на тряпку, что уже пропиталась кровью. — Сыпь прямо на рану.

Девчонка вывалила снег: крупные, колючие комки тут же начали таять, смешиваясь с густой, почти чёрной кровью, становились розовыми, красными, потом вся эта жижа текла по ткани, по земле. Кира скрипнула зубами, в горле стало горько.

— Ещё! Беги ещё за снегом, живо!

— Да замёрзну я! — взвизгнула девочка, жалко, испуганно.

— Не умрёшь, — резко отрезала Кира, уже не глядя. — Беги, говорю!

Мать Боряты вдруг снова налетела на неё, осатаневшая, с заплаканным лицом.

— Оставь его, слышишь?! Ты не видишь, он белый! Уже мёртвый!

— Жив, — Кира схватила женщину за руку, резко оттолкнула в сторону, сердце забилось ещё сильнее. — Если не поможешь, тогда и помрёт! Хочешь видеть, как кровь уйдёт до капли?

— Ты его режешь! — завыла Марфа, голос сорвался в истерике. — Ведьма режет моего сына, режет!

— Я зашиваю, — Кира скрипнула зубами, уткнулась в рану, сама уже почти не слышала, что творится вокруг. — Молчи, если не можешь помочь.

Шум толпы стал отдалённым, глухим. Она достала иглу из-за пояса — та была кривой, с ржавыми пятнами, но острие у неё блестело, как у зверя. Верёвка, которой перетянула ногу, уже пропиталась кровью и потемнела, сама нога подрагивала, дёргалась в судорогах, кожа побелела до синевы.

— Рубаху! — выкрикнула она вдруг, осознав, что перевязывать нечем. — Сорвите рубаху с кого-нибудь, быстрее!

— Зачем рубаху? — послышался удивлённый голос. — Хочет, чтобы никто не увидел, что там натворила, прикроет и всё.

— Чтобы перевязать, идиот! — выкрикнула Кира, и ярость проступила в каждом слове. — Или ты сам хочешь на кишки поглядеть, как они вылезут?!

В толпе кто-то охнул, перешёптывания слились в глухой ропот. Радко молча потянулся, стянул с себя холщовую, пропотевшую рубаху, протянул её Кире, не глядя ни на кого.

— На, делай, — буркнул Радко, швырнув рубаху ей на руки. — Только гляди, чтоб не сдох он у тебя.

— Не сдохнет, — бросила Кира, и руки сами начали действовать, не дрожа, будто жили отдельно от страха и усталости.

В толпе зашевелились: кто-то принёс закопчённый, обитый сажей котелок, в котором кипела вода, пар сразу ударил ей в лицо, с резким, металлическим привкусом, словно в бане, только без тепла.

— Осторожно, — тихо, но твёрдо сказала Кира, поднимая взгляд. — Лей медленно, не плескай сильно.

— Да чего ты — медленно? — заспорила женщина за спиной, упрямо насупив брови. — Горячая вода силу выгоняет, так поверь…

— Сначала грязь вымоем, — отрезала Кира, чувствуя, как к рукам возвращается уверенность. — Потом буду шить.

— Шить?! — взвизгнула Марфа, взметнув руками. — Живого шить! С ума сошла, ведьма!

— Не зашью — истечёт, — твёрдо отрезала Кира. — Тихо! Не мешай, если жить ему хочешь.

Она лила кипяток тонкой, ровной струёй, рука не дрожала: кожа вокруг раны побелела, покрылась пупырышками, кровь хлынула заново — но теперь не так сильно, медленнее, ленивыми сгустками. Борята дернулся, выгнулся в дугу, зашипел, скривил губы.

— Потерпи, — сказала Кира, не смотря на него, только плечо крепче зажала, чтоб не дёргался. — Потерпи, парень, потерпи.

— Горит… — прохрипел он, слёзы вылезли наружу, смешались с грязью на лице.

— Лучше горит, чем холодный будешь, — прошептала Кира, и голос её стал тише, мягче, как будто не для него, а для самой себя.

Толпа заходила ходуном, послышались возмущённые шепотки.

— Сгорит ведь! — воскликнула старуха в вылинялом платке. — Не смей живого кипятком!

— Ты, бабка, заткнись, — рявкнул Радко, оглянувшись зло. — Пусть делает, не мешай!

Кира достала льняную нить, длинную, вырванную из подола понёвы — конец уже смочен кипятком, пожелтел от горячей воды. Пальцы подрагивали, когда она продевала нить в изогнутую, чёрную от времени иглу.

— Держите его крепко, — глухо сказала Кира, не поднимая головы.

— Не трону! — зло бросила мать, сжав кулаки. — Не дам своего, не дам!

— Тогда смотри, как он умирает, — резко, безжалостно бросила Кира, и вся злость выплеснулась в эти слова. — Выбирай, сама решай!

Женщина застыла, как камень, в глазах металась боль, страх, отчаяние. Но всё-таки, не выдержав, она осела на колени, вцепилась обеими руками в плечи сына, прижала к себе, будто могла вернуть жизнь силой одной любви.

— Терпи, Борятка… терпи, родной мой, — шептала мать, едва слышно, будто каждое слово удерживало сына на краю.

Кира молчала. Она глубоко вдохнула, задержала дыхание и, не давая себе времени на сомнения, вонзила иглу в плотную, загрубевшую от работы кожу. Сразу выступила кровь, натекла тяжёлой каплей на шов, залила пальцы.

Борята дёрнулся, хотел вырваться, но мать крепко держала его, вцепившись руками так, что костяшки побелели.

— Тише, — прошептала Кира, склонившись ниже. — Терпи, ещё чуть-чуть…

— Отпусти его! — в толпе снова поднялся крик, кто-то зашевелился, голос дрогнул на слезе. — Слышишь, он орёт!

— Орёт, потому что живой! — выкрикнула Кира, и голос её стал острым, как лезвие. — Мёртвые не кричат!

Она шила: стежок, узелок, ещё стежок. Пальцы скользили по окровавленной ткани, нить путалась, игла царапала не только кожу, но и грубую, запёкшуюся кровь, будто застревала в прошлом, цеплялась за каждую боль.

— Кипятка! — крикнула она, не оборачиваясь. — Прямо на шов!

— Сдурела она! — старуха с тревожным лицом перекрестилась трижды, пряча глаза. — Воду на кровь льёт — это же грех!

— Делай, — коротко бросил Радко, в его голосе звучала усталость, доверие и что-то похожее на отчаяние. — Не слушай их.

Кира осторожно полила рану кипятком. Пар мгновенно взвился, ударил ей в лицо, запах железа стал густым, тягучим, будто дым в тесной бане.

— Всё, — выдохнула она, и плечи опустились. — Всё… Теперь перевязать.

Она рванула край рубахи, прижала к ране, затянула сверху ремнём, чтобы ни капля не вырвалась наружу.

— Так, — сказала она, не поднимая головы. — Теперь тишина. Не трогать ни верёвку, ни ткань. Ни слова, ни дыхания лишнего.

Толпа застыла, сжалась в тугой, молчаливый круг. Борята только стонал, еле слышно, сипло, будто вся боль ушла в голос.

— Дышит, — сказала мать, удивлённо и робко. — Он дышит, слышите?

— Дышит, — эхом повторил кто-то из мужчин, ближе к забору. — Живой, живой…

— Чудо, — старуха выдохнула с нажимом, будто признавая поражение. — Ведьма, да, а добрая…

— Не ведьма, — Кира ответила устало, смотрела куда-то сквозь людей. — Просто человек, вот и всё.

— А люди так могут? — из толпы послышался осторожный, неверящий голос.

— Могут, — тихо сказал Радко. — Только не у нас, не здесь.

Кира отодвинулась в сторону, опёрлась о холодную стену, вытерла руки о снег. Между пальцами уже засохла кровь, въелась в ногти, и казалось, не смоется никогда.

— Теперь отнести его в избу, — голос Киры прозвучал сдавленно, но твёрдо, в холодном, как утренний ветер, дворе. — На пол, к печке ближе, поняли?

— Да кто понесёт, — Марфа пробормотала, глядя на сына так, будто тот уже стал неподъёмным грузом. — Тяжёлый он, а ты… ты разве поднимешь?

— Двоём возьмём, — бросил Радко, шагнув вперёд, лицо его стало суровым. — Я за плечи, а ты за ноги.

Он кивнул другому мужику — крепкому, широкоплечему, с руками в ссадинах. Вместе они подняли Боряту, стараясь не смотреть ему в глаза. Тот вскрикнул от боли, коротко, сипло, будто воздух резанули ножом.

— Осторожно, — сказала Кира, глядя, как они несут парня. — Не сгибайте ногу, держите прямо.

Толпа медленно расступалась, молча, будто каждый боялся спугнуть тишину, в которой теперь звучал каждый вдох.

Когда мужчины скрылись в дверях избы, из-за спин вдруг донёсся хриплый, почти испуганный шёпот:

— Ей бы в город… Там таким платят, за руки такие.

— Да кто её пустит, — ответил другой, насмешливо, будто сам не верил в чудеса. — Без рода она, сирота.

Кира уловила эти слова, в груди что-то скрипнуло, но она не обернулась, не выдала ни единой эмоции.

— Радко, — тихо сказала она, подойдя ближе, — я останусь рядом. Надо смотреть за раной, чтоб не загноилось.

— Делай, как знаешь, — ответил он, не глядя ей в глаза. — Только если помрёт — тебя не пощадят.

Она кивнула — коротко, будто всё было давно решено.

Ветер тронул щепки возле старого забора, закачал их, как на зимнем ветру покачиваются серые сухие травы. Котёл с кипятком остывал, над ним уже почти не клубился пар, лишь едва тёплая дымка стелилась по краю. На мерзлой земле осталась кровь — густая, чёрная, свернувшаяся в пятно, похожее на карту какого-то далёкого, неведомого края.

Кира смотрела на это пятно, не моргая, не чувствуя пальцев, а внутри скользила одна мысль: «Если он выживет — я останусь. Если не выдержит — сожгут…».

Кровь на снегу быстро темнела, схватывалась толстой коркой, ветер цеплял её кромку, уносил в трещины. Борята лежал у забора, полубессознательный, дыхание рвалось хриплым, коротким вздохом. Кира держала его ногу, прислушивалась к слабому пульсу, и только в ушах шумело от усталости, тяжёлой, как эта ночь.

— Всё, — выдохнула Кира, едва слышно, голос у неё дрожал, как у человека, который слишком долго не дышал. — Всё, больше кровь не идёт.

— Так он живой? — из толпы неуверенно спросили, слова будто тонули в паре и холоде.

— Живой, — Кира кивнула, не поднимая головы. — Но сил у него нет, вымотан. Ему сейчас только покой и нужен.

— Покой, — передразнила старуха из-за чьей-то спины, голос её был скрипуч, ядовит. — После такого покоя не бывает.

Толпа медленно придвигалась ближе, кто-то крестился торопливо, глядя на рану, кто-то сплёвывал через плечо, воздух стал густым, тяжёлым от напряжения, будто гроза накрыла двор.

— Отойди, — резко сказала мать Боряты, шагнув ближе. — Всё сделала — отойди теперь.

— Мне надо смотреть за ним, — Кира не уступала, голос стал твёрже. — Чтобы не пошло гнилью. Хоть бы два дня.

— Не тронь больше, — упрямо глядя исподлобья, повторила женщина, будто выговаривая проклятие. — Хватит, своё сделала.

— Если не перевязывать, хуже будет, — настаивала Кира, не глядя ни на кого, только на раненую ногу.

— Хуже? — послышался хриплый, чужой смех. — Хуже уж некуда.

Голос этот разрезал воздух, и толпа сразу расступилась — из-за плетня вышел Громила: огромный, сутулый, весь в заплатах, волосы клочьями седые, глаза узкие, тёмные, будто зола в холодной печи. За ухом у него торчал костяной амулет, на поясе — мешочек, от которого пахло травой и сушёной корой.

— Что вы тут без меня затеяли? — громко спросил он, оглядывая всех с недоброй усмешкой. — Кто тут злого духа вызвал?

— Никто, — отозвался Радко, глядя исподлобья. — Парня топором задели, кровь пустили, а она вот… зашила.

— Зашила, — передразнил Громила, фыркнув. — И чем, скажи, зашила?

Кира медленно подняла голову, глаза у неё были уставшие, но спокойные.

— Иглой. Ниткой.

— Иглой? — он прищурился, шагнул ближе. — Иглой живое с мёртвым сшивают. В землю семя кидают — оно гниёт. И у тебя так будет.

— Не будет, — спокойно, но твёрдо отрезала Кира. — Я кипятком рану промыла.

Толпа загудела, словно их задело за живое.

— Кипятком?! — вскрикнула женщина, платок съехал набок. — Ты воду варила?

— Да, — не отводя взгляда, ответила Кира.

— Воду нельзя варить, — строго сказала старуха, шагнув вперёд. — Вода — мать всего живого. Дух убьёшь кипятком.

— Воду можно… стерилизовать, — начала Кира, но её тут же перебили.

— Что стерили… что такое говоришь?

— Чтоб чисто было, — быстро пояснила Кира, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Чтоб грязь смыть, заразу убить. Болезнь.

— Бактерии… — повторил Громила, растягивая слово, будто пробовал на зуб. — Это твои духи такие? Городские духи, что ли?

— Не духи, — Кира тяжело выдохнула. — Они живые, только маленькие, не видно их.

— Ага, — ухмыльнулся он, оглядывая её с ног до головы. — Маленькие, а силу имеют. Кто тебе их показал, городских духов?

— Училась, — ответила она коротко.

— У кого училась? — не отставал он, глаза сузил, будто искал ложь.

— В училище, — сказала Кира, упрямо выдерживая взгляд. — Я фельдшер по науке.

Толпа снова загудела, кто-то торопливо перекрестился, кто-то отступил, глядя на неё будто на чужую, опасную.

— Слышали? — голос Громилы грохотал, будто по брёвнам бил дубиной. — Ведьма сама призналась! Фель-дешер, так, выходит, зовут их у нечистой братии! Городское слово! Не по-нашему!

— Замолчи, — бросила Кира, глаза у неё сузились, голос сорвался, но звучал твёрдо. — Я спасла его, не слышишь?

— Спасла? — он шагнул ближе, словно хотел зажать её между собой и толпой. — А кто знает, кого ты спасла? Может, тело живо, а душа давно по Нави бродит? Может, он уже чужой среди нас?

— Не смей! — закричала мать Боряты, голос её хрипел от рыданий. — Не клейми его, не тронь сына! Он живой, я вижу, живой!

— Видишь ты, — Громила склонился чуть ближе, голос стал глухим, будто землю ворочал. — А духа не видишь. Не видишь, что теперь в нём не наше сидит. Смотри на её руки — вся в крови, по локоть. Чья это кровь, а?

— Его, — Кира не опустила взгляд. — Потому что я рану держала, не дала ему истечь.

— А руки твои чисты были, а? — не отставал Громила, всматриваясь в неё. — Не с ядом, не осквернённые?

— Я их вымыла, — Кира чувствовала, как дрожь поднимается от желудка к горлу. — Всё, как надо.

— Чем вымыла? — с нажимом спросил он, шагнул почти вплотную. — Водой убитой? Мёртвой водой после кипятка? — Он выхватил из-за пояса пучок сухих трав, с силой бросил в огонь. Пламя взметнулось, зашипело, запахло горечью. — Теперь вся деревня маяться будет.

Толпа взвыла тревожно, кто-то попятился, кто-то схватился за тёплый рукав соседа.

— Громила, хватит, — глухо сказал Радко, шагнув между ним и Кирой. — Девка своё дело сделала, не молоти зря.

— А ты, Радко, за кого теперь держишь? — резко повернулся тот, глаза у него метались, как угли в золе. — За мёртвый дух, за колдовку пришлую?

— За живого, — чётко ответил Радко, не моргая. — За парня, которому жизнь спасли. Я сам видел — кровь хлестала, он бы тут и остался, если б не она.

— Кровь — это дар, — глухо сказал Громила, поднимая руки к небу. — Её не тратят, не пускают в землю, не кидают в снег, не льют на огонь. Всё перепутала, всё…

— Что ты несёшь… — тихо прошептала Кира, чувствуя, как плечи её опускаются. — Если бы не я — он бы не жил уже.

— А может, лучше бы и не жил, — громко выкрикнул Громила, чтобы все слышали. — Чем так — с нечистым швом, с ведьминой меткой!

Толпа задвигалась, загудела, будто стая взбудораженных ворон, не зная, за кем идти.

— Ты язык прикуси, старый! — вдруг выкрикнула женщина с ведром, тяжёлый голос прорезал шум толпы. — Мальца жалко, а не болтовни ваши!

— Жалко… — протянул Громила, не глядя ни на кого. — Жалко вам будет всем, когда загниёт у него внутри. Я ж предупредил, на вашей совести…

Кира поднялась с земли, тяжесть навалилась на плечи, голова кружилась — дым и усталость, всё смешалось.

— Смотрите сами, — сказала она хрипло, сжав губы. — Если гнить начнёт — зовите. Не начнёт — не зовите и не трещите понапрасну.

— Никто тебя не звал, — бросил Громила, лицо его стало жёстким, будто высечено из коры. — Сама приползла, будто чувствовала.

— Потому что никто не помог, — резко, зло бросила Кира, вскинула подбородок. — Все только смотрели, стояли, будто на казнь, и ждали, когда он истечёт.

— Хватит! — закричал Радко, резко, как плетью хлестнул. — Всем замолчать!

Толпа стихла — ни звука, только треск огня да глухое, еле слышное постанывание Боряты из-за забора. Запах гари висел в воздухе, тянулся тяжёлой струёй.

Громила смотрел на Киру долго, прищурив глаза, опасно, выжидающе, будто вот-вот бросится.

— Буду глядеть, — медленно сказал он наконец, слова словно камни выкатывались изо рта. — Через три дня, если умрёт — ты первая пойдёшь за ним.

— Если выживет, — ответила Кира спокойно, — ты на колени встанешь и прощения попросишь у меня.

— Посмотрим, — бросил он, развернулся, шагнул прочь, оставив после себя шлейф дыма и терпких трав.

Толпа медленно растекалась, кто-то посматривал украдкой, кто-то шептался, уносил в домах сплетни, опасения, чужую кровь на чужих руках.

Мать Боряты осталась стоять, плечи ссутулились, глаза прятала, не зная, куда себя деть.

— Он ведь жить будет? — спросила она почти неслышно, как у самой себя.

— Будет, если повязку не тронете, — ответила Кира, не смягчая голос.

— А если… если правда гнить начнёт?

Кира промолчала, вслушивалась в треск углей, потом твёрдо сказала:

— Тогда опять спасу, как и сейчас.

Марфа торопливо перекрестилась, отвернулась, быстро зашагала к дому.

Радко подошёл ближе, лицо у него потемнело от усталости, оттого, что всё видел, всё понимал.

— Держись, — сказал он коротко. — Ты им не по зубам, не бойся.

— Я им не нужна, — тихо ответила Кира, глаза устремились на тёмный край двора. — Пока он жив — никто и не вспомнит.

Он только кивнул.

Ветер дёрнул пепел в очаге, огонь вспыхнул на миг и тут же захлебнулся. Кира осталась одна — в засохшей крови, среди редких голосов, где за спиной шептались:

— Ведьма…

— Или лекарка…

— Всё одно, опасная…

«Теперь они выбрали сторону. И я тоже».

Глава 6. Язык боли и трав

Дым в избе стоял густой и тяжёлый, словно клубился под самым потолком и никуда не хотел исчезать, лез в нос, в глаза. Уголёк в старом, закопчённом очаге потрескивал и шипел, когда Кира осторожно подкинула тонкую щепку — пламя на миг лизнуло стену, чёрная сажа побежала пятнами вверх, а по низкой потолочной балке медленно ползла ржаво-красная тень.

Люди сидели кругом, тесно — кто-то прямо на лавке, кто-то на полу, у стен, плечом к плечу, ноги в валенках, руки на коленях. Лица были серые, в морщинах, как вымазанные золой, глаза косились на Киру с насторожённым любопытством, будто ждали, когда она снова покажет чудо — или ошибётся.

— Так ты, значит, лечишь, — сказала Любава, широкая, с загрубевшими руками, голос у неё был низкий, чуть глухой, — и травы знаешь?

— Немного, — Кира ответила осторожно, взгляд спрятала в ладонях. — Где-то училась, где-то видела, у кого — уж и не вспомню.

— Где ж это видела? — усмехнулся кто-то из мужчин, сощурился. — В городе своём, где чудес много и никто не боится?

— Вдалеке, — проговорила Кира, подбирая слова, будто выбирала тропу по камням. — Там, где люди ведают, как кровь течёт, как соки по жилам ходят.

— Соки, — переспросил кто-то и фыркнул, — у нас тут не соки, а плоть да дух, всё просто.

— И всё же течёт, — осторожно вставила Кира, чувствуя, как слова сопротивляются. — Коли кровь уходит, человек слабеет, коли воды нет — сохнет.

— Воды нет? — старуха, седая, сутулая, с резким голосом, покачала головой. — Так вон колодец под окном, иди пей, не жадничай.

— Не та вода, — Кира чуть улыбнулась, взгляд стал мягче. — Не та, что в ведре. А та, что внутри человека.

Толпа заволновалась, кто-то фыркнул, кто-то покосился на неё как на диковину.

— Что ты плетёшь, девка, — скривилась Любава. — Внутри у человека кишки да сердце, какая ещё вода…

— Ну вот, — кивнула Кира, голос стал спокойным, ровным, — сердце в теле качает, чтобы кровь по жилам бежала, чтоб тело тёплое было, чтоб глаза не темнели.

— Качает? — удивился мужик у двери, усы у него были мокрые от пара. — Сердце не качает, сердце живёт — вот как.

— Живёт, да, — тихо подтвердила Кира. — Живёт, а кровь гонит по жилам. Если кровь бежит, руки горячие, голова ясная. Не бежит — человек падает, будто свет в нём гаснет.

— Свет гаснет от лихого глаза, — с нажимом сказала старуха, перекрестившись. — Не от того, что ты там городского напридумывала.

Кира на миг умолкла, почувствовала, как у неё перехватило горло.

«Скажи по-ихнему, — велела она себе, — скажи, чтобы поняли…».

— Бывает, — произнесла она мягко, стараясь подстроиться под их речь, — глядит кто со злобой, не с добром, и тогда дух холодный входит в голову, сердце пугается, кровь в жилах стынет, будто ледком берётся. Тогда надо согреть человека, вытянуть этот холод.

— А, — кивнула Любава, губы чуть скривились, но голос стал добрее. — Вот теперь по-людски говоришь. А то всё: «внутри», «качает»… Мудрёно.

— А согреть чем? — спросил кто-то у окна, шаркая валенком по полу. — Травой?

— Травой, — согласилась Кира, не спеша. — И солью. Соль — она злое вытягивает, не даёт чужому засесть.

— Солью? — подняли головы сразу трое, зашевелились, как пчёлы в улье. — Солью лечить?!

— Чуть-чуть, — поспешно добавила Кира, опасаясь спугнуть их доверие. — В тёплой воде, питьё давать, когда иссох.

— Солью поить, — передразнила Любава, фыркнула. — Да у нас ей мясо солят, а не людей.

— А если человек иссох, — Кира подбирала каждое слово, как гладкий камень, — значит, злой ветер высушил, соки вытянул, надо вернуть ему силу.

— Какой ещё ветер, — ворчливо перебил мужчина, щёки его были красные от печи. — Мороз неделю стоял, какой там ветер…

— Не тот ветер, — тихо сказала Кира. — Невидимый. Который внутри человека.

Старуха тут же перекрестилась, шепча что-то на ухо соседке.

— Ты с духами что ли шепчешься? — недоверчиво спросила она, не отводя взгляда.

— Нет, — Кира покачала головой, в голосе была усталость. — Просто слышала, как старые бабы в других землях лечили. Так учили, так ведали.

— И что ж они там делают? — спросила Любава, глядя испытующе. — Тоже жгуты ставят, как ты Боряте?

— Да, — кивнула Кира, — чтобы кровь не ушла вся, чтобы живое в теле держалось.

— А если бы духа зажала? — сзади раздался недоверчивый голос, — вместе с кровью в теле оставила?

— Так я и следила, — сказала Кира, — чтобы только кровь, а не дух чужой.

— А ты различишь? — с сомнением спросила Любава. — Где кровь, а где дух?

Кира долго смотрела в огонь, видела, как языки пламени лижут чёрную сажу, будто рисуют по стене загадочные письмена.

— Если кровь идёт — видно, — сказала она просто, не поднимая глаз. — А духа не видно.

— Значит, не веришь, что он есть? — с подозрением переспросил кто-то из стариков, хмуря лоб.

— Верю, — быстро сказала Кира, торопливо, чтобы не спугнуть доверие. — Только он не выходит так, как кровь. Он внутри живёт, прячется — только по человеку видно, есть он или нет.

Старуха вздохнула, тяжело, пожала плечами, будто груз взяла на себя.

— Мудрёная, — буркнула она. — Слов много, а толку мало.

— Пусть покажет, — вдруг сказал молодой парень у двери, сверкая глазами. — У Гришки малый животом мается, орёт второй день. Пусть глянет, коли знает что.

Толпа тут же оживилась, кто-то шагнул к двери, кто-то начал шептать матери, и уже через минуту вынесли ребёнка — худенький, волосы прилипли ко лбу, живот вздутый, на лице мучение. Он стонал глухо, будто не было в нём сил кричать.

— Вчера ещё ничего, — мать всхлипывала, смотрела на Киру с надеждой, — а утром сжалился, живот хватал, орёт всё время.

Кира присела на корточки, положила ладонь на живот — под пальцами горячо, кожа натянутая, как пергамент, внутри будто камень, твёрдый и злой.

«Воспаление, скорее всего. Кишечное, но, может, просто спазм. Главное — не дать высохнуть. Нужна жидкость, нужно тепло…»

— Дух злой сел в живот, — сказала она, глядя на мать, чтобы не испугать. — Греет, грызёт изнутри.

— Ой, Господи… — мать перекрестилась, едва держась на ногах. — Что же делать теперь?

— Дай ему воды, — Кира не спеша, ровно говорила, будто всё знала заранее. — Тёплой воды, с солью. И траву — ту, что от боли хранишь в сундуке.

— Полынь дать? — настороженно спросила женщина.

— Полынь горькая, — Кира покачала головой. — Лучше зверобой и мяту, они добрее.

— А, эти можно, — согласилась мать, кивнула, поспешила за травами.

Люди сдвинулись ближе, смотрели на Киру, будто на ведунью. Кто-то шептал, кто-то вглядывался ей в лицо.

— И правда видит, — пробормотал мужчина. — Как будто знает, что внутри человека.

— Просто слышу, — спокойно ответила Кира. — Когда дух грызёт, он шумит.

— Шумит? — удивлённо переспросил парень, приподнявшись на цыпочки.

— Внутри, — пояснила Кира, — тихо-тихо, как мышь под полом или в стене, когда все спят.

Старуха прыснула, рукавом вытирая губы.

— Эка сказки городские…

— Не сказки, — твёрдо ответила Кира, — если духа не выгнать, ребёнок иссохнет. Совсем.

Толпа вдруг стихла. Все помнили, как выглядят иссохшие дети, и никто не захотел, чтобы их дом постигла та же беда.

— А выгонишь чем? — спросила Любава, глаза прищурила, словно пыталась разглядеть, не врёт ли Кира.

— Тёплой водой, — спокойно ответила Кира. — И словом.

— Словом? — не поверила женщина, нахмурилась.

— Надо сказать духу, чтобы ушёл, — объяснила Кира, наклоняясь ближе к ребёнку. — Тихо, чтобы не рассердился и не остался.

Она склонилась над мальчиком, у которого слёзы уже высохли на щеках, и шёпотом, будто ветер в траве, произнесла:

— Уйди, злое, уйди прочь, не место тебе здесь, уйди в землю, где тебе и быть положено.

Ребёнок вздрогнул, глубоко выдохнул, притих, перестал хныкать. Толпа затаила дыхание — даже дым на миг остановился у самого потолка.

— Смотри, — прошептала мать, сгребая сына в объятия, — тише стал, будто и правда отпустило.

— Видишь, — кивнула Кира, — духа выгнали. Теперь пои его, дай питьё, как я сказала.

— А слово это где взяла? — с сомнением спросила Любава.

— Старые люди учили, — не глядя, ответила Кира. — Далеко, за лесами и горами.

— Вот как, — старуха медленно кивнула, осматривая Киру с головы до ног. — Значит, не ведьма ты, а знающая.

— А ведьма, что, не знает? — хмыкнул мужчина у стены.

— Ведьма портит, — тихо сказала Кира. — А я чиню, чтобы жить могли.

Толпа загудела, кто-то стал ближе, кто-то — дальше, одни глядели с тревогой, другие с уважением и даже завистью.

Ребёнок лежал спокойно, дыхание у него стало ровным, на щеках выступил румянец, словно огонь из печи добрался до него. Мать прижимала его к себе, тёрлась щекой о макушку, не отрывая взгляда от Киры.

— Спасибо тебе, — сказала она наконец, с той робкой искренностью, что бывает только в большие беды. — Как звать тебя, знающая?

— Кира, — коротко ответила она, опуская глаза.

— Кирьяна, значит, — поправила мать, чуть улыбнувшись. — Пусть будет так, коли помогла.

Кира кивнула, на губах промелькнула тень улыбки.

«Пусть, — подумала она, — пусть буду хоть Кирьяна. Лишь бы не ведьма…».

Толпа постепенно разошлась, лишь Любава осталась стоять у самого очага, внимательно и долго глядя на Киру, будто пытаясь прочитать в ней что-то ещё, чего никто больше не заметил.

— Слушай, — негромко позвала Любава, обернулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты вот всё про духов да про травы… А не страшно тебе? Вдруг не те духи слышишь, не тем помогаешь?

Кира посмотрела на неё, глаза усталые, тяжёлые.

— Страшно, — тихо сказала она, голос дрожал, но не от страха, а от усталости. — Но страшнее — молчать, когда человек умирает, и знать, что мог помочь.

Любава вздохнула, лицо стало мягче, будто приняла чужую правду.

— Говори тогда, как умеешь, — тоже тише ответила она. — Только шёпотом… А то услышит не тот — беда будет.

Кира кивнула, не поднимая взгляда.

«Язык у них другой, — подумала она, — но суть одна: выжить, спасти…».

Дым стлался по избе так низко, что казалось, вот-вот осядет в миски, пропитает хлеб. Вдоль очага собрались женщины, каждая с ребёнком на руках — худые, с тёмными кругами под глазами, бледные лица, напряжённые пальцы. В углу сипло кашлял мальчонка, возле двери тихонько стонал другой, скрутившись калачиком. Кира держала миску с водой, дожидалась, пока остынет, чтобы дать глоток.

Любава укачивала своего сына, который всё время с утра плакал, то затихал, то опять начинал, глаза у него запали, кожа сухая, холодная.

— Он с утра всё… — Любава махнула рукой, слова не слушались. — Не держится ничего. Слабый весь стал, будто истаял.

— Воду пил? — спросила Кира.

— Из бочки, — кивнула та. — Под навесом стоит, мы все оттуда берём.

Кира крепче сжала губы, в груди заныло от беспомощности.

— Воду надо кипятить, — сказала она наконец, и голос стал особенно твёрдым. — В ней живут… маленькие духи. Они могут попасть в живот, там грызут, потому и слабость, и боль.

— Духи, — повторила старуха у стены, глядя недоверчиво. — А зачем же им в живот лезть?

— Потому что грязная вода, — сказала Кира. — Им место там, где всё гниёт. Любят гниль, живут в ней, да силы отбирают.

— Так, может, сглазили? — всхлипнула другая женщина, глаза у неё были красные, руки дрожали.

— Нет, — упрямо сказала Кира. — Это не сглаз, это… живые, очень маленькие… — она вдруг замялась, почувствовав, как все головы повернулись к ней, — ну… такие духи… малые, невидимые, без глаз, без языка.

— Без языка? — с удивлением переспросила Любава. — Так как же они грызут, если без языка?

— Не зубами, — Кира уже почти сорвалась, злость и усталость поднимались к горлу. — Они… как… — и вдруг, не выдержав, выпалила: — Бактерии!

Слово вырвалось само, тяжёлое, чужое для этой избы, и сразу наступила тишина — даже кашель замер, будто и воздух перестал шевелиться. Только угли трещали в печи, остальное будто вымерло.

— Что? — тихо переспросила Любава, даже дыхание затаив. — Что ты такое сказала?

Кира сглотнула, ощутила, как слова вязнут в горле.

— Бактерии… Это такие…

— Тише! — взвизгнула старуха, словно испугалась нового заклятия. — Слышите, что она мелет? Твари какие-то, адовы!

— Нет, — поспешно сказала Кира, чувствуя, как ладони у неё холодеют. — Это не твари, это маленькое, живое. Их много. В воде, в грязи, повсюду.

— Много? — повторила женщина с ребёнком, прижав малыша крепче. — И в нашей воде тоже есть?

— Да, — просто ответила Кира, не отводя взгляда.

— Ты врёшь! — выкрикнула Любава, лицо у неё стало острым, испуганным. — Мы этой водой всегда пили, и ничего с нами не было!

— Сейчас зима, — тихо объяснила Кира. — Вода стоит, застыла, в ней жизнь заводится, из колодца редко берёте — потому и гниёт…

— Молчи! — завопила старуха, бледная, трясущаяся, — она гнилью воду зовёт! Господи, прости, спаси!

Кира подняла ладони, будто могла остановить нарастающую бурю.

— Послушайте, — попыталась она говорить медленно, спокойно, — я не хотела обидеть. Просто этих… их надо убить кипятком. Тогда вода будет чистая, и ребёнку легче станет!

— Убить… — прошептала Любава, не мигая, — кого убить-то, кого?

— Этих… бактерий.

— Опять! — пронзительно взвыла старуха. — Имена их помнит! Колдунья! Со злыми тварями шепчется, чернокнижница!

В избе поднялся плач. Дети захныкали, женщины вскочили, крестясь наперебой, толкались к выходу. Любава прижала сына, попятилась, будто Кира могла заразить одним взглядом.

— Уйди! — закричала она, срываясь на крик. — Не тронь! Не подходи к нему! Не смей!

— Я помочь хочу! — отчаянно выкрикнула Кира, и голос её стал хриплым, рваным. — Это не духи! Это просто… живое, но маленькое!

— Маленькое зло — хуже большого! — выкрикнула старуха, в глазах у неё металась паника. — В глаза не видно, под кожу лезет!

— Нет! — Кира шагнула ближе, слова были жёсткими, почти острыми. — Это не зло! Это болезнь! Просто болезнь!

— Болезнь от Бога, — отозвался кто-то сзади, голос его был мрачным, как вороний грай. — Коли Бог дал, надо терпеть.

— Если Бог дал мозг — значит, чтоб думали! — сорвалось у Киры, с отчаянием, злостью, надеждой на понимание.

Толпа ахнула — как после грома. Старуха бросилась креститься, слова её были сбивчивыми, дрожащими.

— Всё, — прохрипела старуха, едва не сорвавшись на крик. — Всё слышали? Богом хулит! Говорит — мозг нам Бог дал, чтоб не терпеть…

— Я не хулю, — с трудом выговорила Кира, отступая к стене, упёрлась в неё лопатками, руки в напряжении дрожали. — Я только… только объясняю, чтоб поняли…

— Объясняет! — визгливо вскрикнула Любава, схватив сына за плечи. — Словно знает лучше нас! А сама с тварями из воды говорит!

— Вы же видели, — Кира пыталась перекричать гомон, — я помогала! Боряту спасла, вы все видели!

— Спасла? — старуха зло сплюнула, глаза её горели. — Дух его Нави отдала, вот увидишь, сгниёт мальчишка, проклятие на весь род…

Кира видела, как лица вокруг становятся чужими: страх на них путался с злобой, тревога с ненавистью. Женщины вжимались в детей, крестились, кто-то шептал молитвы, кто-то вслух проклинал чужачку.

— Да послушайте же вы! — Кира ударила ладонью по столу, голос сорвался. — Я не ведьма! Это просто слово! У нас так называют то, что болезнь делает, причину!

— Где это «у вас»? — прошипела Любава, шагнула вперёд. — На том свете, что ли?

— В другом месте, — выдохнула Кира, дрожа всем телом. — Далеко… Там, где знают, где учат…

— А-а, — протянула старуха, поджала губы. — Знают! Значит, у нечистых училась, всё туда же!

— Нет! — выкрикнула Кира, сердце бухало в горле.

— Чего ты «нет»? — выкрикнула Любава, лицо стало злым, напряжённым. — Сама сказала! Эти… как? Ба… как ты назвала?

— Бактерии, — выдохнула Кира.

— Вот! Имена им знает! Слово-то дьявольское, чужое!

— Это не имена! — Кира уже почти кричала, отчаяние сдавило голос. — Это слово научное! Просто название!

— Научное, — с презрением передразнила старуха. — Наука твоя — от самого беса!

Дети плакали, кто-то случайно сбил миску, вода хлынула на пол, смешалась с грязью, с запахом варёной капусты и кислым потом. Дым полз по полу, щипал глаза. Кира прижалась к стене, чувствуя, как ладонь дрожит, а вокруг стало тесно, будто изба сжалась, давила, толкала её всё ближе к углу.

— Послушайте… — голос у неё сорвался, стал хриплым, беспомощным. — Я не враг вам. Только не называйте меня… не думайте…

— Вон! — крикнула Любава, перекрыв всех, лицо её было искажено. — Вон из избы!

— Пусть уходит! — поддержала старуха, уже дрожа от собственного крика. — Пока не всех заразила своими словами!

— Я не уйду, — выдохнула Кира, почти не слышно. — Ребёнок погибнет без воды.

— Молчи! — Любава резко тряхнула её за плечо, будто хотела встряхнуть, выбить из неё все её чужие знания. — Замолчи, ведьма!

Кира застыла, не шелохнулась. Несколько долгих мгновений в избе только дышали — громко, прерывисто, будто воздух был ядовитым. Потом женщина у печи сказала почти шёпотом, едва слышно:

— А если и вправду вода грязная? Ведь у нас у всех живот болит… Может, не дух виноват, а… как она сказала?

— Не смей! — старуха заголосила, вскинулась кочергой. — Не смей это слово говорить!

Но по кругу уже пополз шёпот, осторожный, как мышиный след.

— Бактерии… — прошептала девушка у двери, будто пробуя вкус слова. — Ба-кто-рии…

— Замолчи! — старуха ударила кочергой по полу, гулко, с такой силой, что дети снова завизжали. — Всех заразишь!

Кира стояла, бледная, как полотно. Дыхание било прерывисто, будто ком в горле.

«Всё, — пронеслось в голове, — сказала, не спрячешь уже. Боятся не за детей, боятся — за смысл. Боятся понять».

Любава смотрела на неё из-под мокрых ресниц, ребёнок прижат к груди.

— Если он умрёт, — выдавила она глухо, — я тебе глаза вырву, слышишь? Сама!

Кира кивнула, не отводя взгляда:

— Если умрёт — можешь. Только дай мне кипяток.

Долгая, выжидающая тишина. Кто-то поднялся, принёс ведро с водой, поставил у её ног.

Женщины расступились, у каждой в глазах читалось всё — злость, страх, недоверие, а где-то в глубине, едва заметно — маленькая надежда, что может, хоть одна душа спасётся.

Кира опустилась на колени, поднесла руки к золе, начала раздувать угли, чтобы вода закипела, чувствовала на себе каждый взгляд, как будто спина горела в огне.

В воздухе повисло одно слово — «бактерии» — тяжёлое, будто камень на груди, и никто не решался его выдохнуть вслух.

Лес сжимал её с каждой стороны — стволы стояли плотно, как стена, воздух был влажный, вязкий, пах костром и тиной. Ветки липли к щеке, царапали кожу, волосы цеплялись за еловые лапы. Под ногами хлюпала мокрая хвоя, будто где-то глубоко под землёй всё ещё текла талая вода.

Кира шагала осторожно, прижимая к животу плетёную корзину. На дне уже лежали — тёмный пучок ивовой коры, немного рваной крапивы, подорожник, пахучий, с широкими листьями.

— Молодая нужна, — пробормотала она, раздвигая ветки. — Старая пойдёт только в компресс, а на отвар — не годится, жёсткая.

Она присела на корточки, выбрала тонкую ветку ивы, ловко, острым ножом соскребла с неё влажную кору. Капли стекали по пальцам, в воздухе стоял терпкий запах сырой древесины.

— Салициловая кислота, — шепнула Кира себе под нос, будто заклинание. — Против жара, против боли…

— Что шепчешь? — вдруг раздался за спиной мужской голос, низкий, чуть глуховатый.

Кира вздрогнула, обернулась — среди деревьев стоял Радко, опирался на крепкий посох. Лицо его было серьёзным, взгляд внимательный, одежда в репейнике и паутине.

— Ты чего пугаешь, — выдохнула она, всё ещё прижимая корзину, сердце билось глухо, как в пустой кадке. — Я думала, зверь какой.

— Сам мимо шёл, — невозмутимо ответил Радко, опершись на посох крепче. — Смотрю, ты тут одна, меж ёлок. Чего бродишь?

— Травы собираю, — сказала Кира, чуть выпрямившись, но насторожённо оглядываясь.

— Какие травы зимой, — усмехнулся он, коротко, будто это была шутка для взрослых. — Все давно мёртвые.

— Не все, — ответила Кира. — Ива живая, под корой сок ещё держится. Крапива спит, но если знаешь, где копать, найдёшь. Сила в корнях.

— А толку тебе с них? — спросил он, пристально глядя. — Опять варить чего-то будешь? После того, как народ шумел?

Кира выпрямилась, сильнее сжала нож в ладони.

— Людям нужно, — сказала она тихо, но с упрямством. — Дети болеют, старики с кровати не встают.

— А люди шепчут, — заметил Радко, глядя куда-то в сторону. — Что ведьма ты, чужая.

— Пусть шепчут, — Кира плечом повела, взгляд стал холоднее. — Зато живы пока.

Он покачал головой, вздохнул, в голосе появилась усталость:

— Живы пока, да. А как что — тебя и сожгут. Всё на тебя свалят.

— Пусть, — бросила Кира и отвернулась, нагнулась, выискивая подорожник меж мокрых листьев. — Всё равно молчать не могу. Даже если бы хотела.

Радко шагнул ближе, заглянул в корзину через плечо.

— Это что там у тебя?

— Кора ивовая, — спокойно сказала она.

— От чего берёшь?

— От жара, — коротко ответила Кира, — у нас… ну, в других землях, из неё порошок делают.

— Какой ещё порошок? — нахмурился он, взгляд стал подозрительнее.

— Белый, — тихо объяснила Кира. — Горький. Помогает, когда кости ломит, когда жар сильный.

— Ты всё такими словами, — сказал он, склонив голову, — странными. То «бактерии», то теперь порошок. Люди не любят, когда им незнакомое в уши лезет.

— Это не магия, — сказала Кира, — просто лекарства. Не ведьмовство.

— А люди всё равно думают иначе, — ответил он, — не показывай им лишнего.

— Я и не им, — упрямо отрезала Кира. — Себе.

Он усмехнулся, покачал головой, будто в этом было что-то привычное, даже родное.

— Себе? — переспросил Радко, хмурясь. — Ты, значит, сама себя лечить вздумала?

— Если не я, то кто? — спокойно ответила Кира, поднимая взгляд. — Тут и бинта нормального нет.

— Бинта? — насторожился он, будто слово было заклинанием.

— Чистая ткань, — пояснила она. — Чтобы раны перевязывать. Я её в золе кипячу, потом на ветру сушу.

— Зачем кипятишь? — нахмурился он, глаза сузились.

— Чтоб грязь убить, — просто сказала Кира, будто это очевидно.

Он замолчал, только брови сдвинулись. Потом усмехнулся, качнув головой:

— Всё у тебя про убийство. То духов убить, то грязь извести… Всё убиваешь.

— Грязь хуже духов, — отрезала Кира. — Она не даёт жить.

— Осторожнее с языком, — тихо, почти доверительно предупредил он. — Тут за такие слова бабы и на вилы поднимут. Не все понимают.

— Знаю, — кивнула она, упрямо, не отводя глаз.

— Тогда зачем? — спросил Радко, голос стал глуше. — На что тебе всё это? Сидела бы, как все, кашу мешала, детей укачивала, а ты…

Кира подняла голову, глаза её были тёмные, твёрдые.

— Потому что не могу смотреть, как умирают, — сказала она медленно. — Не могу и не хочу.

Он долго смотрел на неё, молчал, а потом тяжело вздохнул, будто не только себя, а весь лес поднял на плечи.

— Спрячь хотя бы, — сказал он негромко, прислушиваясь к ветру. — Не таскай всё это при себе на виду.

— Уже, — кивнула Кира. — На чердаке сложила.

— Где именно? — Радко придвинулся ближе, насторожился.

— В полене, выдолбленном внутри. Никто и не догадается искать.

— Хитрая, — усмехнулся он, но в глазах мелькнуло уважение. — А если найдут?

— Тогда скажу, что для защиты от злых ветров, — спокойно ответила она. — Пусть так верят. Всё равно это всё, что у меня есть… осталось.

Радко помолчал, потом опустился на пень, потер ладонь о колено.

— Покажи, что собираешь, — попросил он, — может, хоть слова запомню, когда тебе голову морочить придут.

Кира присела рядом, вынула из корзины зелёные и коричневые пучки, разложила их на ткани.

— Вот крапива, — подняла стебель, осторожно, чтобы не обжечься. — Кровь останавливает.

— Да она жжётся, — скривился Радко.

— Жжётся, потому что сильная, — усмехнулась Кира. — В ней витамины… вещества такие есть, которые кровь сворачивают, чтоб не вытекла.

— Сворачивают, — повторил он задумчиво. — У нас кровь сворачивают только змеи, когда кусают.

— А эта добрая змея, — мягко сказала Кира, — только сушить надо перед тем, как прикладывать.

— А это что? — указал он на листья с широкими прожилками.

— Подорожник. Его на раны кладут, чтобы кровь не текла и кожа быстрее срасталась.

— Мы тоже кладём, — кивнул Радко, — чтоб дух раны не вылез наружу.

— Ну, почти так, — улыбнулась Кира. — Только он заживляет, потому что… как бы плёнку делает на коже.

— Плёнку? — Радко прищурился, будто слово резало слух.

— Чтобы не гноилось, — объяснила она. — Не попадала грязь, не заводилось лишнего.

— Гной — это наказание, — буркнул он, потупив глаза. — Значит, согрешил, вот и гноится.

— Нет, — спокойно возразила Кира. — Гной — это как мусор. Тело его выталкивает, чтобы очиститься, чтоб здоровым стать.

Он посмотрел на неё долго, прищурился, а потом только хмыкнул, будто услышал что-то странное, но не опасное.

— Ты всё про тело, а не про душу, — сказал Радко, голос его стал глухим, задумчивым.

— Потому что тело умирает первым, — тихо ответила Кира, не глядя на него.

Пауза затянулась. Где-то в глубине леса коротко застучал дятел, и этот звук казался ближе, чем слова.

— Ладно, — наконец выдохнул Радко. — Не моё это дело. Только гляди. Сегодня — трава, а завтра и до костра недалеко.

Кира поднялась, стряхнула прилипшие хвойные иглы с юбки, поправила корзину.

— Пусть, — сказала она, голос был спокойным, ровным. — Зато знаю, что делаю. Не наугад.

Он ничего не ответил, только смотрел, как она уходит между деревьями.

Когда Кира вернулась в избу, вечер уже давил с неба низким, серым пологом. Дом тянул сыростью, углы были полны теней. Она поднялась на чердак, отодвинула пыльное полено, вытащила из выдолбленного нутра маленький мешочек, развязала. Травы были аккуратно разложены: верба — с тонким пряным запахом, крапива, сухой подорожник, листья дуба, горькая полынь. Пахло летней горечью, дымом, землёй.

Она шепнула, перебирая пучки, почти по-детски:

— Верба, крапива, подорожник, дуб, полынь… флавоноиды, танины, эфирные масла…

И в этот момент ей стало чуть легче. Хоть на вдох, хоть на миг.

Снизу донёсся голос Любавы:

— Кирьяна! Опять пропадала? Где тебя носило?

— В лесу была, — громко ответила Кира, быстро завернув аптечку обратно. — Травы собирала.

— От чего?

— От злых ветров, — сказала Кира, затаивая улыбку, — и от лихих очей.

— Ну, смотри, — буркнула Любава, уже не сердясь. — Не накликай беду, сама не знаешь, что собираешь.

Кира спустилась медленно, слушая, как пахнет поленница — смолой, влажной щепой и чем-то тайным, что нельзя высказать вслух.

Всё остальное — она прятала. Спрятала глубоко: и язык, и смысл, и веру в то, что лечить можно не только духа, но и тело.

Глава 7. Реликвии в полене

Ночь в избе была вязкая, как растёкшийся дым — тяжёлая, удушливая, будто сама хата держала дыхание, чтобы не разбудить ни одного сна. За полатями спал Радко, хрипел, сипел, от каждого его вдоха тряслась тонкая дощечка в изголовье. Дети у стены шмыгали носами, посапывали, кто-то во сне хныкал. В углу старик стонал, дёргал ногой. Только печь жила своей жизнью — огонь внутри дышал туго, как старое уставшее животное, едва ворочаясь под глиняной заслонкой.

Кира лежала за печкой, укутанная в овчину, не шевелилась. Сначала просто слушала — как дом живёт ночью: скрипит, стонет, как сквозняк гонит по щелям холод, как капает капля за окном. Сердце билось ровно, но быстро, будто торопилось.

Осторожно, так, чтобы даже мышь не услышала, она вытащила руку из-под овчины. Солома чуть зашуршала — длинно, прерывисто, как шаг в чужой траве.

Кира замерла. Ждала, как будто тьма могла разглядеть её движение. Никто не пошевелился, даже дыхание вокруг стало тише.

Сантиметр за сантиметром она протянула руку под лавку. Пальцы нащупали знакомую шероховатость, гладкий край полена. Потянула к себе, сердце прыгнуло — тяжелее, чем ожидала.

— Кира? — раздался хриплый шёпот, будто сон скользнул по воздуху.

Она застыла, затаила дыхание. Радко? Нет, только кашель, сонный, глухой. Всё стихло.

Тихо, почти без звука, она вытащила полено, повернула, сняла деревянную крышку. Изнутри тянуло слабым, терпким теплом, как будто пряталось что-то живое.

Внутри — лоскут, серый, обожжённый по краям, свёрнутый туго, как секрет. Кира развязала узел, пальцы дрожали, подушечки чуть цеплялись за ткань.

В свёртке — холодный, как зимний камень, лежал смартфон. Чужой, неуместный, с чёрным, мёртвым глазком экрана.

— Господи, — прошептала она едва слышно, сама себе, небу, ночи, — хоть чуть-чуть бы… хоть на миг…

Пальцы скользнули по холодному стеклу, медленно, нерешительно. Тишина вокруг стала гуще, словно даже огонь в печи боялся потревожить эту хрупкую просьбу. Где-то под полатями кто-то ворочался, поскрипывали доски, но больше никто не шевелился.

— Работай… — едва шевеля губами, умоляла Кира, — ну, пожалуйста… хоть раз…

Ответа не было, только едва слышное, как вдох, щёлк. Экран вспыхнул на миг — синеватый свет мазнул по лицу, выхватил в зеркале темноты собственное отражение.

Она затаила дыхание. На экране — лицо: своё, но чужое. Сероватая кожа, ввалившиеся глаза, спутанные волосы, губы потрескались. Глядела в себя — как будто в тёмную воду после пожара.

— Чёрт… — выдохнула она, пальцы дрожали. — Это… не я.

— Кто там шепчет? — вдруг раздался голос с лавки, сиплый, подозрительный.

Кира вздрогнула, сунула телефон под овчину, сама сжалась, притаилась, как зверёк.

— Мышь, — отозвалась хрипло, не оборачиваясь. — Опять мышь завелась.

— Чтоб их, — пробурчал Радко, скрипя досками, повернулся на другой бок, задышал громко.

Кира ждала. Сердце в груди грохотало, но в избе снова воцарилась тишина, вязкая, ночная, как прежде. Она медленно, осторожно, будто кралась, достала телефон обратно.

— Ладно… — шептала она, уткнувшись в стекло лбом. — Это всё равно я. Какая есть, такая и осталась.

Провела пальцем по стеклу, но экран уже померк, как будто чужой сон накрыл и эту последнюю связь.

— Пожалуйста, — тихо, почти детским голосом, как в молитве, прошептала она. — Ну хоть фото… хоть одно…

Экран вспыхнул, мигнул тусклым светом, на долю секунды выхватил лица: мама, папа, собака в смешной панамке — и бублик на ладони, крошки на столе. Кира провела пальцем по лицам, едва дыша, чтобы не спугнуть это волшебство.

— Привет, — еле слышно, будто боялась, что услышат не те. — Привет… Я… я жива. Понимаете? Я…

Свет исчез. Всё, что осталось — темнота, тяжёлая, как похоронное покрывало.

Она прижала телефон к груди, стиснула зубы, запрокинула голову — почти не чувствуя слёз, только острую, горячую боль внутри.

Из темноты послышался шорох, кто-то осторожно встал, половицы заскрипели.

— Кто там? — Радко, голос глухой, настороженный, будто во сне соскользнул в тревогу.

Кира торопливо спрятала полено, натянула овчину до подбородка, стараясь слиться с тенью.

— Никого… — прошептала она, с трудом подбирая голос. — Мне… приснилось.

— Опять твои сны, — буркнул Радко, пошаркал обратно, лёг с тяжёлым вздохом.

Кира долго лежала, не шевелясь, с зажатыми губами, чувствуя под ладонью тепло — маленькое, хрупкое, как жизнь. Телефон был тёплым, словно жил, как будто мог понять, простить.

«Я не выброшу тебя, — думала она, едва не вслух. — Не отдам. Пусть хоть убьют, не отдам».

Тьма в избе становилась всё гуще, ночь прятала всё — слёзы, мысли, шорохи.

И вдруг, едва уловимый шёпот с лавки, тёплый, чуть с хрипотцой:

— Кирьяна… Ты не спишь?

Это была Любава.

— Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?

— Ты ночью шепчешь, будто с кем говоришь, — тихо сказала Любава. В её голосе не было злобы, только настороженность.

— Сама с собой, — отозвалась Кира.

— С собой? — чуть усмехнулась Любава. — Так ведьмы и сходят, говорят.

— Пусть, — спокойно сказала Кира. — Всё равно никого больше нет.

— А если услышат? — Любава понизила голос до шёпота. — Радко говорил — видит, как у тебя глаза горят по ночам.

— От огня, — коротко отрезала Кира.

— Смотри, — Любава замолчала на миг, потом добавила уже мягче, почти с заботой: — Береги себя. Не все тут добрые.

— Я знаю, — тихо сказала Кира.

Повисла тишина. Только дыхание спящих тянулось ровно, размеренно, будто изба снова вошла в привычный ритм.

Кира повернула телефон к себе. Экран был чёрным, но отразил её лицо — бледное, с впалыми щеками, глаза чужие, будто из другого мира. Она посмотрела на себя долго, с какой-то горечью.

— Вот, — сказала она шёпотом, обращаясь к этому отражению. — Запомни. Пока не забыла.

Она приложила лоб к холодному стеклу.

— Жива, — прошептала. — Пока жива.

И только тогда позволила себе закрыть глаза.

На чердаке, в выдолбленном полене, оставался лоскут — обычная с виду деревяшка, а внутри — самое страшное зеркало в мире, то, что показывало правду, когда весь остальной мир от неё прятался.

Ночь вернулась, медленно, с тихими звуками жизни: где-то под лавкой пискнула мышь, Радко всхрапнул, печь щёлкнула угольком.

Кира лежала, не спала, глядя в тёмный потолок. Воздух был густой, вязкий, как тряпка, пропитанная дымом, потом и страхом.

Она медленно поднялась, натянула овчину на плечи, и в темноте её дыхание было единственным звуком, который принадлежал живому.

— Господи, — шепнула она, глядя в темноту, — хоть бы утро не пришло…

Под печью что-то хрустнуло, и Кира вздрогнула, сжалась, прислушалась — дыхание за стеной, шорох овчины, чужие сны. Она осторожно дотянулась до полена, вытащила его из-под лавки, сняла деревянную крышку — в нутре мешочек, чуть пахнущий пылью и сушёной травой.

Внутри — свернувшаяся береста, высохшая, ломкая по краям. Она развернула кусочек, провела ладонью по неровной поверхности. Взяла тонкую шпильку — обломок медного кольца, с остриём, чуть искривлённым.

— Писало… — шептала, будто заклиная слово. — Значит, писало. Не перо, не ручка, а — писало…

Шпилька скользнула по бересте, оставила слабую, почти невидимую борозду, но для неё — целую дорогу.

— Дорогие мои… — прошептала она и вдруг споткнулась. Нет, не так. — Мама, папа…

Слова выходили трудно, как будто пальцы забыли, как держать буквы. «Папа» вышло криво, чужое, будто не о ней писали.

— Я в… — Кира остановилась, уставилась на тёмный угол. — В девятьсот шестьдесят третьем, да?.. Господи, уже считаю по-ихнему. Забыла свои даты.

Береста затрещала, и она аккуратно прижала край ногтем. Капля крови выступила, тут же впиталась в сухую кору.

— Я жива, — писала она. — Не знаю, как, но жива. Меня здесь зовут чужачкой. Я лечу людей кипятком и крапивой. Я боюсь.

Рука задрожала — дрожь скользнула по всей длине пальцев, в грудь, в горло.

— Всё время боюсь, — едва слышно. — И всё равно живу…

Снаружи кто-то ворочался, вздох, короткий кашель, половица скрипнула.

— Кто там? — сипло спросил Радко, сквозь сон, будто вынырнул из чёрной воды.

Кира вздрогнула, быстро накрыла бересту ладонью.

— Никто, — тихо, — не спится.

— А что шуршишь?

— Берёзу слушаю… трещит, — выдохнула, надеясь, что поверит.

— Спи, — проворчал Радко, сминая голосом тишину. — Утром дрова таскать.

Она сидела неподвижно, ждала, пока дыхание других снова не станет ровным, мягким. Лишь после этого вновь взялась за писало, медленно, будто на кону была не ночь — а вся её жизнь.

— Скажите всем, — царапала она, торопливо, будто слова могли убежать, — что я любила. Что не хотела исчезнуть. Что просто пошла за грибами…

— За какими грибами? — вдруг донеслось с другой стороны. Голос Любавы, тёплый, но усталый.

Кира замерла, рука с писалом застыла в воздухе.

— Что? — выдавила она, едва дыша.

— Ты сказала — грибы. Какие грибы ночью? — Любава зевнула, укрылась с головой.

— Мне… приснилось, — прошептала Кира. — Сон такой, показалось.

— Опять сон? — недоверчиво, но без злобы. — Всё тебе чудится.

— Да, — коротко.

— Ну и пусть, — Любава перевернулась, хрустнула кроватью. — Только не кричи, как вчера, ладно? Дети пугаются.

— Не буду.

— Иди спи.

— Сейчас, — согласилась Кира, чувствуя, как внутри сжимается всё, будто не слова, а свои вены резала.

Любава затихла, задышала глубоко, мерно, растворилась в ночи.

Кира наклонилась к углям, шептала уже еле слышно:

— Прости, мама… Они бы всё равно не поняли. Никогда.

Она быстро закончила строчку, свернула бересту в тугой рулон, перетянула ниткой, выдранной из подола, держала в ладони, как раненую птицу.

— Что теперь… — пробормотала, чувствуя на языке горечь, — сжечь или спрятать?

Ответа не было. Только треск углей в печи, шорох соломы и тяжёлое дыхание избы.

Кира медленно поднесла письмо к огню, держала на расстоянии. Сначала ничего, только запах сырого дерева. Потом береста стала пятнами, пошла пузырями, корчилась, чёрная жижа стекала по краю, а слова исчезали — как будто их и не было.

— Гореть не хочешь, — прошептала она, глядя, как огонь осторожно облизывает край. — Ну и правильно…

Пламя лизнуло бересту, и тотчас пошёл густой, сладкий дым — как будто из детства, из костра у реки, где всё было по-настоящему. Она прикрыла рот ладонью, чтобы не закашлять и не спугнуть ночь.

— Летите… — еле слышно, дрожащими губами, — найдите их, пожалуйста…

Дым, тёплый, тяжёлый, поднимался к самому потолку, тёрся о брёвна, оседал чёрной копотью. Казалось, вся изба теперь дышит её письмом.

— Скажите… — голос дрогнул, сломался, стала почти плакать. — Скажите, что я была…

Береста тлела медленно, будто упрямо цеплялась за слова. Потом осыпалась чёрным прахом, тонким, как пыль на книге.

Кира собрала этот пепел в ладони, сжала.

— Всё… — выдохнула. — Теперь вы — воздух. Теперь всё — дым.

Она сбросила пепел в печь, долго смотрела, как тот исчезает, смешивается с углями.

Из-за полатей, сквозь сон, донёсся голос Радко:

— Ты что там жжёшь?

— Щепку, — тихо ответила она, не оглядываясь.

— Ночью? — он поворчал, не открывая глаз.

— Холодно…

— Спали бы, а не возились, — буркнул он. — Всё дымом воняет…

— Прости, — прошептала Кира, и пламя в печи дрогнуло, будто в ответ.

Он замолчал, буркнул что-то себе под нос, и снова ушёл в сон, где всё проще — там нет ни дыма, ни слов, ни жжёной бересты.

Кира осталась у печи, смотрела, как угли постепенно гаснут, превращаясь в скупой серый прах. Рука пахла гарью, кожа на запястье — дымом, волосы стали жёсткими от копоти. Она разглядела под ногтем тёмную каплю — кровь, вдавленная в самую плоть.

— Вот и подпись, — сказала она себе, устало, даже не удивляясь этой крови. — Самая настоящая.

Она аккуратно убрала шпильку обратно в полено, прикрыла крышкой, спрятала под лавкой, будто ничего не случилось.

В избе всё снова стало тихо, как бывает только ранним утром, когда даже мыши стараются не шуметь. Только шелест соломы, да еле слышный вздох воздуха.

И вдруг стало ясно: письмо это, слова, пепел — всё уже где-то летит, не туда, куда можно дойти, а туда, где слышат только по-настоящему. Где-то обязательно услышат, даже если не мама и не папа. Всё равно — летит.

Пар от котла поднимался густой пеленой, будто внутри варили не щавель, а сам воздух, пропитанный потом и дымом. Дым стлался под потолком, резал глаза, саднил в горле. За столом собрались все — кто с миской, кто просто слушал, глядя в пустой угол.

Кира мешала щи деревянной ложкой, следила, чтобы дно не пригорело, чтобы хоть что-то осталось горячим.

— Готово, — сказала она негромко, чуть хрипло. — Разливать можно.

— А соли не много? — подозрительно спросила Любава, сдвинув брови. — В прошлый раз горчило так, что язык сводило.

— Это щавель горчит, — объяснила Кира. — Соли мало, а больше нет. Всё высыпала.

— А жир-то где? — проворчал Радко, хлебнув носом. — Воняет травой, будто коровам корм варим.

— Жира нет, — тихо сказала Кира. — Всё вышло. Больше не осталось.

— Опять одно зелёное месиво, — проворчал мужик у стены, склонился над миской.

— Ешь, — отрезала Любава, даже не посмотрев в его сторону. — Всё одно — в живот пойдёт.

Кира опустила котёл на пол, стала разливать по мискам, пар обжигал лицо, до слёз. Губы трескались, а в глазах от духоты всё плыло.

— Осторожно, — предупредила она, раздавая щи. — Горячее, держите крепче.

— Горячее — хорошо, — кивнул Радко, принимая свою миску. — Холодное хуже, чем никакое.

Он взял ложку, подул, попробовал, нахмурился, но ел.

— Кислое, — сказал он, поморщившись, — будто ржавчину жуёшь.

— Это щавель, — тихо, чуть устало, ответила Кира.

— Щавель… щавель, — передразнил Радко, в голосе его скользнул упрёк. — Тоже мне, городская, придумала, чем народ кормить.

— Лучше, чем ничего, — ровно сказала она, — в прошлый раз ты сам просил хоть что-то, хоть корку.

— Просил, — согласился он, глядя в миску, — но не такого…

— Не нравится — не ешь, — отрезала Любава, резко повернувшись. — Детям больше останется.

— А детям что? Им хоть кору дай — съедят, — хмыкнул Радко, покосившись на малышей, которые ели молча, быстро, будто боялись, что миску отнимут.

Кира не стала слушать дальше, разлила по остаткам щи, себе оставила последнюю порцию. Села на край лавки, взяла ложку, долго смотрела на бледное месиво в миске.

Кислота щавеля ударила сразу — до ломоты в челюсти, до холодка в груди. Во рту — привкус железа, горечь золы, дым, будто хлеб ела вчерашний, а не сегодняшнюю похлёбку.

— Чего застыла? — спросила Любава, глядя с подозрением. — Остынет ведь.

— Нормально, — выдавила Кира, сглотнув.

Вторая ложка — как мокрая тряпка. Третья — уже не чувствовалась во рту, будто ела пустоту. Но внутри что-то защемило — не в желудке, не в зубах, а в самом сердце, где-то глубоко, где пряталось всё самое живое.

— Кислое, — сказал кто-то за спиной, отставляя миску. — Щёки сводит.

— Полезное, — машинально ответила Кира, — от цинги.

— От чего? — переспросил Радко, нахмурившись.

— От болезни, — коротко объяснила она, не поднимая глаз. — Когда дёсны кровью текут.

— А-а, — протянул он, уже спокойнее. — Ну, коли от болезни, значит, польза есть.

— Ешь, — подхватила Любава. — А то опять брюхо прихватит, как вчера.

Кира смотрела в миску. Щи — серо-зелёные, на поверхности несколько пузырьков жира, всё остальное — вода и трава. Она попыталась есть дальше, но в голове вдруг мелькнуло — вспышкой, картинкой, ярче огня:

Белый стол. Глубокая тарелка, в ней — густые домашние щи, ложка сметаны поверх, яйцо, разрезанное пополам, солнце льётся на скатерть…

— Ешь, Кирюш, — словно из ниоткуда, тёплый, домашний голос. — Пока горячее, а то остынет.

Рука дёрнулась. Ложка выскользнула из пальцев, звякнула о дно миски — глухо, резко, будто гром в пустом доме.

— Что с тобой? — спросила Любава, обернувшись, — обожглась?

— Нет… — Кира замотала головой, вытирая рот ладонью. — Не то…

— Что не то? — нахмурился Радко, уткнувшись в свою миску. — Солить надо было больше?

— Вкус, — Кира говорила тихо, с трудом. — Вкус… не тот.

— А какой тебе надо? — фыркнула Любава. — У нас, девка, не Москва. Что выросло — тем и живём.

— Я знаю, — едва выдавила Кира, глядя куда-то в угол, — просто… щавель там был другой.

— Щавель как щавель, — сказала Любава. — Растёт он, где грязи больше, там и мягче будет, а у нас земля злая.

— Нет, — Кира покачала головой, голос дрожал. — Там… он мягче был, светлее, пах по-другому. И не горчил так.

— Слушай, — усмехнулся Радко, утерев губы рукавом. — Ты будто не про траву, а про родню рассказываешь. Щавель ей, видишь ли, другой был…

— Да пусть говорит, — сказала Любава, уже мягче, — видно ж, скучает она.

— За чем? — Радко поднял глаза, в голосе прозвучало что-то странное, почти осторожное.

Кира молчала. Смотрела в миску, видела в мутной воде отражение чужого лица. Щи остывали, а внутри не отпускала тоска — щемящая, как холод по венам.

— За своим, — тихо сказала Любава, глядя в стол, будто стеснялась своей правды. — У каждого своё бывало.

— Хватит, — махнул рукой Радко, словно отгоняя что-то неуловимое. — Жри, пока дают, не выдумывай.

Кира отодвинула миску, ложка качнулась и опустилась в мутную зелёную воду.

— Я не могу, — сказала тихо, голос едва держался.

— Что опять? — вспылил Радко. — Кисло ей. Всё ей не так!

— Пусть, — твёрдо сказала Любава, — пусть посидит. Не все одинаковы.

Кира медленно встала, задела лавку, та глухо грохнула о пол, отозвалась болью в коленях.

— Ты куда? — крикнул Радко, не веря, что кто-то может уйти из тепла.

— Подышать, — только бросила она, уже у порога.

— Да куда дышать, вьюга на дворе! — Любава вскинулась, подхватила ребёнка. — Вернись, девка!

Дверь захлопнулась, оставив за собой только сквозняк и крик.

Снаружи ветер ударил в лицо сразу, как ледяной нож. Кира бросилась по сугробу, спотыкалась, не видела ничего, кроме белой пелены, но шла, пока не ощутила под ногами песок у самой реки. Там, на берегу, опустилась на колени.

Слёзы хлынули сразу, жгли щеки — горячие, солёные, вырывались с дыханием, которого вдруг стало слишком мало.

Тёмная вода текла медленно, как ночь. Снег летел по ветру, оседал на плечах, в волосах, — и всё равно внутри было горячо, как будто что-то невыносимо важное только что потеряла.

— Мама… — прошептала она в ночь, в снег, в пустую воду, — мама, я помню вкус…

Она закрыла лицо руками, холодные пальцы едва сдерживали дрожь, губы вжимались в ладони, будто хотели спрятать всё, что не выплакано за это время.

— Щавель… — выдохнула Кира сквозь слёзы, — зелёный, мягкий… с яйцом, с белой ложкой сметаны…

Смех и рыдания перемешались — вырывались хрипом, судорожно, — не разобрать, что больше: боли или счастья от этой единственной памяти.

— Господи, — шептала, — я бы всё отдала… всё на свете за одну ложку того супа…

Ветер выл, подхватывал слова, разбивал на куски, уносил в белую темноту, где всё — снег, и нет больше ни дома, ни прошлого, только резкая боль в груди.

Она плакала, пока не пересохло горло, пока дыхание не стало болью, будто в горло кто-то вложил горячий камень.

Потом медленно вытерла лицо, встала. Во рту остался только привкус кислого, да солёного — как кровь, как слёзы.

— Вот, — сказала себе, тихо, глухо, — вот он. Настоящий вкус.

Она повернулась к избе. Дым из трубы поднимался к небу тонкой, ровной ниткой, как дорога в тёплое прошлое. У двери стояла Любава, кутаясь в шаль, застывшая тёмным пятном.

— Простыла, дура, — сказала она, тоном, где забота пряталась под ворчанием. — Иди же, пока не застыла тут.

Кира подошла молча. Любава взяла её за руку — ладонь грубая, тёплая, пальцы жёсткие, но крепкие.

— Ну что ты, — сказала тихо, почти ласково, — всего-то щи…

Кира кивнула, едва улыбнулась сквозь остатки слёз.

— Не щи, — прошептала она, — дом…

Любава не поняла, только тяжело вздохнула, втолкнула её в избу.

Пар от котла снова обдал лицо, щавель тихо кипел, будто в этой избе не случалось ничего — ни слёз, ни чужих вкусов, ни боли, ни тоски. Всё возвращалось на круги свои — как всегда.

Глава 8. Игла из серебра

В избе тяжело стоял запах крови, земли и густой, как навоз, сырости. По углам полз холод, и даже очаг не мог его изгнать — только шевелились в темноте отблески углей, придавая всему внутри то грязно-красное, неверное освещение, от которого бревна казались мокрыми, а лица — потухшими, словно покрытыми золой.

Кира сидела на низком, неустойчивом табурете у самого очага, склонившись так, что волосы почти касались окровавленной тряпки. Она морщилась от напряжения, втягивала губы, не замечая, как дрожат пальцы. Света катастрофически не хватало; всё вокруг казалось будто покрытым плёнкой — ни одного острого края, только эта тягучая краснота в воздухе и в глазах.

Мужчина на лавке вздрогнул, как будто его ударили по затылку, зашипел и сжал пальцами край грубо сбитого стола. Влажные пятна выступили у него на лбу, и он попытался поднять голову, но тут же зажмурился от боли.

— Потерпи, — глухо бросила Кира, не отрываясь от раны, где всё ещё блестела мутная, густая кровь.

— Господи, больно-то как… — пробормотал он сквозь зубы, задыхаясь, — Может, ну его, пусть как есть будет?

Из тёмного угла донёсся охрипший голос, похожий на старую собачью лайку.

— Да уж, — хрипло, с какой-то злой усмешкой, отозвался тот, — будто с ногой жить легче будет. Всё одно гнить начнёт.

Кира резко вскинула голову, бросила в угол взгляд усталый, злой:

— Молчи. Не мешай.

В руке она сжала медную иглу — тяжёлую, с искривлённым, неотёсанным кончиком. Поднесла к ране, задержав дыхание, попробовала проткнуть натянутую, неестественно твердую кожу. Та не поддавалась — растягивалась, трещала, но не рвалась, и игла под её пальцами выгнулась, затрещала в металле знакомо-пугающе.

— Чёрт, — выдохнула она, почти не открывая рта, и даже сама не услышала своего голоса под гулким треском пламени.

Радко стоял за её спиной, невысокий, плечистый, всё время переминаясь с ноги на ногу, будто сам ждал приговора.

— Что, вышло? — спросил он, озираясь, будто опасался, что ответ прозвучит слишком громко и распугает удачу.

— Игла мягкая, — бросила Кира, не поднимая глаз. — Она… она не держит форму.

— Так к кузнецу сходи, — с каким-то странным безразличием заметил Радко, глядя на её руки, — пусть новую сделает.

— Я ему уже должна, — сухо сказала Кира, сжав зубы, — и медь, и железо, и слова… Он больше не даст.

— А пальцами нельзя? — глухо спросил кто-то из тесно стоящей за её спиной толпы, — или гвоздь возьми.

Кира резко подняла голову. Лицо у неё стало острым, будто освещённым вдруг изнутри.

— Гвоздь в мясо? — её голос вдруг сорвался, стал резким, почти свистящим. — Хочешь, я тебе покажу, каково это?

Те, кто стоял ближе всех, инстинктивно отступили — послышался шорох сапог по глине, тяжёлое дыхание, и запах крови будто усилился.

Мужчина на лавке снова застонал, громко, почти выкрикнул от отчаяния; затрясся, схватившись за деревянный край так, что пальцы побелели.

— Ну, делай уже, что умеешь, — глухо простонал он, не открывая глаз. — Только побыстрее.

Кира вытерла ладонь о подол, взяла иглу покрепче. Перестроила угол, стиснула губы и, опустив голову, осторожно, почти наугад, ткнула в другое место. Кожа треснула, как старая тряпица, и в тот же миг мужчина взвыл, выгнулся, будто хотел сбросить с себя всю эту боль, всю эту ночь и себя вместе с ними.

— Стой! — выкрикнула Кира, сама испугавшись своего голоса в тесной, тяжёлой избе. — Не двигайся!

— Больно! — выкрикнул мужчина, уронив голову на скрюченные руки.

— Знаю. Потерпи, чёрт возьми, — голос у неё охрип, будто за эти минуты стала старше лет на десять.

Она цеплялась за дрожащую нить, вела её медленно, сжав зубы, но пальцы слушались плохо — игла снова повисла дугой, чуть не выскользнула, и в груди зашевелился знакомый злой страх, что всё сорвётся сейчас, в самую последнюю секунду.

— Где пинцет? — тихо выдохнула она, не к кому в особенности, просто чтобы не остаться наедине со страхом. — Где он?

Оглянулась. Грязный пол, солома, чёрное ведро в углу, скомканные тряпки. Всё слилось, словно в один безразличный комок. Нигде.

— Что ищешь? — спросил Радко, шагнув ближе.

— Пинцет, — прошептала Кира, на секунду закрыв глаза, — маленький, медный…

— Да что ты всё ищешь, — буркнула из-за спины Любава, круглолицая, с тяжёлым, насмешливым взглядом. — Работай руками, как все.

— Нельзя руками! — почти выкрикнула Кира, чувствуя, как горло перехватило, — грязь попадёт!

— Так ты сама вся в грязи, — засмеялся кто-то, и в этом смехе было столько усталости, что стало вдруг ещё холоднее.

Она не ответила, губы побелели. Подцепила кожу ногтем, вытянула нить — и в ту же секунду мужчина заорал так, что воздух в избе качнулся.

— Хватит! — заорал он, не выдержав, срываясь на крик. — Не могу больше!

— Тихо, — выдохнула Кира, глядя ему прямо в лицо. — Я должна закончить.

— Да что ты всё "должна"! — вмешалась Любава, зло, сдавленно, — человек орёт, а она всё колет!

Кира резко обернулась, даже рука дрогнула.

— Замолчи! — бросила, не глядя на неё. — Или сама шей!

Любава отшатнулась, будто по-настоящему испугалась, и в избе на мгновение наступила тишина, в которой слышно было, как капает где-то за стеной вода.

— Не ори на меня, — пробормотала Любава, глядя куда-то в сторону. — Я добра желаю.

— Добра… — тихо повторила Кира, не узнавая собственного голоса. — Если б у меня был пинцет, я бы не мучила его.

— Чего-чего? — насторожился Радко, наклонившись так, что его тень заслонила пламя.

— Щипцы, — коротко объяснила она. — Маленькие… Чтобы держать ткань, а не пальцами.

— А зачем? — он смотрел на неё, будто увидел впервые.

— Чтобы не рвать мясо, — выдохнула Кира, едва слышно, будто это объяснение самому себе, не другим.

Радко пожал плечами, скривился, словно от холода, что никак не уходил из избы.

— У нас мясо рвут зубами, не инструментом, — сказал он, почти не разжимая губ.

Она не ответила, только моргнула — с таким выражением, будто стёрлась грань между ней и этой кровью на пальцах.

Игла снова согнулась под самым кончиком, как и раньше, только теперь окончательно; она выпала из её рук, тяжело стукнулась о пол, утонула в грязной соломе.

— Всё, — сказала Кира, и в этом «всё» не осталось ни капли надежды. — Она больше не годится.

— Так чего ж теперь? — спросил мужчина, едва дыша, стиснув зубы так, что скулы выступили, словно в последний раз.

— Попробую обломком, — глухо бросила она, подняла искривлённый кусок, сжала его в пальцах, будто это не железо, а последняя зацепка за жизнь. Острая кромка вонзилась в кожу под ногтем, сразу пошла кровь, маленькая, тёплая капля.

— Девка, брось ты, — устало сказал Радко, хрипло, — он и так дышит едва.

— Не могу, — прошептала Кира, не глядя на него. — Если не зашью, он умрёт. Если зашью — может, проживёт день.

— Так это не жизнь, — раздалось из тёмного угла, будто стон.

— А мне всё равно, — выдохнула она, — хоть час — уже что-то.

Она глубоко вдохнула, стиснула зубы и снова вонзила обломок иглы в плоть. Мужчина закричал — не по-человечески, хрипло, низко, как раненое зверьё, и все вокруг невольно вздрогнули, будто этот крик вышибал остатки ночи из тесной, душной избы.

— Всё, — выдохнула Кира, будто бросая вызов самой себе и этой избе, наполненной ночной духотой. — Готово.

Руки дрожали, и пот стекал по лбу, смешиваясь с грязью и кровью, оставляя на коже тёмные липкие разводы. Ладони были тяжёлыми, как будто наполнились свинцом за эти мучительные минуты.

— Перевяжи, — скомандовала Любава, уже спокойнее, будто привычная усталость накрыла и её.

— Чем? — глухо спросила Кира, смотря на свои пальцы, как на чужие.

— Тряпкой хоть какой, — махнула рукой Любава.

Кира нашарила на полу грязный клочок рубахи, порвала его, окунула в золу из-под очага, чтобы хоть как-то остановить кровь, и аккуратно прижала к неровному шву.

— Держи, — сказала она мужчине, глядя ему прямо в мутные, тусклые глаза. — Не трогай до утра.

Он кивнул еле заметно, смотрел сквозь неё — будто уже и не здесь был, а где-то далеко, на границе между болью и забвением.

Когда все ушли, оставили после себя только сдавленный дух, разбросанную солому и пролитую кровь, Кира медленно опустилась на пол, подогнула под себя ноги, закрыла лицо ладонями, стараясь не заплакать.

«Где он? Где ты, пинцет…» — билась в голове тяжёлая мысль, — «Без тебя я как без пальцев…»

Она поползла по полу, рыщущими, сбитыми руками перетряхивала всю солому, собирая под ногти острые занозы, не чувствуя боли — лишь бы найти. Каждый клочок казался ей подозрительным, каждая щепка — нужной.

— Пожалуйста… — шептала она, — найдись…

В избе было тихо, как в могиле. Только с её пальцев капала кровь — вязко, редко, падала в пыль и растворялась.

— Ты ведь мой, — выдохнула Кира в пустоту, — я сама тебя делала… сама…

Руки снова задрожали, тело стало совсем лёгким, будто все силы вытекли вместе с этой работой.

Она вернулась к печи, села на корточки, взяла в руки погнутую иглу. Смотрела, как она мягко изгибается, ловит свет от тлеющих углей, блестит, как змея в траве.

— Издеваешься, да… — тихо, почти с усталой усмешкой сказала она в пустоту. — А я всё равно буду работать.

Снаружи поднялся ветер. Он завыл в щелях, потревожил старую крышу, словно кто-то невидимый за дверью смеялся над её упрямством, и вся изба вздрогнула от этого тоскливого, долгого воя.

— Хоть чем, — прошептала она, почти беззвучно, будто боялась, что воздух услышит и не позволит закончить. — Хоть руками. Хоть зубами.

Она подбросила в очаг кусок угля — тот зашипел, взорвался искрами, и пламя вдруг вспыхнуло, бросив живой, резкий свет на её лицо. Оно стало чужим — уставшим, изрезанным тенями, в пятнах крови и золы, с тем застывшим выражением, которое бывает у людей, давно не спавших и давно не верящих, что сон когда-нибудь вернётся.

Кира подняла глаза на огонь. В его отблесках дрожали зрачки — как будто внутри горело то же самое пламя, только холодное. Она долго молчала, потом тихо, почти смиренно добавила:

— Потому что если я остановлюсь… они умрут. И я вместе с ними.

Горн ревел так, что воздух дрожал у самых ушей, будто кто-то могучий дышал прямо в череп, — гудение не отпускало, заходило в грудь и сотрясало кости. Кира встала на пороге, не решаясь переступить дальше: волна жара ударила в лицо, глаза заслезились, волосы прилипли ко лбу, а кожа покрылась испариной — тяжелой, густой, с привкусом золы и железа.

Сновид, огромный, словно вытесанный из чёрного дерева, стоял у самой наковальни — спина обожжённая, покрытая пятнами сажи, плечи испещрены рубцами, словно по ним пролегли реки и дороги, настоящая карта боли. Он бил молотом по раскалённой заготовке, коротко, неуклонно, будто сердце кузни билось ровно с его собственным: каждый удар — звонкий, властный, с эхом по всем углам.

Кира ждала молча, глядя, как пот сходит у неё по вискам, как дрожат колени от усталости и жара. Она не решалась заговорить, пока он не положит молот, — и только когда последний удар отозвался в груди, сделала шаг вперед, сжимая в руках бересту, словно крест.

— Чего надо? — бросил Сновид, даже не взглянув на неё, хрипло, будто металл в глотке.

Кира склонилась чуть ниже, голос у неё стал тихим, совсем тонким:

— Коваль-батюшка… не побрезгуй просьбой рабы грешной…

Он усмехнулся уголком рта, бросил раскалённую заготовку в бочку — шипение пара ударило в нос, запахло железом, серой и чем-то острым, как сама работа.

— Прошу о малом, — торопливо выговорила Кира, чувствуя, как в груди всё сжимается. — Нужна мне вещь для дела людского.

— Для какого дела? — буркнул он, поднимая брови. — Опять свои зелья варишь?

— Не зелья, — помотала она головой, — для ран… людей лечу.

Он скривился, глядя сквозь неё.

— Людей лечит Сварог, — отрезал Сновид. — А не баба с чертежами.

Кира шагнула ближе, сунула ему в ладонь бересту, не глядя ему в лицо:

— Вот, — выдохнула, — вот как надо. Маленькое острие, с ушком… и ещё это… две зубцы, как клешни. Захватывать, чтобы не пальцами.

Он взял бересту, развернул в широкой ладони, глянул — долго, хмуро. Потом уголком рта усмехнулся, будто заметил что-то знакомое, странное и даже смешное.

— Ушко, — протянул он, подцепив бересту, будто в ней было что-то смешное и невозможное. — Видали? Ушко! — Он поднял лист к свету, чтобы отблеск горна скользнул по неровному рисунку. — А ну-ка скажи, зачем тебе дыра в железе?

— Чтобы нить продеть, — тихо, но упрямо ответила Кира, — жилу… для шитья.

— Шитья, — повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Шить железом?

— Не железом, — качнула она головой, — людей… после порчи, после ран.

Сновид перестал улыбаться; черты лица стали жёстче, тени вокруг глаз — глубже. Жара от него будто стало ещё больше.

— Людей? — переспросил он, — железом?

— Да. Чтобы не гнили, не умирали, — твёрдо ответила Кира, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладонь.

Он медленно сжал бересту в кулаке. Та хрустнула — резкий, короткий звук в раскалённой тишине кузни.

— Ты что, — проговорил он негромко, — не боишься?

— Чего?

— Да всего, — прошипел он, — огня… Сварога… людей… своего же слова.

— Я… — Кира запнулась, но не отвела взгляда, — я только хочу помочь.

— Помочь! — громко, зло рассмеялся он, бросив бересту в сторону. — Помочь железом! А, может, и души начнёшь подшивать, раз уж так ловко придумала?

— Коваль, прошу тебя…

— Молчи, — резко оборвал он, и голос стал жестче самого железа. — Молчи, пока язык не спалил… Ты хоть понимаешь, что просишь?

— Понимаю, — сказала она после короткой паузы. — Мне нужен инструмент. Маленький. Я покажу, как он работает.

Он шагнул к ней — тень закрыла пол, а от тела пахнуло жаром, потом, углем. Кожа на плечах блестела, будто в ней жили все огни этой кузни.

— Ты хочешь, чтоб я ковал не оружие, не плуг, а то, что пронзает плоть… Не для боя, а для твоих бабьих рук, — он говорил медленно, глядя на неё исподлобья, будто прикидывая — шутит ли она или действительно так нужна ей эта нелепая штука.

— Для жизни, — выдохнула Кира, с трудом удерживая взгляд на его загрубелых руках.

— Жизнь — не твоё дело, — отрезал он, голос его был глух, будто пропущен через уголь. — Тебе — трава, вода, слова… А железо — мужское. И если я дам тебе железо, оно к тебе привяжется. Огонь тоже. А огонь бабу не щадит.

— Я не боюсь, — глухо сказала она, и губы задрожали.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тепла, ни одобрения.

— Не боишься… — повторил с кривой ухмылкой. — Все так говорят. А потом бегут, оря, когда пламя лизнёт подол.

Кира уронила голову, плечи опали, но шаг назад не сделала.

— Коваль-батюшка, — выдохнула она едва слышно, — без этого я не смогу лечить… Люди умирают. Каждый день.

— Умирают, — просто кивнул он, словно подтверждая что-то давно известное. — Так им и положено. Так устроено.

— Нет, — твёрдо сказала Кира. — Так нельзя.

Он взял тяжёлый молот, медленно опёрся на рукоять, будто старик на посох — все движения его были спокойные, неторопливые, но в каждом угадывалась сила, которую нельзя повернуть вспять.

— Смотри, — сказал он, чуть кивнув на горн, — вот горн. Вот угли. Видишь?

— Вижу, — кивнула Кира.

— Это живое. Он ест воздух, дышит, жрёт металл… Если ты сунешь руку — обожжёт. Если я — слушается. А ты хочешь, чтоб я дал тебе его кусок. Чтоб ты делала с ним, что вздумается. А потом, когда огонь восстанет против тебя, кто виноват будет?

— Я, — сказала Кира, не отводя взгляда.

Он ухмыльнулся снова, но глаза у него были холодные, как сталь после воды.

— Не ты, — глухо сказал он, — я. Потому что я дал. А давший — отвечает.

Кира опустила руки, пальцы едва сжались, будто остыла даже кожа.

— Тогда я сделаю сама, — прошептала она, и слова потонули в шуме горна.

Он рассмеялся — громко, тяжело, будто стукнул молотом по пустой бочке.

— Сама? — повторил с усмешкой. — Ты и уголь-то толком разжечь не умеешь. Пальцы обожжёшь, как цыплёнок.

— Всё равно попробую, — ответила она, едва слышно.

Он шагнул ближе, навис над ней всем своим ростом, и от жара, пота и железа стало тесно, будто стены сдвинулись.

— А ты смелая, — сказал он, долго не отводя взгляда. — Глупая, но смелая.

— Мне всё равно, — бросила Кира, — если не попробую — они умрут.

Он замолчал, потёр ладонью шею. Голос стал вдруг глухим, будто из-под земли.

— Может, и умрут… Зато без твоего колдовства.

Он резко швырнул смятую бересту в угол, бумага прошуршала по глиняному полу.

— Убирайся, — сказал он, голос стал жёстким. — Пока сам не сковал тебе оковы.

Кира стояла секунду, глядя в пол, потом медленно кивнула.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что? — в голосе не было ни удивления, ни злобы.

— За ответ.

— Уходи, — повторил он, отворачиваясь к горну.

Она вышла, не оглядываясь. Дверь за её спиной скрипнула, осела, и сразу же вновь загудел, затрещал огонь, будто ничего не изменилось.

Снаружи пахло снегом — остро, как железо в зубах, и воздух резал щёки ледяным, пронзительным лезвием после чёрствого жара кузни.

Кира задержалась на пороге, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от страха, а от злого, тупого упрямства.

«Он прав, — подумала она, стоя между горячим мраком кузни и звёздным холодом двора, — но без огня мне не выжить».

Она подняла глаза на тонкую, чёрную струю дыма, что тянулась из трубы, и, сжав кулаки, прошептала:

— Тогда я возьму его сама.

Кира сидела у печи, в сгущённой темноте, где уже почти не жило тепло. Угли догорали, красный свет крутился на ладонях, освещая тонкие, исцарапанные пальцы, в тени которых угадывалось усталое упорство. Она медленно, чтобы не хрустнула доска, достала из-за кирпича тайник — завернутый в тряпицу свёрток. Серебряная цепочка блеснула, едва уловимым светом скользнула по коже. На крохотном кулоне-сердце была выбита надпись — тусклая, почти невидимая.

— Моя девочка… — прошептала Кира, едва касаясь губами металла.

Она поднесла цепочку к лицу, вдохнула в себя этот старый, густой запах: немного пыли, чуточку кожи, едва заметная сладость чего-то когда-то родного. На мгновение показалось — время пошло вспять, и в этой избе стало светлее.

— Прости… — сказала она шёпотом, по-прежнему сжимая цепочку так, что пальцы побелели. — Прости, мама.

В дверях скрипнула доска, и от этого звука по спине пробежал холод.

— Ты чего не спишь? — раздался в тишине хриплый, будто прожжённый дымом голос.

Кира вздрогнула, быстро убрала кулон в кулак. В проёме стоял Сновид, силуэт расплывался на фоне синеватого ночного снега за дверью, и в темноте он казался ещё больше.

— Я… — она запнулась, подбирая слова, и только через несколько секунд выдавила: — Я пришла за… за огнём.

— Ночью? — он прищурился, подступая чуть ближе, — Ты что, ведьма, что ли?

— Нет… — выдохнула Кира, глядя в сторону. — Просто… мне нужно кое-что переплавить.

— Переплавить, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А чего же ты вчера не сказала?

— Ты бы не дал, — твёрдо ответила Кира, не убирая руки с кулона.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул в полумраке.

— Верно, — согласился Сновид.

— Это моё, — торопливо бросила она, сжав ладонь до хруста. — Моё, никому не наврежу.

Он шагнул ближе, опустил глаза к её рукам. Долго, не мигая, разглядывал цепочку, будто взвешивал не вещь, а то, что стоит за ней.

— Серебро, — сказал он, протягивая руку к цепочке, словно собирался проверить её настоящесть пальцами. — Богатая, значит. Откуда? Украла?

— Нет, — выдохнула Кира, упрямо стискивая кулон, — это… от матери.

— От матери, — он повторил, будто слово было чужим, жёстким. — И хочешь её в горн бросить?

— Хочу из неё сделать иглу.

Он хмыкнул, пожал плечами — широкими, в саже, с ожогами, будто и не было на свете ничего важнее.

— Опять про свои иглы… Не надоело?

— Надоело, — тихо сказала Кира, — но без них люди умирают.

— Люди умирают потому, что время пришло. Не из-за игл твоих, — бросил он, глядя мимо неё, будто за стену.

— Нет, — перебила Кира, — из-за грязи, гноя, холода…

— Из-за греха, — отрезал он с нажимом, будто ставя точку.

— Из-за микробов, — вдруг вырвалось у неё.

Он нахмурился, в лице стало что-то настороженное, тёмное.

— Из-за чего?

— Неважно… Просто… — она сжала цепочку до боли, — я всё равно это сделаю.

— В моём горне не будешь, — сказал он, и голос его стал жёстким, как железо на морозе. — Женщине сюда нельзя.

— Тогда я сама, — ответила Кира, и в голосе вдруг прозвучало что-то упрямое, не по возрасту твёрдое.

— Сама? — переспросил он, хмыкнув. — Ну, иди… Посмотрим, сколько продержишься.

Он отступил, махнул рукой, пропуская её вперёд. Тень от его фигуры легла на горн.

Кира шагнула ближе, к самому очагу. Воздух сразу стал густым, тяжёлым, будто надела мокрый плащ. Она потянула мехи — воздух зашипел, пламя вспыхнуло, ударило жаром в лицо, и глаза тут же заслезились, но она не отступила, только моргнула, замирая перед этим живым огнём.

— Вот дура, — буркнул Сновид, не отрывая глаз от пламени. — Не так, не спеши. Мех держи ровно, понялa?

— Так? — Кира послушно замедлила движение, будто боялась нарушить дыхание самого горна.

— Нет, вот так, — он протянул руку, показал, как тянуть плавно, размеренно, чтобы воздух не выбивал искры, не швырял жар в лицо. — Не дёргай, плавно, слышишь? И не стой так близко, сожжёт.

Она послушно отступила, кожа на щеках пылала, сердце билось быстро и громко, будто заглушая шум огня.

— Куда кидать? — спросила вдруг, перехватив цепочку двумя пальцами.

— Что кидать? — он чуть обернулся.

— Цепочку, — уточнила Кира, глядя ему прямо в глаза.

— Ха, — он рассмеялся, коротко, даже зло. — В огонь-то? Самое святое?

— Она всё равно не вернётся, — едва слышно сказала Кира, — а из неё хоть польза будет.

Он замолчал, глядя на неё пристально, как будто впервые увидел не просто упрямство, а что-то ещё, что-то невидимое.

— Делай, — наконец отрывисто сказал. — Твоя ведь.

Кира осторожно бросила цепочку в глиняный тигель. Серебро на секунду вспыхнуло белым светом, словно вернулось к жизни, потом тут же потемнело, схоронилось в жаре.

— Не трогай пока, — сказал Сновид, глухо. — Пусть прожарится.

— Она… плавится? — спросила Кира, не сводя глаз с тигля.

— Ещё нет. Поддуй сильнее.

Она снова вцепилась в ручки мехов, потянула ровно, стараясь дышать через раз — воздух свистел, огонь ревел и плясал, пот бежал по вискам, оставляя солёные дорожки.

— Теперь смотри, — сказал он, наклонившись рядом, — когда засверкает — вылей быстро, пока не застыло.

Кира кивнула. Руки дрожали так сильно, что казалось — сейчас уронит мех или опрокинет весь тигель, но она сжала пальцы крепче, не позволяя себе ни единого лишнего движения.

— Смотри внимательней, — негромко сказал он, не спуская глаз с огня. — Серебро любит глаза. Кто моргнёт — того оно не слушается.

Кира вся вытянулась вперёд, будто её тянуло внутрь самого тигля. Металл вдруг зашевелился, словно живое существо: то вспухал, то оседал, в черноте пробегали светлые полосы, и вот — серебро стало жёлтым, даже белым, будто поймало в себя утренний свет.

— Всё, — сказал он, — лей.

Она с трудом подняла тигель обеими руками, осторожно наклонила над формой. Серебро вытекло тягучей, вязкой слезой, блестящей и ровной, и лёгло в две маленьких выемки: одна — под тонкую иглу, другая — под пинцет с зазубринами.

— Не дыши, — сказал Сновид, шагнув ближе, — пусть ляжет.

Они оба застыли, и только треск углей и гудение воздуха тянулись между ними нитями.

— Всё, — спустя минуту сказал он. — Готово.

Кира аккуратно поставила тигель на край стола. В форме, в самом дне, блестело матовое, плотное серебро — почти белое, с рваными краями.

— Дай сюда, — коротко бросил он, взял длинные щипцы, вытащил заготовки, перевернул в ладони. — Кривые, конечно. Но острые.

— Мне не красота нужна, — тихо ответила Кира, не отрывая взгляда от остывающих кусочков.

— Знаю, — кивнул он, — но и это — не игрушка. Теперь держи аккуратно.

Он протянул ей иглу. Кира взяла её, металл был горячий, как язык огня, но она не дрогнула, сжала пальцами.

— Смотри, — снова заговорил Сновид, — серебро живое. Оно слушает руки. Если дрожишь — не подчинится.

— Я не дрожу, — сказала Кира, упрямо глядя на него.

— Дрожишь, — спокойно ответил он, — и правильно. Так легче помнить цену.

Она опустила взгляд, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, — не только от жара, но и от того, что теперь у неё в руках было не просто серебро, а вся её память, её страх и её последняя надежда.

— Спасибо, — выдохнула Кира, глядя на свои обожжённые пальцы.

— Не мне, — коротко отмахнулся он, бросая взгляд в сторону горна. — Огоню.

— Тогда… ему, — чуть слышно сказала она, не разжимая ладонь.

Он задержал на ней взгляд, долго, будто что-то соображая, а потом вдруг хрипло усмехнулся, морщины на лице потемнели от тени.

— А ты всё-таки ведьма, — сказал он, чуть склоняя голову. — Только не злая.

— Я просто врач, — сказала Кира. — Или была.

Он пожал плечами, широкими, словно доски на крыше.

— Всё одно, — ответил он. — Кто лечит — тот с огнём дружит.

Она кивнула, быстро, не поднимая глаз.

— Больше не приду, — прошептала, — обещаю.

— Придёшь, — твёрдо ответил Сновид. — Когда снова не останется выхода.

Кира промолчала, только сжала свёрток крепче.

Она вышла из кузни, дверь захлопнулась за её спиной тяжёлым, пустым звуком. Воздух резанул по щекам, в груди — то ли облегчение, то ли злой мороз. В руках — свёрток с иглой и пинцетом, ещё тёплый, будто унесённый из чужого сна.

Она остановилась под навесом, посмотрела на эти вещи: металл мерцал в темноте, не ярко — тускло, словно собирался исчезнуть, если перестать смотреть.

«Теперь у меня ничего нет», — промелькнула в голове мысль, чужая, как слова умершего.

А потом она добавила для себя: «Кроме этого».

Она повернулась к избе, шагнула по снегу, сжимая в ладони новую, кривую, но настоящую серебряную иглу — такую, какой ещё не держала ни одна рука на этой земле.

Глава 9. Уроки Велены

Снег ещё цеплялся за крыши, но вся деревня уже дымила: из труб тащился сизый столбами, из выгребных ям выползал тяжёлый смрад, даже изо ртов валил пар — густой, как у старого вола. Дым клубился по улицам, лип к лицам, к рукавам, затекал за шиворот. В нём всё слышалось глухо, будто кто-то накрыл деревню ватой, и слова стали вязкими, невнятными, а глаза щипало, как от слёз.

Кира шагала медленно, держа корзину у бедра. По сторонам не смотрела, но чувствовала — за ней следят. Не в упор, нет: краем глаза, украдкой, будто боялись встретиться взглядом, словно он мог передать что-то запретное. На повороте у колодца, прямо на обледенелом бревне, сидела Велена — закутанная, низкая, с руками, похожими на корни.

— А вот и она, — проговорила старая, не поднимая головы, будто говорила самой земле. — Носит воду, а не крестится.

Мимо проходила женщина с полными вёдрами. Она остановилась, переминалась с ноги на ногу, глядя на Киру и Велёну попеременно.

— А что ж креститься? — спросила нерешительно. — Вода ведь чистая…

— Чистая? — Велена резко подняла голову, её глаза блеснули, как лезвие. — Она ж воду мертвую делает! Кипятит, чтоб дух из реки ушёл. А потом лечит ею — пустой водой.

Женщина нахмурилась, сбилась с мысли.

— Да я ж сама видела, — неуверенно сказала она, — как у Гладышкина малого рана зажила. Она мазь дала — и всё, струп лёг.

— Лёг-то лёг, — оборвала Велена, в голосе зазвенела злость, — а дух где теперь? В ней, вот где! — Она ткнула костлявым пальцем в сторону Киры. — Забрала, чтоб потом отдать кому захочет!

Кира остановилась посреди улицы, чувствуя, как взгляд старой прожигает сквозь всю толщу дыма, снега, холода. В ушах стало пусто, как в яме: всё вокруг замедлилось, голоса стали глухими, а лица — закрытыми.

— Не надо так, — сказала Кира едва слышно, голос едва вырвался сквозь стылый дым. — Я же помогала… Люди живы остались.

— Кто просил тебя помогать? — сразу резко отозвалась Велена, глаза её блестели остро, как осколки. — Кто звал? Тебя кто крестил? Никто. Без имени, без рода пришла, а теперь — лечит. А кто людей без молитвы лечит, тот с тьмой водится.

— Я не с тьмой, — твёрдо сказала Кира, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я училась…

— Училась! — презрительно фыркнула старая, — где это, скажи, учат — душу через серебро пришивать?

— Это не душа… Это просто… металл чистый. Он убивает заразу, — выдохнула Кира, и в голосе появилась усталость.

— Вот! — Велена резко взмахнула рукой, обвела всех взглядом. — Слышали? Убивает! Прямо говорит! Металл у неё живое убивает!

У колодца зашептались, женщины переглядывались исподлобья, а двое прижали к себе вёдра, будто защищая.

— Да я не так… — попыталась объяснить Кира, но слова путались, будто мешала холодная вода в груди. — Это не живое, не люди… микробы…

— Микро… что? — переспросила одна, морщась, будто от слова скрипели зубы.

— Маленькие… то, что глазом не видно. Из-за них болезни…

— Мелкие бесы, — кивнула Велена с победной злостью. — Вот и говорю — с тьмой водится!

Кира шагнула ближе, слова всё ещё были в горле, будто их держала чужая рука.

— Послушайте… я не враг вам. Я лечу вас — бесплатно. Вы же видели… Я…

— Бесплатно, — перебила Велена, усмехнувшись, и уголки рта у неё ушли вниз, — за просто так? Только черти просто так делают. Люди — за труд.

— Я не чёрт, — глухо выговорила Кира, чувствуя, как лицо горит от злости и обиды.

— Не чёрт, говоришь? — перекликнулась Велена, — а откуда пришла? Ни с кем не родня, слов не знает, по ночам где шляется — никто не видел!

Кира сжала пальцы на ручке корзины так, что побелели костяшки. Дым стелился по земле, будто хотел закрыть её от этих глаз, от этих слов.

— Я только хожу в лес, — сказала Кира, не сводя глаз с Велены. — За травами.

— Ага, — отозвалась одна из женщин, косо глядя на неё, — и с кем там, в лесу, разговариваешь?

— Ни с кем, — коротко бросила Кира.

— С деревьями, может? С ветром? — фыркнула Велена, хрипло смеясь, будто всё это давно надоело.

— Замолчи, — выдохнула Кира, вдруг чувствуя, как руки трясутся.

— Что, страшно стало? — хмыкнула старая, не глядя ей в лицо. — А ты думала, людей пугаешь, а тебя не тронут?

Кира подошла ближе, встала напротив — почти вплотную, чтобы их разделяли только холод и дыхание.

— Велена, — глухо сказала она, — ты ведь тоже лечишь. Ты знаешь, каково это — когда человек умирает у тебя на руках.

— Знаю, — коротко кивнула та, и глаза её стали совсем чёрными. — И знаю: не всякого спасать можно. Есть смерть своя, а есть — от лукавого. Ты — от второго.

— Неправда, — выдохнула Кира.

— Правда, — вмешалась женщина с ведром, — ты ведь воду кипятишь. Я сама видела. Молишься хоть?

— Я… по-своему, — сказала Кира, опустив глаза.

— Вот, — подхватила Велена. — Без молитвы. А потом жалуются: молоко пропадает, куры дохнут. Всё она.

Кира сделала шаг назад, ощущая, как нарастают шёпоты вокруг.

— Да вы с ума сошли, — глухо сказала она. — Куры дохнут, потому что холод, потому что гниль, а не из-за меня!

— А ты откуда знаешь? — выкрикнула Велена, в голосе дрожала ярость. — Откуда? У нас тут не учили. Ты сама сказала — издалека. Может, оттуда, где мёртвые ходят!

— Я живая, — прошептала Кира, но голос дрогнул.

— Пока, — прошептала старая, и шёпот её прокатился по кругу, как тень. — Пока не вернут, откуда пришла.

Кира хотела что-то возразить, но тут за спиной хлопнула дверь, скрипнул снег, и в этот тяжёлый миг из избы вышел Радко. Он прислонился к косяку, в глазах — усталость, на лице — суровая тень.

— Что опять тут? — спросил Радко, голос у него был хриплый, будто за ночь успел состариться.

— Да твоя ведьма воду порчу наводит, — склонилась к нему Велена, кивая на Киру. — Ты гляди, Радко, скоро и дом твой сгорит, и вся скотина передохнет.

Он посмотрел на Киру устало, с долгой печалью, которую не скрывали ни складки у глаз, ни опущенные плечи.

— Ты б, девка, помолчала, — сказал он, не поднимая головы. — Люди и так злые.

— Радко, — начала она, — я же не…

— Не надо, — глухо перебил он, не давая договорить. — Не я один тут живу. У меня дети, скотина. Мне тишина нужна, а не слухи.

— То есть ты тоже?.. — голос у неё дрогнул.

Он тяжело вздохнул, будто этот разговор был не первый раз в жизни.

— Я никому зла не желаю, — сказал он медленно. — Но ты сама видишь — людям страшно.

— Им страшно, потому что ты молчишь, — бросила Кира, сжимая пальцы до боли. — Потому что никто не говорит им, что…

— Что? — резко перебил Радко. — Что ты умнее всех? Что все тут дураки, а ты одна знаешь?

— Нет… Просто… я знаю, как спасти.

— А они не хотят спасаться, — отрезал он, обводя взглядом хмурые лица. — Им надо, чтоб всё было по-старому.

— А тебе? — спросила Кира, почти шёпотом.

— А мне жить надо, — буркнул он, отворачиваясь. — Без беды.

Он шагнул к избе, не оборачиваясь, дверь захлопнулась за ним с тяжёлым звуком.

Кира осталась стоять, не в силах двинуться с места. Люди расходились по домам, переговариваясь шёпотом, будто оставляя за ней не просто дорогу, а пустое место. Велена поднялась с лавки, с трудом опираясь на сучковатую палку, и бросила напоследок косой взгляд — не то с жалостью, не то с победой.

— Я тебя предупреждала, — сказала Велена, не приближаясь, только смотря из-под лба. — Здесь не место таким, как ты.

— Таких, как я… — переспросила Кира, в голосе стылая усталость. — Которые лечат?

— Которые лезут, куда не звали, — резко, почти с нажимом бросила старая, словно проклинала.

Повернулась, не оглядываясь, пошла к своей избе, шаркая тяжёлыми ногами по утрамбованному снегу. За ней тащилась длинная тень, растворяясь в сизом дыму.

Кира осталась посреди улицы — одинокая, как деревянный столб на краю деревни. Дым заволакивал всё: дома, небо, даже звук. Собаки на окраине вдруг завыли, протяжно и глухо, будто подхватили чужую беду и теперь выли за всех, кто не может закричать.

Кира медленно пошла к дому, снег скрипел под сапогами, словно напоминая о каждом шаге, каждом слове, каждом взгляде.

«Теперь я и правда одна», — пронеслось в голове, и эта мысль была горькой, как ржавый нож.

Но вдруг в памяти прозвучало другое — твёрдое, как стежок по новой ткани:

«Пока не умерли — буду лечить».

И она крепче сжала корзину, ускорила шаг, чувствуя, как тепло серебряной иглы в кармане напоминает: даже одна — не значит сломлена.

Дождь лил стеной, не разбирая ни времени, ни жалости: огромные, тяжёлые капли барабанили по крыше, стекали по стенам, ползли по щекам, как слёзы, которых уже не осталось. Кира только открыла дверь, как увидела — прямо под ливнем, не заботясь ни о плаще, ни о холоде, стоит Велена. Вода текла по седым спутанным волосам, по лицу, оставляя чёрные полосы на впалых щеках. Старая стояла на коленях, в грязи, не замечая ни холода, ни боли.

— Встаньте, — сказала Кира тихо, но та будто не слышала, осталась в грязи, сгорбившись, как в молитве.

— Спаси, — выдохнула старая, и голос её был сиплый, сломанный, словно ливень отнял у неё все слова. — Спаси внука.

— Кто? — Кира наклонилась, всматриваясь в лицо, в котором уже не было ничего, кроме страха.

— Добрыня… мой, — прохрипела Велена, закашлялась так, что согнулась, будто ударили в грудь. — Всё отдам. Всё, что хочешь… Только иди…

Кира стояла, не зная, что сказать. В груди сжалось что-то холодное и тяжёлое.

— Он… сильно? — спросила она, уже зная ответ.

— Кость наружу… Гной… Жар… Не дышит почти… Я — всё делала, всё… а он…

— Встаньте, — повторила Кира. — Покажите дорогу.

Они шли через деревню молча. Грязь липла к подолу, дождь хлестал по спине, сбивал дыхание — казалось, сам воздух превращается в воду. Дверь в избе Велены скрипнула, внутри было душно, словно сюда впустили само пекло, и сырость смешалась с горечью полыни, с запахом гнили, с чем-то прелым, тяжёлым.

На лавке лежал мальчишка — неподвижный, с мраморно-белой кожей, губы посерели, дыхание прерывистое и слабое. Из распухшей руки торчала белая кость, вокруг — мазь, намазанная как попало, вперемешку с навозом и кровью. В комнате было так тихо, что слышно, как стучит дождь за окном и капает с Веленыной юбки прямо на пол.

— Не трогай, — тут же выкрикнула Велена, вскидывая худые руки, словно могла защитить мальчика одним лишь страхом. — Не трогай, ещё хуже сделаешь!

— Уйдите от стола, — спокойно сказала Кира, и голос у неё был твёрдый, как раскалённое железо. — Мне нужно место.

— Что ты делаешь? — зашипела старая, заметив, как Кира достала из сумки маленький котелок. — Не кипяти! Убьёшь воду!

— Она грязная, — твёрдо ответила Кира, уже наливая воду. — Без кипятка умрёт.

— Бог даст, — прошептала Велена, её губы дрожали, а взгляд метался между мальчиком и Кирой.

— Бог тут ни при чём, — отрезала Кира, и в глазах её была решимость, от которой у старухи перехватило дыхание.

Велена схватила Киру за рукав с такой силой, будто в последний раз цеплялась за живое.

— Не смей! Это святотатство! — голос её был сломан, в нём трещали и злость, и страх.

— Если не дашь — он умрёт у тебя на глазах, — жёстко сказала Кира, не отводя взгляда.

На секунду комната замерла. Даже дождь, казалось, стих, чтобы услышать, что будет дальше. Мальчишка на лавке застонал — жалобно, тихо, но этот звук разбил тишину, как треснувший глиняный кувшин.

— Добрыня, слышишь? — бросилась к нему Велена, дрожа, прижимая его ладони к своей груди. — Потерпи, дитя. Бабка рядом.

— Отойдите, — сказала Кира, вырывая рукав, в голосе ни одной лишней ноты. — Я не смогу, если будете мешать.

Старая медленно отступила, осела у стены, в глазах — отчаяние и надежда, в руках — молитва и немая мольба. Всё пространство будто сузилось до одного стола, где решалась судьба мальчишки и веры самой Велены.

— Только не кипяти… — прошептала Велена, почти жалобно, и в этом голосе вдруг прорезалась не сила, а обида, беспомощность. — Не убивай огнём…

Кира не ответила, только молча подложила дров, щёлкнула лучиной, зажгла. Пламя быстро взяло воду — она зашипела, забулькала в котелке, бросая на потолок тени.

— Что ты туда кидаешь? — настороженно спросила Велена, едва услыхав сухой хруст над водой.

— Золу. Щёлочь. Это чистит, — коротко бросила Кира, отмеряя на глаз пригоршню.

— Щёлочь? Это же яд! — завопила старая, вскочив, как ужаленная. — Хочешь сжечь мальца!

— Хочу вымыть грязь, — резко ответила Кира, уже почти не сдерживаясь. — Уйдите, прошу, не мешайте.

— Не уйду! — рявкнула Велена, в глазах — слёзы, злость и страх, все намешано. — Не дам губить!

— Тогда держите, — твёрдо сказала Кира, подавая ей взгляд, — держите его за плечи, если боитесь, что сбежит.

— Он не сбежит, он без сознания! — голос сорвался на хрип.

— Тем более, — отрезала Кира, подступая ближе.

Она достала нож — простой, с тупым лезвием, не опасный, только усталый. Обтерла о тряпку, обдала кипятком, на секунду задержалась, всматриваясь в своё отражение на металле. Велена завыла, бросившись к столу.

— Не трогай его железом!

— Молчи! — скомандовала Кира, и в комнате будто что-то лопнуло.

Руками быстро распорола грязную тряпку на руке Добрыни. Гной хлынул — густой, тягучий, с таким запахом, что в глазах зажгло, как от дыма. Мальчишка вскрикнул, дернулся, выгнулся дугой, лицо побледнело, губы посинели.

— Потерпи, потерпи, милый… — залепетала Велена, прижимаясь к мальчику, словно могла взять его боль на себя.

— Тряпку, — бросила Кира, не оборачиваясь.

— Какую? — руки старой дрожали, она металась взглядом по комнате.

— Любую!

Велена схватила клок холстины, протянула — пальцы вцепились в ткань, будто боялась, что Кира отнимет и это.

Кира окунула тряпку в кипяток, быстро отжала, прижала к ране — пар сразу поднялся, запах щёлочи смешался с гноем, с потом, с сыростью. Мальчишка дёрнулся, тело выгнулось.

— Не горячее! — завопила Велена, задыхаясь, — не мучь его!

— Лучше так, чем гнить, — ответила Кира, не отводя взгляда от раны.

— Убиваешь… — выдохнула старая, и голос её был совсем слабый, хриплый.

— Спасаю, — отрезала Кира, сжав губы.

— Убиваешь…

— Заткнись! — вдруг выкрикнула Кира, в глазах полыхнула злость и усталость.

Мальчишка снова застонал, скрипел зубами, воздух свистел в его груди. Кира держала его руку, вытирала слой за слоем — пока не стала видна настоящая кожа, бледная, под гноем и грязью. Кость торчала — белая, как нож, обнажённая, беззащитная, и от этого зрелища даже у Кира засосало под ложечкой.

— Нужна чистая тряпка, — сказала Кира, не отрывая взгляда от мальчишки.

— У меня нет чистой… — выдохнула Велена, растерянно оглядываясь, будто везде искала ответ.

— Тогда снимите рубаху, — твёрдо сказала Кира.

— Что? — старая даже отступила на шаг, будто не расслышала.

— Снимите. Сейчас, — голос у Киры не дрогнул, ни на миг.

Велена моргнула, и в этот миг в глазах мелькнул страх — тот, что всегда прячется за упрямством. Потом, тяжело дыша, дрожащими руками потянула за ворот, стянула рубаху, отдавая её, как последнее.

— Ты ведь ведьма, — прошептала она, голос почти исчез.

— Может, — коротко сказала Кира. — Но твой внук жить будет.

Она затянула повязку на руке мальчишки, потом вытащила свою серебряную иглу. Луч от лампы скользнул по металлу, и Велена вздрогнула.

— Что это? — голос её был почти детским.

— Игла, — спокойно сказала Кира.

— Серебро… Серебром нельзя! Оно душу притягивает! — в отчаянии выкрикнула Велена.

— Оно убивает заразу, — жёстко бросила Кира, заправляя нить.

— Ты уже убила! — сорвалась та на визг. — Всё живое убила — в воде, в руке, в доме!

Кира не слушала. Руки дрожали, но двигались точно: она ловко провела иглу сквозь края раны, сшивая плоть, будто всю жизнь только это и делала. В комнате, пропитанной дождём, потом и страхом, всё стихло, остался только негромкий шелест серебра, скользящего по живой, но изломанной жизни.

— Подержите лампу, — спокойно сказала Кира, чувствуя, как слабеют пальцы.

— Я не буду смотреть, — выдавила Велена, отступая к стене, глаза её были огромны и пусты.

— Тогда молчите, — твёрдо бросила Кира, больше не глядя в её сторону.

За каждым проколом иглы — крик, сдавленный, почти звериный. Каждый узел — как хрип Велены, что стояла, прижав ладони к груди, будто молилась, но слов не находила. В избе клубился запах крови, тяжёлого дыма, горькой полыни. Всё было вперемешку: страх, надежда, ужас и усталость.

Когда Кира закончила, руки свело судорогой — так крепко она держала иглу, так долго не позволяла себе дрожать. Она вытерла со лба пот, склонилась над швом: получился ровный, чистый, как в учебнике.

— Всё, — выдохнула она, убирая иглу, — теперь только ждать.

Велена стояла у стены, прижимая дрожащие ладони к груди, словно оберегая сердце от удара.

— Что ты с ним сделала? — прошептала она.

— Зашила, — ответила Кира, устало, голос чуть треснул.

— Душу пришила… — шептала старая, — или вынула…

Кира подняла глаза, в которых отражался весь этот долгий, тяжёлый вечер.

— Вы хотите знать правду? — спросила она, очень тихо. — Я просто остановила кровь.

— Лжёшь. Это не кровь, это жизнь, — в голосе Велены дрожала ненависть, обида и почти признание.

— Пусть будет жизнь, — сказала Кира, — я её остановила, а потом пустила дальше.

Они замерли, глядя друг на друга через всю эту ночь, как через пропасть. И вдруг мальчишка на лавке зашевелился, дыхание стало чаще, губы дрогнули.

— Добрыня… — шепнула Велена, бросившись к нему, — слышишь, милый?..

Он приоткрыл глаза. Они были мутные, тусклые, но живые, тёплые — как вода, что только-только не замёрзла.

— Бабка…

— Тише, дитя, тише… — Велена опустилась рядом, слёзы текли по щекам, слова рвались без звука. — Тихо, мой ты… живой…

Она повернулась к Кире. Лицо у неё было перекошено, растеряно: в этом взгляде были и страх, и благодарность, и что-то невыносимо человеческое, что всегда приходит только после настоящей беды.

— Что ты… сделала… — голос у Велены дрожал, будто в нём застряли сразу и страх, и надежда.

— Жить будет, — просто сказала Кира, не опуская взгляда, не оправдываясь.

Велена долго смотрела на неё, морщинистое лицо стянуто болью, растерянностью, чем-то почти детским. Потом вдруг осела прямо в солому, так что шуршание травы заглушило остатки слов.

— Учись, чужачка, — выдохнула она, тяжело дыша. — Или сгинешь.

— Я и так учусь, — тихо ответила Кира, опуская серебряную иглу в котелок с кипятком.

— И я буду, — сказала старая после долгой паузы, не вставая с пола. — Потому что смерть — сильнее нас обеих.

Кира кивнула, взглянула в сторону Добрыни: мальчишка дышал чуть слышно, но ровно, веки дрожали, будто он слышал их.

— Тогда не мешай мне больше, — сказала Кира, глядя на Велену через всю эту ночь.

— Не мешать не выйдет, — чуть криво усмехнулась та, — люди не простят.

— Я не ради них, — бросила Кира, устало, но твёрдо.

— Знаю, — вздохнула Велена, — потому и живёшь пока.

Они обе замолчали. В избе слышалось только редкое дыхание Добрыни, слабое, но живое, как весенний ветер после долгой зимы.

Снаружи дождь стихал, но с крыши всё ещё стекали тяжёлые, одинокие капли — будто кто-то невидимый плакал за стеной, прощаясь с чем-то важным и прежним.

Луна висела низко, словно зацепилась за верхушки деревьев, разливая холодный свет по снегу. Ветки скрипели, будто ворчали от старости, снег шуршал под ногами, прилипал к сапогам, и каждый шаг отзывался в тишине леса. Велена шла впереди, хромала, но шаг у неё был упрямый, с тем мрачным достоинством, которое бывает у людей, привыкших спорить с болью.

Кира следовала за ней, обеими руками сжимая глиняный горшок, на котором отпечатались пальцы, и кусок ткани — старую, потёртую, но чистую.

— Не отставай, — бросила Велена через плечо, не останавливаясь. — Тут место, где духи слушают. Кто сзади плетётся — того не слышат.

— Мне не духи нужны, — буркнула Кира, оглядываясь по сторонам. — Мне нужен корень.

— Корень тоже слушает. Не каждый даст себя взять, — отозвалась старая, ни на миг не сбавляя шаг.

Кира закатила глаза, но промолчала, боясь вспугнуть тишину.

— Вот, — вдруг остановилась Велена, ткнула костлявым пальцем в сторону заросшего склона. — Здесь змеиный растёт. Под камнем, видишь?

— Это чистотел, — сказала Кира, присев на корточки, всматриваясь в узор корней. — Не то.

— Я говорю — змеиный. А ты всё своим — чистотел… Слово чужое, как и ты.

— Это одно и то же, — упрямо ответила Кира, аккуратно раздвигая снег у корня.

— Не одно, — отрезала Велена, — этот — от сглаза, а твой — от чего?

— От воспаления, — спокойно сказала Кира.

— Ну вот, — устало вздохнула старая, — опять ты за своё. Всё у тебя воспаление, да грязь, да руки мыть. А без слова трава мертва.

Кира достала нож, медленно, почти с уважением поддела корень, вытянула его из земли, смахнула с него снег и землю, аккуратно уложила в горшок. Луна блестела на лезвии, и вся эта сцена была похожа на что-то древнее, между сном и явью.

— Вот он. Сухой, — Кира подняла корень, встряхнула землю. — Его варить нужно.

— Не кипятить! — сразу резко перебила Велена, будто от одного слова её скрутило. — Вода умрёт.

— Не умрёт, — устало выдохнула Кира, не споря уже, а просто говоря то, что знала наизусть. — Просто закипит. Так нужно.

— А я говорю — нельзя. Если варишь — дух уходит, — не унималась старая, будто сама спорила не с Кирой, а с памятью.

— Зато микробы уходят, — коротко бросила Кира, перекладывая корень в горшок.

— Кто? — переспросила Велена, подозрительно щурясь.

— Мелкие твари. Грязь живая, — пояснила Кира.

— Ох, — Велена сплюнула в снег, — ты всё это придумала, чтоб не молиться.

— Я не молюсь, потому что это не помогает, — спокойно сказала Кира, опуская глаза.

— А я молюсь — и живу, — сказала старая с вызовом. — И внук жив.

Кира посмотрела на неё через плечо, глаза усталые, но твёрдые.

— Жив потому, что я его зашила, — тихо произнесла.

— А кто тебя послал тогда? — неожиданно мягко спросила Велена. — Может, и не я молилась, а кто-то услышал.

— Никто меня не посылал, — покачала головой Кира. — Я просто знала, что делать.

— Вот и делай, — проворчала Велена, тяжело опускаясь на корточки, — только не учи меня жить.

— Я не учу, — выдохнула Кира. — Я показываю, как не умирать.

Старая усмехнулась, беззубо, с неожиданной, почти доброй теплотой. Глаза её блеснули в лунном свете — то ли от влаги, то ли оттого, что эта ночь стала первой, когда они не были врагами.

— И это говоришь ты, что сама как тень ходишь, — пробурчала Велена, не оборачиваясь, но явно слушая каждый звук за спиной.

Кира не ответила. Только губы чуть дрогнули, но слова остались внутри.

— Ладно, — выдохнула старая, словно махнув рукой на все споры. — Смотри. Воду кипятим, потом кладём тряпку. Видишь — пузырится? Значит, чистая.

— А слово где? — спросила Велена, косо глянув.

— Какое слово?

— Чтобы тряпка не сгнила. Надо сказать, — в голосе звучало то ли предупреждение, то ли забота.

— Ничего не нужно говорить, — Кира упрямо мотнула головой.

— Тогда гниль вернётся, — твёрдо сказала старая. — Проверено.

— Проверено опытом или страхом?

— Тем и другим, — коротко ответила Велена.

Они замолчали. Ветер раскачивал деревья над головой, снег падал на капюшон Киры, стягивая ткань к вискам. Всё вокруг было белым, чёрным и тёплым только у самой земли.

— Теперь ты, — кивнула Кира, вглядываясь в лесную тьму. — Покажи, где твой багульник.

Велена пошла дальше, хромая, но уверенно.

— Тут, за кочкой. Только не трогай руками.

— Почему?

— Горький. Надо слово сказать, — упрямо повторила старая.

— Опять слово…

— Без слова трава мертва, — напомнила Велена. — Я тебе говорила.

— А без чистоты — гниёт, — тихо добавила Кира.

— Вот потому мы и вместе, — буркнула Велена, не оборачиваясь. — Ты моё слово, я твоя чистота.

Кира усмехнулась, неожиданно легко и просто, как будто в этой ночи действительно стало на одну тень меньше.

— Это не союз. Это… обмен, — тихо сказала Кира, опуская взгляд на корни в ладонях.

— Разведка, — поправила старая, зыркнув вбок. — Я тебя слушаю, чтоб знать, откуда твоя сила.

— А я тебя — чтоб понять, почему ты ещё жива, — парировала Кира.

— Вот видишь, — Велена поддела багульник ножом, аккуратно положила его в горшок рядом с остальными травами, — у каждой своя правда.

— Правда одна, — возразила Кира, — просто ты её боишься.

— А ты — не веришь, — упрямо сказала старая.

Кира опустилась рядом, стала мыть корень багульника в снегу, руки замёрзли, но она не обращала внимания.

— Ты хоть поняла, зачем кипятить? — спросила, скосив взгляд.

— Чтобы вода злилась, — ответила Велена, не моргнув. — Тогда духи бегут.

— Чтобы грязь умерла, — мягко поправила Кира.

— А духи? — упрямо вскинула брови Велена.

— Их нет, — сказала Кира.

— Есть, — твёрдо отозвалась старая, — я их слышу.

— Это ты слышишь себя, — тихо ответила Кира.

— А ты — тишину. И думаешь, что это истина.

Они замолчали: в лесу зашуршал снег, по ветвям пробежал ветер, где-то вдалеке хрустнула ветка.

— Ты хоть заговаривай по-своему, — вздохнула Кира, — но кипяти. И руки мой.

— Мою, мою, — буркнула Велена, отряхивая ладони. — А потом молитву читаю, чтоб смыть твою силу.

— И помогает? — спросила Кира.

— Помогает не сойти с ума, — честно ответила старая.

Кира кивнула, опуская корни в горшок, и в этот момент ей показалось, что между ними теперь есть что-то — не союз, не мир, а тишина, в которой каждая слушает только свою правду.

— Тогда пусть, — коротко сказала Кира, принимая это простое равнодушие.

— А ты? — спросила Велена, не глядя, но слушая в пол-уха. — Молишься своим?

— Нет, — ответила Кира, не задумываясь.

— И не боишься?

— Бояться некогда, — сказала она, в голосе прозвучала лёгкая усмешка.

— Вот потому ты и молодая, — вздохнула старая, — думаешь, время бесконечное. А оно, как эта вода: остынет — и всё.

Кира посмотрела на тонкий пар, поднимавшийся от котелка, на дрожащий отблеск луны в снежной корке.

— Если остынет — можно согреть снова.

— Нет, — покачала головой Велена, — второй раз уже не то.

Они замолчали. Вдалеке, в глухой стороне леса, завыл волк — тянуто, жалобно, так, что мороз пробежал по спине.

— Пойдём, — сказала Кира, прижимая горшок к груди. — Тут холодно.

— Нет, — вдруг упрямо сказала Велена. — Ещё одно место покажу.

— Опять твои тайники? — чуть усмехнулась Кира.

— Твои корни без моих слов — трава, — ответила старая, — мои слова без твоего кипятка — пепел. Разве не видишь?

Кира вгляделась в лицо Велены, смягчённое полумраком, и чуть кивнула.

— Вижу, — сказала она, — только мы всё равно чужие.

— Чужие, — согласилась Велена, — но пока смерть рядом — будем рядом и мы.

Кира кивнула, подняла тяжёлый горшок, чувствуя под пальцами шершавую глину, и зашагала следом.

Снег под ногами скрипел одинаково — ни старо, ни молодо, — как будто сам лес слушал, кто из них первой оступится, и только луна светила всем одинаково, не деля на своих и чужих.

Глава 10. Цена свободы

Снег лежал рыхлый, серый, с прожилками золы и тёмных пятен, будто весь двор был засыпан грязным полотном. Воздух был густой, тёплый, тянул дымом, костями, чем-то сыроватым, как в мясном сарае. Кира давно уже не замечала, как пахнет её одежда — вся пропиталась этими запахами, стала как часть двора.

Когда за воротами раздался хруст шагов, она уже знала, кто идёт. Сердце привычно сжалось — в этом месте никто не ходил ночью просто так.

Дверь скрипнула, и в темноту двора шагнул Ждан: высокий, плечистый, за спиной лук, на рукавах — пятна свежей крови, на лице — равнодушие и усталость.

— Не спишь, вижу, — негромко бросил он, кивнув в сторону избы.

— Работы много, — ответила Кира, и голос её дрогнул, будто под лопаткой свело от холода. — Раны у Радко не затянулись.

Ждан хмыкнул, сбросил к ногам тушу — заяц, мелкий, но ещё тёплый, с вывернутой спиной.

— Вот. Кушайте. Тепло будет, — сказал он.

Кира ничего не ответила, только смотрела, как пар поднимается от окровавленного меха.

— Не смотри так, — сказал Ждан, глядя прямо. — Не яд принёс.

— Я не думаю, что яд, — спокойно ответила Кира.

— Тогда что? — шагнул ближе, не сводя глаз. — Или ты не принимаешь от мужика?

— Спасибо, — тихо вымолвила она, опуская взгляд. — Только мне нечем отплатить.

— А я разве просил? — усмехнулся он, в голосе что-то режущее, грубое. — Мужик не просит. Он даёт.

— За просто так не дают, — выдохнула Кира, и рука сама легла на тушу, будто защищаясь.

— Это у вас, чужих, всё за что-то, — отмахнулся Ждан. — А у нас — по совести.

— По совести не приносили бы убитого зверя женщине на порог, — глухо сказала Кира.

— Женщине? — переспросил он, усмехнулся, — ты ж не женщина, ты лекарка. Лекарке мясо нужней, чем молитвы.

Она ничего не ответила, только опустилась на корточки, взяла зайца за ногу. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от того, что теперь у неё на пороге лежит чья-то смерть, которую придётся делать жизнью.

— Тяжёлая, — сказала Кира, чувствуя, как мех зайца давит на ладонь.

— Я помогу, — быстро отозвался Ждан, шагнул ближе, взялся за тушу рядом с ней. Их пальцы соприкоснулись на холодной шерсти.

Кира тут же отдёрнула руку, будто обожглась.

— Не надо. Я сама.

— Сама… — с усмешкой повторил он, чуть наклонив голову. — Всегда сама. А жить как будешь — тоже сама?

— Как-нибудь, — бросила Кира, не встречаясь с ним взглядом.

— Как-нибудь — не жизнь, — сказал он просто, и в голосе не было ни злости, ни жалости, только констатация. — Холодно тебе тут. Я вижу. В печи дым еле идёт, дров нет. Радко стар, не справляется.

— Мы справимся, — сказала Кира, стараясь говорить уверенно, хотя пальцы дрожали сильнее.

— Мы? — он усмехнулся. — Кто это — мы? Он и ты?

— Он хозяин, я помогаю, — выдохнула она, крепче сжимая мех.

— А я помочь не могу? — спросил Ждан, медленно, глядя ей прямо в лицо.

— Зачем?

— Потому что могу, — ответил он, — потому что хочу.

— Не нужно, — тихо сказала Кира.

— Ненужное не носят три раза, — сказал он, прищурившись, взгляд стал внимательнее. — А я ношу.

Кира сжала пальцы до боли, не зная, что сказать, чувствуя только, как между ними повисла зима — долгая, как чужая жизнь.

— Я не просила, — выдохнула Кира, сжимая тушу, будто искала в ней защиту.

— Просить — не обязательно, — спокойно ответил Ждан. — Ты и так всё принимаешь. Молча. Значит, согласна.

— Я принимаю, потому что нельзя выбросить, — сказала Кира. — Люди голодные.

— А кто тебя заставляет делиться? — он шагнул ближе, тень легла на её плечо. — Пусть едят из твоих рук. Твои руки целебные, да?

— Ждан… — тихо произнесла она, — уйди, пожалуйста.

— Я что, мешаю? — он чуть улыбнулся, почти по-доброму, но в этом была сила. — Я ж не лезу. Просто стою.

— Уходи.

— Скажи «спасибо», и я уйду.

— Спасибо, — выдавила Кира, не поднимая глаз.

Он кивнул, но не отошёл.

— Неправильно сказала. Без взгляда. Надо в глаза смотреть, когда благодаришь.

Кира подняла взгляд, поймала его глаза, тёмные, с огнём внутри.

— Спасибо, — повторила, уже твёрже.

— Вот, — кивнул он, отступая, — так лучше.

Они молчали. Несколько секунд ни один не двигался — между ними стоял тёплый пар от зайца и невыносимая, тяжёлая тишина. Из-за плетня выглядывали женщины, шёпотом переговариваясь, будто решая её судьбу.

— Примет, не примет?

— Куда денется, — прозвучало в ответ.

Ждан повернулся к ним, взгляд стал стальным, и женщины быстро попрятались, будто даже их слова были слишком громкими для этой ночи.

— Что смотрите, бабьё? — бросил Ждан через плечо, оглядывая женщин за плетнём. — Подарок принёс — и всё. Не свадьба ведь.

— Пока не свадьба, — хрипло отозвалась старуха из соседнего двора.

— Свадьба будет, — спокойно ответил он, не улыбаясь. — Чего смеётесь. Девка с руками золотыми. Деревне нужна.

Кира резко дёрнулась, будто ударили по нерву.

— Не смей так, — сказала, в голосе дрожала злость.

— А как? Я слово сказал — злость? — хмыкнул он.

— Я не твоя, — бросила она, в груди сжалось от тревоги.

— Пока нет, — усмехнулся Ждан, — а потом — кто знает.

— Никогда, — выдохнула Кира, почти шепотом, но отчётливо.

Он улыбнулся — не весело, не зло, а упрямо, будто принял вызов.

— Никогда — громкое слово, — протянул он, — для меня достаточно.

Ждан наклонился чуть ближе, его дыхание смешалось с дымом и запахом крови.

— Ты думаешь, я злой? Я ж не бью, не тащу силой. Просто приношу. Просто стою рядом.

— Это и есть сила, — тихо сказала Кира. — Когда человек стоит, и все вокруг ждут, что ты согнёшься.

Он смотрел секунду, лицо потемнело, но потом коротко засмеялся.

— Ну, — сказал, — язык у тебя острый. Мне даже нравится.

— Уходи, — устало повторила Кира.

— Хорошо, уйду, — поднял руки, как перед священником. — Только мясо не выкидывай. Грех будет.

— Не выкину.

— Вот и ладно. Завтра зайду.

— Не приходи.

— Зайду, — отрезал он. — Проверю, не замёрзла ли.

Кира хотела возразить, но слова застряли в горле. Ждан уже шёл к воротам, оставляя в снегу глубокие, размазанные следы. За плетнём женщины продолжали перешёптываться, глядя на неё, будто уже знали её судьбу.

— Видала, как он на неё глядел?

— Да уж. Такая не откажет.

— Думаешь?

— Думаю. Откажи ему — хуже будет.

Кира стояла на пороге, глядя на тушу зайца у ног, чувствуя, как дом вокруг сжимается, наполняется чужими голосами и чужой волей. Внутри становилось холоднее, чем на улице.

Радко вышел на крыльцо, сонный, в мятой рубахе, почесал затылок, глядя на зайца у порога.

— Надо бы разделать, — пробормотал, будто сам себе, уже присев на корточки. — Мясо-то свежее, жалко упустить.

— Разделайте, — коротко сказала Кира, чувствуя, как голос ломается на остром, холодном воздухе.

— Не злость, девка, — сказал Радко, поднимая глаза. — Время тяжёлое. Мужик — не волк. Дарит — значит, место видит.

— Я не вещь, — тихо бросила она, голос стал колючим.

— Да кто ж спорит, — развёл руками Радко, поднимая тушу, — только мир так устроен.

— Нет, — едва слышно ответила Кира, — мир просто привык.

Он вздохнул, долго глядя на неё, потом, не говоря больше ни слова, забрал тушу и пошёл в дом.

Кира осталась на пороге, слушая, как скрипит дверь, как хлопают крылья в хлеву, как доносится тихий говор женщин за плетнём. Запах крови, дым и сырость сгустились у её лица, будто невидимая рука выстелила ловушку изнутри — и только ждали, когда она сама ступит внутрь, чтобы уже не выйти прежней.

У колодца было пусто — ни души, ни тени. Только цепь протяжно скрипела на ветру, когда Кира тянула ледяное ведро. Воздух резал горло, был густой, как уксус — от мороза, от дыма, от самой этой зимней тишины. Сруб весь в корке льда, пальцы прилипают к дереву, больно, но она не отпускала.

Наклонилась за ведром — и шаги: тяжёлые, спокойные, как будто за спиной идёт не человек, а зима сама по себе.

— Рано встала, — сказал голос за спиной, знакомый, грубоватый.

Она обернулась. Ждан стоял у самого края, в тулупе, с белым паром изо рта, улыбался.

— Воды набрать, — коротко бросила она, будто отбивалась.

— Сам вижу, — усмехнулся он, — дай, помогу.

— Не надо, — сказала быстро.

— Да брось, — он наклонился, потянулся к верёвке, — руки у тебя тонкие, сорвёшь.

— Я справлюсь, — упрямо сказала Кира, пытаясь перехватить ведро, но он всё равно взял верёвку, рука его скользнула по её запястью, горячая, жёсткая.

— Осторожно, — резко сказала она, отдёргивая руку, но не получилось — он держал крепко.

— Что, боишься? — усмехнулся Ждан, не отпуская. — Или я горячий, как железо?

— Просто не трогай, — выдохнула она, не поднимая взгляда.

Он не убрал руки, только держал ведро и смотрел на неё пристально, медленно.

— Люди говорят, ты от рук отвыкла, — сказал тихо. — Всё лечишь, всё одна. Не женское это.

— Я не для тебя работаю, — сказала Кира, крепко держа ведро.

— А для кого? Для старого Радко? Для тех баб, что за спиной плюются?

— Для живых, — глухо бросила она.

— Для живых, — повторил он, усмехаясь, — так живи. С мужиком.

Кира опустила глаза, чувствуя, как он не отпускает — будто держит не руку, а то единственное, за что ещё можно уцепиться в этом мире.

— Отпусти верёвку, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ведро тяжёлое.

— Я держу, — ответил Ждан, не отводя взгляда. — Видишь, не роняю.

— Я сказала — отпусти.

— Командовать привыкла? — он прищурился, угол рта дёрнулся. — Забавно. Никто тут не привык, чтоб баба приказы давала.

— Я не баба, я...

— Чужая, — перебил он, усмехнувшись. — Знаю. Все уже шепчут. Думаешь, я не слышу?

Кира выдохнула, холодом в грудь, как будто из неё выпустили воздух вместе с терпением.

— Отпусти, — повторила, тише, но твёрже.

— Зачем ты упираешься? — спросил он спокойно, как будто действительно хотел понять. — Что тебе со мной не так? Я плохой? Пьющий? Нет. Деревня за мной, земля за мной. Тебе ж — тепло, еда. Чего тебе надо?

— Не надо, — сказала Кира, не поднимая головы.

— Так не бывает, — сказал он после короткой паузы. — Всегда что-то надо.

— Мне — нет, — ответила она, и в этом «нет» было всё: холод, усталость, страх.

Ждан посмотрел секунду — долго, с каким-то странным блеском в глазах, будто решался не он, а сама зима.

Потом резко дёрнул верёвку.

Ведро качнулось, звякнуло о край, сорвалось и рухнуло вниз.

Плеск — глухой, ледяной, будто треснуло стекло. Вода вспыхнула отблеском луны и затихла.

Они оба молчали. Только цепь, покачиваясь, звенела в темноте, словно смеялась над тем, что всё уже решено.

— Вот, — сказал Ждан, склонившись к колодцу, — уронила.

— Это ты! — Кира вскинула голову, в голосе и злость, и обида.

— Ты не держала, — спокойно отозвался он, будто спорил о пустяках.

— Я держала! — бросила она.

— Слабо держала, — повторил он тихо, глядя ей в глаза. — А жить слабо нельзя.

Кира стояла, не шевелясь, холод пробирался под одежду, скользил по спине. С досок колодца капала вода, тонкая, звонкая, как чужой смех.

— Возьми своё ведро и иди, — сказала она, голос стал низким, хриплым.

— Моё ведро, — усмехнулся Ждан, — и твоя гордость. Оба на дне теперь.

— Ждан, — Кира почти прошептала, и голос дрогнул, — не приходи больше.

— Что?

— Не приходи. Не носи ничего. Не трогай.

Он коротко засмеялся — не весело, а зло.

— Ты думаешь, я тебя боюсь? Или обижусь?

— Думаю, ты не поймёшь, — сказала Кира, не глядя в его сторону.

— А ты попробуй объясни, — бросил он. — Почему нет?

— Потому что не хочу.

— Нехотенье лечится, — сказал он, и голос стал мягким, почти ласковым. — Привыкнешь.

— Я не привыкну.

— Все привыкают.

— Я не все, — твёрдо ответила она.

Он смотрел на неё долго, в упор, не мигая. В воздухе висел их пар, белый, как призрак, между двумя чужими, которые не могли ни приблизиться, ни разбежаться.

— Ты не поняла, — сказал он наконец, негромко, но так, что слова будто легли на грудь тяжёлым камнем. — Это не просьба.

Кира ощутила, как в груди похолодело сильнее, чем от ветра, будто воздух вокруг стал ледяным, вязким.

— Это угроза? — спросила она, едва слышно.

— Это жизнь, — ответил Ждан, не сводя глаз. — Тут по-другому не бывает.

— Уходи, — сказала Кира.

Он шагнул ближе, так что между ними осталось всего дыхание.

— Не гони. Мороз, видишь, — сказал он, тихо, но не прося, а утверждая.

— Уходи, — повторила она, и в этот раз голос был ровный, почти спокойный.

— А если нет? — спросил он, глядя сверху вниз, как будто проверял, сколько в ней храбрости.

— Тогда крикну.

— Крикни, — усмехнулся он. — Никто не выйдет.

Кира смотрела прямо, не мигая. В глазах не было страха — только упрямое, тёмное «нет».

— Всё равно уйди, — сказала она.

Он стоял ещё секунду — молча, вцепившись взглядом, как в последнюю нитку. Потом вдруг кивнул, будто сам себе.

— Ладно. Пусть пока будет так, — произнёс негромко.

И пошёл прочь, не торопясь, оставляя на снегу глубокие следы, будто слова, которые не сотрёт ветер. Снег под сапогами скрипел медленно, тяжело, как будто он шёл не от неё, а к чему-то неизбежному.

Кира стояла у колодца. Ветер рвал подол, пальцы сводило от холода, но она не двигалась. Глянула вниз — туда, где вода уже схватилась коркой льда.

На поверхности блестела тонкая, прозрачная плёнка, как стекло. В ней отражалось небо, и её собственное лицо — бледное, чужое, неподвижное.

«Всё», — подумала она. — «Теперь — всё».

И ледяной воздух будто согласился с ней — тихим треском по краю колодца.

В избе старосты было душно — воздух густой, как топлёный мёд: пахло воском, прелым мехом, человеческим потом. По стенам струился тёплый, почти сладкий запах старости и власти. Кира стояла у двери, не снимая платка, сжимала руками край, чтобы не видно было дрожи. Лучина трещала в углу, капли жира падали на утоптанный пол.

Староста поднял глаза от миски, тень от густых бровей легла на лицо.

— А-а, чужачка. Что тебе? — протянул он, лениво обводя взглядом избу.

— Поговорить, — тихо сказала Кира. — По делу.

— Дело? — усмехнулся он, проводя ладонью по бороде, будто взвешивая, стоит ли слушать. — Ну, говори.

Она шагнула вперёд, чувствуя, как внутри всё холодеет.

— Сын твой… Ждан… сказал, что берёт меня.

— Сказал, — кивнул староста, не выказывая ни удивления, ни радости. — Значит, сказал.

— Я не хочу, — выдохнула Кира.

— А он хочет, — ответил староста, не отводя взгляда.

— Я не его вещь.

— Вещь? — хмыкнул он, уголки рта поползли вниз. — Кто тут вещь, кто нет — не тебе решать, девка.

— Я лечу людей. Я нужна деревне, — сказала Кира, глядя в глаза, как на экзамене.

— И он нужен, — сказал староста, пожимая плечами. — Лес его, охота его, хлеб тоже. Всё у нас связано, девка.

— Я не девка, — ответила она, и голос стал тверже.

— Ну а кто ж ты? — прищурился староста. — Ведьма? Лекарка? Чужая. Всё равно — без мужика тут не выживешь.

— Я выживу, — упрямо бросила Кира.

— Одна? — староста прищурился, в голосе — тёплая угроза. — Зимой? В снегу? Где спать будешь, в сугробе?

— Уйду, — сказала она, и внутри всё похолодело ещё сильнее.

— Куда? — усмехнулся староста. — Тут кругом лес, да волки. Да люди похуже волков.

Ждан стоял у стены, не шевелился, только смотрел — тяжело, не мигая, будто ждал, кто первый оступится: она или страх.

— Я уйду, — повторила Кира, и голос её дрогнул, но не сломался. — Лучше так.

— Не уйдёшь, — спокойно сказал староста, глядя на неё, как на ребёнка, что пугает сам себя. — Ты ж не дура.

— Я не останусь с ним.

— А кто сказал, что сейчас? — староста развёл руками, будто говорил о погоде. — Может, потом. Весной. Когда тепло будет.

— Я не хочу вообще, — упрямо сказала Кира.

— Хочешь — не хочешь, — староста тяжело поднялся со скамьи, шагнул ближе, и запах мёда с его одежды смешался с потом и старым жиром. — Так не говорят хозяину. Ты, девка, не в городе. Тут порядок.

— Я лечу ваших людей! — голос сорвался, звенел в душной избе. — Дети бы умерли! Борята бы умер!

— Никто не спорит, — сказал староста, подходя ближе. — И лечи дальше. Только не зли моего сына.

— Он пугает меня.

— Мужик пугает бабу — это не страшно, — произнёс староста почти ласково. — Когда не пугает — вот тогда хуже.

— Вы можете остановить его, — сказала Кира, шагнув назад.

— А зачем? — усмехнулся староста. — Что, обидел? Не тронул ведь. Так?

Кира сжала кулаки, ногти вонзились в ладони.

— Он думает, что я должна, — прошептала.

— А ты не должна? — староста прищурился. — Ешь с наших мисок, живёшь под нашим дымом. Кто тебе хату дал? Радко. А ему кто велел? Я. Так что не спорь.

— Я не прошу, — твёрдо сказала Кира. — Я работаю.

— Работы мало, — отмахнулся староста. — Слова твои — вот что много.

— Я пришла просить защиты, — сказала она, и голос стал глухим, будто застрял в горле. — Я не против людей. Я просто хочу жить спокойно.

— Спокойно, — повторил он, будто пробуя слово, как горькое вино. — Спокойно можно только под крышей. А крыша — мужская.

— Я не пойду к нему.

— Не сразу, — сказал он, усаживаясь обратно. — Подождёт.

— Подождёт? — Кира вскинула голову. — Это вы ему скажете?

— Я всё скажу, — кивнул староста, уже без интереса. — Пока лечи. Весной видно будет.

— Это приказ? — спросила она тихо.

— Это жизнь, — ответил он.

Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как изба будто сжимается, стены дышат жаром, а воздух становится густым, как мёд, — и каждый вдох будто предательство самой себя.

— А если он придёт ночью? — спросила Кира, и слова прозвучали почти шёпотом, но всё равно — остро, как нож в тишине.

— Не придёт, — отозвался староста и взглянул на сына. — Не придёшь?

Ждан пожал плечами.

— Как скажешь, — тихо ответил он.

— Вот видишь, — староста повернулся к Кире, будто всё уже решено. — Сказал же — не придёт.

— Я вам не верю, — сказала она.

— Не надо верить, — спокойно ответил староста. — Надо слушать.

В избе стояла вязкая тишина. Лучина потрескивала, жир капал на пол, запах воска и дыма давил на грудь.

— Можешь идти, — наконец сказал староста, откидываясь на лавку. — Делай, что умеешь. Но помни — весна близко.

Кира стояла, не двигаясь, глядя на него, как на человека, который уже всё сказал, но не всё сделал.

— Вы думаете, я останусь? — тихо спросила.

— Думаю, да, — ответил он, не поднимая головы. — Потому что там, за деревней, холодно. И никому ты там не нужна.

Она повернулась к двери медленно, как будто каждое движение нужно было отвоёвывать у тела.

— Спасибо, — сказала глухо.

— Не за что, — отозвался он. — Отсрочка — тоже дар.

Когда она вышла, Ждан стоял у двери, чуть в стороне. Сделал шаг, пропуская.

— Не радуйся, — прошептал он, склонившись ближе. — Это не конец.

— Знаю, — сказала она, не оборачиваясь.

Он усмехнулся — тихо, почти ласково, но в этом смехе было обещание, не слово.

— Значит, готовься. Весной всё решится.

Кира ничего не ответила. Вышла в ночь — в холод, в тяжёлый воздух.

На улице пахло дымом и железом. Снег падал медленно, редкими хлопьями, и каждый, касаясь лица, таял, как ожог, оставляя следы, будто сама зима метила тех, кто всё ещё дышит наперекор.

Глава 11. Маленькие победы

Камень лежал на краю поля, будто живой зверь, притихший под инеем — серый, круглый, гладкий, с холодным, чуть влажным блеском. Вокруг него копошились мужики: плечи в паре, лица красные, глаза щурятся от ветра. Верёвки натянуты, хрипят, как старые жилы; под сапогами — мерзлая глина, трещит, будто тоже стонет.

— Да чёрт бы его побрал, — рявкнул один, коренастый, с раздутыми суставами пальцев. Он пыхтел, кашлял и вытирал нос рукавом. — С весны сидит, не сдвинуть, будто корни пустил.

— В землю врос, — сказал другой, выплёвывая на снег тёмную слюну. — Земля держит, не отпускает.

— Перунов камень, — глухо бросил третий, утирая лоб. — Не тронь его. Дом сгниёт, если тронешь.

— Глупости, — ответил кто-то из тени, хрипловато, устало. — Просто тяжёлый. Лопат побольше надо, а не молитв.

— Лопат больше? — фыркнул первый. — Да у нас руки уже как лопаты. Гляди.

Он поднял ладонь. Кожа на ней полопалась, местами срезана в кровь, на ногтях — чёрная грязь, подтеки бурого. Воздух пах потом, железом и сыростью.

Староста стоял чуть поодаль, плечи закутаны в овчину, шапка надвинута на глаза. Молчал, пока мужики возились, потом хрипло сказал:

— Ещё раз. Все разом.

Они снова взялись. Верёвки натянулись, под сапогами заскрипел лёд. Кто-то вскрикнул от боли, кто-то выругался, кто-то отпустил — и всё рухнуло. Камень даже не дрогнул, только иней на нём рассыпался искрами.

— Всё, хватит, — глухо сказал один. — Перун не велит.

— Перун не велит, Перун не велит, — повторил староста, щурясь. — Перуну, значит, дом нужен, а вам нет?

Кира стояла у плетня, укутанная в старую холщовую накидку. Ветер дёргал края, поднимал волосы. Она не говорила ничего, только смотрела — как камень дышит холодом, как мужики пыхтят, будто из них уходит жизнь.

Она подошла ближе, и снег под её шагами зашуршал глухо, как под саваном.

— Стойте, — произнесла она негромко, но в голосе прозвучало такое упрямство, что один из мужиков, уже собираясь уходить, обернулся, хмуро.

— Что? — буркнул он, смахивая с руки снег. — Отойди, девка, не мешайся под ногами.

— Подождите, — повторила Кира, не сдвинувшись с места, хотя губы у неё задрожали от холода.

— А ты, выходит, знаешь, как его вытащить? — протянул насмешливо тот же краснолицый, у которого лоб уже лоснится от пота. — Может, травкой посыплешь или заклинание шепнёшь?

— Не надо тянуть, — сказала Кира тихо, глядя в упор. — Надо поддеть снизу.

— Поддеть, — скривился он, — ага, и камень улетит, как птица на вольный ветер.

— Брус есть? — спросила она, и голос её прозвучал неожиданно твёрдо, даже не по-детски. — Только длинный.

Мужики посмотрели друг на друга. У ворот один, долговязый, кивнул, почесал затылок.

— Есть, — ответил, — от старой телеги остался.

— Принесите, — попросила она, уже почти шёпотом, но не просяще, а так, будто знала, что её услышат.

— А тебе-то зачем этот брус? — усмехнулся кто-то, поглядывая на старосту, будто ожидая разрешения на смех.

— Просто принесите, — повторила Кира, глядя мимо них. — И два куска дерева покрепче, какие найдёте.

Мужики переминались с ноги на ногу, кто-то засопел, хмыкнул, но ушёл — привычка слушаться чужую решимость оказалась сильней усталости. Через минуту тащили тяжёлый, чуть подпорченный брус: двое, сгибаясь под весом, уронили его прямо к ногам.

Кира шагнула к камню, скользнула пальцами по промёрзшей шершавой поверхности, присела, осматривая не торопясь, как будто считала в уме трещины, слипшиеся комья снега, блёстки инея, будто искала уязвимость в теле врага.

Сырая земля, разрыхлённая лопатами, легко осыпалась с края ямы. Кира осторожно указала на место у основания камня — там, где под инеем чернела жила промёрзшей глины, будто шрам.

— Если подкопать тут… вот тут, — произнесла она, приклонившись к самой земле и рисуя пальцем дугу, — можно будет подложить опору.

Староста шагнул ближе, овчина его на плечах шуршала тяжело, будто второй шкурой приросла.

— Опору, — переспросил он недоверчиво. — Это ты о чём выдумала, а?

— Рычаг, — спокойно ответила она, не поднимая глаз. — Тяжёлое легче поднимается рычагом.

— Рычаг, — хмыкнул кто-то сбоку, перекатываясь с ноги на ногу. — Она, гляди, умная. Городская, книжки в руках держала, что ли?

— Подкопайте здесь, — сказала Кира, обрывая его, всё так же не встречаясь взглядом.

— Да копай сама, коли умная такая, — ворчливо бросил он, отворачиваясь.

— Копайте, — вдруг отчеканил староста, глядя поверх мужиков, будто совсем не на них.

— Чего? — не понял тот, кто бурчал громче всех.

— Копайте, — повторил староста глухо, не моргнув. — Пусть делает, как сказала.

Мужики нехотя поддели лопатами промёрзший слой; снег смешался с глиной, хрустел под железом. Кто-то бормотал себе под нос, кто-то шмыгал носом. Кира взяла тяжелый брус обеими руками, подложила его под основание камня — пальцы у неё дрожали, но она не отступала. Второй конец бруса крепко упёрла в толстую, заструганную чурку.

— Теперь сюда, — негромко велела она. — Все вместе, давите на этот край.

— Да она с ума сошла, — скептически бросил кто-то за спиной.

— Делайте, — повторил староста, и в голосе его было что-то неотвратимое, ледяное.

Мужики столпились у конца бруса, гудя, сопя, переглядываясь. Десять человек — плечо к плечу, лица вымазаны сажей и снегом, руки — в грязи, лбы блестят. Медленно, почти нехотя, надавили всем телом. Сначала ничего не происходило, только деревянный брус заворчал, как живой. Потом вдруг послышался хруст, будто внутри камня что-то треснуло. Камень дрогнул, едва заметно, словно дунули на него ветром.

— Держи! — выдохнул один, срываясь на крик. — Пошёл!

Камень, казалось, очнулся — с глухим треском сдвинулся с места. Земля под ним заклокотала, осела, воздух запах сыростью и глиной. Ещё миг, и он приподнялся, словно отпустил его кто-то невидимый, потом с глухим стуком перекатился на бок, оставив под собой темную, зябкую вмятину.

Все замерли, будто испугались собственного успеха — стояли, вытирая лбы, тяжело дыша, и не понимали, радоваться ли или ждать, что будет дальше.

— Ну ты глянь… — пробормотал краснолицый, даже не веря глазам. Губы у него подёрнулись странной улыбкой. — Сдвинулся, ведь…

Староста посмотрел на Киру пристально, будто пытался разглядеть в ней что-то чужое, новое.

— Рычаг, — повторил он негромко, будто пробуя слово на вкус. — Так это называется?

Кира кивнула едва заметно.

— Да, — выдохнула она, плечи её дрожали не то от холода, не то от чего-то большего.

— Откуда знаешь-то? — спросил староста, по-прежнему не сводя с неё глаз.

— Училась, — ответила она коротко, чуть сжав губы.

— У кого училась? — не унимался он, нахмурившись, бороду теребя пальцами.

— В школе, — просто сказала Кира, опуская взгляд.

— В школе… — староста покрутил головой, пробормотал что-то неразборчивое, потом хмыкнул, как старый пес, почуявший новую приманку. — Ну, училась… а польза, выходит, есть. Это хорошо.

— Я ж говорил, — подал голос один из мужиков, сдвигая на лоб шапку. — Ведающая она. Не ведьма, а знающая, своя.

— Может, и ведьма, — ухмыльнулся другой, переглядываясь с товарищами. — Только ведьма-то полезная.

— Полезная ведьма — это уже почти что святая, — засмеялся третий, да так громко, что даже эхо прокатилось по пустому двору.

Смех прокатился по рядам — облегчённый, немного испуганный, будто прорвалась стянутая страхом пружина. Мужики посматривали друг на друга, кто-то хлопал по плечу, кто-то уже шутил вполголоса. На лицах — облегчение, и что-то похожее на уважение.

Кира стояла молча, не двигаясь. Лицо её было бледным, губы сжаты, глаза опущены к земле. На мгновение она показалась себе лишней — как будто всё это происходило не с ней, а с кем-то чужим, далёким. Воздух был густой от дыхания, и мороз по-прежнему щипал щеки, но внутри уже будто разлилось что-то другое — странная, чужая уверенность.

— Ну, умно, — произнёс староста, задержав взгляд на Кире, в голосе его прозвучало уважение и что-то, похожее на укор. — Умно, чужачка.

— Спасибо, — отозвалась она тихо, глядя в сторону.

Староста повернулся к мужикам, поднял брови:

— Слышали? Умно, говорю. Учитесь, дурни. Может, хоть раз всё по-человечески, без крови и крика.

— Так-то да, — согласился один, всё ещё не отрывая взгляда от камня. — Только этот рычаг… не колдовство ли?

— Колдовство — это когда без ума, — резко сказал староста, откидывая полы овчины. — А тут ум, тут мысль. Разницу чует?

— Ну, чую, — неуверенно буркнул тот, переминаясь с ноги на ногу, словно ждал подвоха.

— Вот и всё, — махнул рукой староста, будто подытоживая разговор. — Камень теперь ставьте, где надо, а ты, девка, — молодец.

Кира кивнула и отошла чуть в сторону, пряча руки в рукава. Она смотрела, как мужики снова навалились на брус, но теперь уже с азартом, с лёгкой радостью на лицах, переговариваясь, посмеиваясь, будто всё напряжение растворилось в морозном воздухе.

— Смотри, как пошёл! — радостно крикнул один, хватая брус покрепче. — Без криков, без крови.

— Ага, теперь хоть пальцы целы будут, — подхватил другой, вытирая лоб грязным платком.

Староста бросил взгляд на Киру, потом на камень, хмыкнул, будто что-то для себя решил.

— Вот что, — сказал он чуть тише, подходя ближе. — Если мозг твой и дальше так камни ворочать умеет — может, и толк от тебя будет, чужачка.

Кира не ответила. Она просто стояла у забора, скрестив руки, наблюдая, как камень, недавно неподъёмный, теперь легко, почти покорно, катится туда, где ему велено стоять. Мужики шутили, спорили, кто сильнее, кто ловчее, смеялись — и никто, ни один, не оглянулся на неё с подозрением, не бросил косого взгляда, не перекрестился украдкой, как прежде.

Воздух над полем вдруг стал свободнее, и в этом морозном свете, среди усталых голосов, Кира впервые за долгое время почувствовала себя не врагом, а своей, хотя бы на один миг.

Зорька стояла, тяжело опустив голову, будто устыдившись своей немощи. По шее тянулись алые потёки — мазь смешалась с кровью, тёмная шерсть сбилась клочьями. Дышала она хрипло, сипло, и пар клубился от морды, обволакивая её вороной дымкой, как наковальню в кузнечной жаре.

В воздухе стоял тяжёлый запах — конский пот, дёготь, дым костра. Кругом столпились мужики, рядом держались бабы и дети, все в плотной толпе, словно одно тяжёлое, внимательное тело. Никто не разговаривал — только лошадь вздыхала, натужно, как старый дед.

— Снова натёрла, — проговорил староста, склонившись к шее Зорьки. Его пальцы неуклюже тронули рану — палец вышел багровый, масляный. — Кровь течёт, хоть тресни, — добавил он, устало вытирая руки о фартук.

— У неё шкура старая, — буркнул один из мужиков, сутулый, с глазами навыкате. — Всё равно к весне сдохнет, чё жалеть-то?

— А может, хомут другой ей нужен? — вдруг тихо подал голос мальчишка, сын кузнеца, щуплый, с копной жёстких волос. Он смотрел на Зорьку снизу вверх, будто хотел разглядеть, как ей больно.

— Какой другой, — отозвался грубо сосед, сплюнув в сторону. — Все хомуты одинаковы, только ремни меняй.

— Не одинаковы, — вмешалась Кира, и голос её прозвучал твёрдо. Она стояла чуть в стороне, в руках держала клок овчины, мятый, с обрывками ниток по краю.

Толпа сразу повернулась к ней, как собаки, почуявшие чужое мясо. В глазах — настороженность, тень.

— Что опять удумала, чужачка? — буркнул староста, морща лоб. — Лекарств нет, мазей нет, что нашла — всё вымазали. Дёготь есть — вот и мажем, как деды делали.

— Не мажьте, — спокойно сказала Кира. — Не поможет. Дёготь не спасёт, если хомут жмёт.

— А что ж делать? — вспылил кто-то. — Без хомута не поедет. На пастбище не вытянет.

— Надо мягкую подкладку, — объяснила Кира, не повышая голоса.

— Чего? — переспросили сразу трое, будто не поверили, что решение простое.

Кира подняла овчину, расправила, показала, как она ложится на ладони.

— Вот, — сказала она. — Подложить между хомутом и шеей. Тогда натирать не будет.

— Шерсть? — удивился кто-то, хмыкнув, — да она взопрет, только хуже будет. Гниль заведёшь.

— Не будет, — сказала Кира. — Если ровно пришьёте, шов наружу. Так не будет жать.

— Пришьёшь, пришьёшь, — проворчала старуха, морщинистая, в тяжёлой шали. — Потом все скажут — ведьма кобылу зашила, вот и вся наука твоя.

— Лучше ведьма, чем живодёры, — резко, даже зло, бросила Кира. Её голос прозвучал остро, резанул толпу, будто ножом по свежей ране.

В разом стихшем воздухе слышался только тяжёлый, влажный выдох лошади. Староста нахмурился, щёки у него налились, глаза сузились, как у зверя на тропе. Толпа медленно притихла, кто-то втянул голову, кто-то отвернулся, а кто-то смотрел на Киру с испугом, но и с уважением.

— Говори, как делать, — бросил староста, не отводя взгляда.

Кира подошла ближе, осторожно, чтобы не напугать, провела ладонью по шее Зорьки. Кобыла вздрогнула, ушами повела, но не отступила, только тяжело выдохнула — пар стелился по земле, будто усталость.

— Видите? — сказала Кира, указав на свежую рану, где кожа вспухла, потемнела. — Здесь натёрто. А вот тут ремень давит, кость прямо чувствуется. Нужно, чтобы хомут лежал ровно, не зажимал по бокам, иначе всё — язва будет, не рана.

— Да кто тебе сказал, что он сжимает? — недовольно бросил мужик с обрывками рукавиц, руки у него были в трещинах, ногти тёмные от работы.

— Вот, — спокойно ответила Кира, провела пальцем вдоль раны, там, где кожа нагрелась и багровела под мазью. — Сюда ремень давит. Вот тут.

— Ну и что? — упрямо буркнул он, будто не хотел замечать очевидного.

— Надо, чтобы мягче было, — просто сказала Кира. — Тогда и кожа целее, и лошадь работать сможет.

— Опять свои премудрости, — усмехнулся кто-то из задних, за спинами. — Как будто мы без тебя не жили, век по-своему всё делали.

— Жили, — ответила она, глядя прямо ему в глаза. — Только лошади дохли.

Староста приподнял бровь, взгляд его стал внимательней, жёстче.

— Слова у тебя острые, чужачка, — заметил он, голос прозвучал чуть мягче.

— А кровь на шее у лошади ещё острее, — ответила Кира, не отступая.

Староста бросил взгляд на Зорьку — кобыла переступила ногами, тяжело всхрапнула, будто соглашаясь.

— Делай, — сказал он наконец, будто рубил узел топором. — Только смотри: хуже станет — с тебя спрошу.

— Не станет, — уверенно отозвалась Кира, опускаясь на колени прямо в рыхлый снег и грязь.

Она достала толстую, ржавую иглу, запутала в ней шерстяную, крепкую нитку. Овчина зашуршала в её руках — мягкая, ещё пахла овцой. Она пришивала подкладку долго, терпеливо: игла не слушалась, с трудом продиралась через плотную кожу, нить скрипела на морозе, а пальцы уставали, немели, но Кира не спешила.

— Чего это она делает? — шёпотом спросила какая-то баба из толпы, укутанная в тёмный платок.

— Пришивает, — ответил мальчишка, стоявший ближе всех. — Как рубаху.

— Хомут пришивает… — буркнул мужик, стоявший с краю. — Этому не бывать добру.

— Помолчи, — оборвал его староста, не глядя. — Делай, девка, не слушай.

Кира продолжала шить — сосредоточенно, не поднимая головы. Толпа смотрела молча; Зорька не дергалась, только иногда хрипло фыркала и моргала, терпя боль, как терпит только скотина, которая привыкла к жизни среди людей.

— Ну? — спросил староста, глядя сверху вниз, будто хотел увидеть ответ ещё до слов.

— Готово, — сказала Кира, вставая, вытирая ладони о подол. — Попробуйте теперь надеть.

Мужики переглянулись, в каждом взгляде — недоверие и тайная надежда. Кто-то подхватил хомут с подкладкой, кто-то помогал придерживать лошадь. Надели осторожно, будто боялись спугнуть это странное, новое.

Зорька дёрнула шеей, всхрапнула, моргнула тяжело — и вдруг замерла, не отходя, как прежде, не брыкаясь. Стояла ровно, даже уши навострила.

— Веди, — коротко велела Кира.

— Куда вести-то? — переспросил мужик, держа вожжи в руках, будто не знал, что делать дальше.

— К воротам и обратно, — пояснила она, шагнула в сторону, чтобы не мешать.

Мужик потянул вожжи. Лошадь медленно шагнула, осторожно, вытянув шею вперёд. Потом ещё шаг — и ещё, смелее. Шерсть на шее не шевелилась, кровь не проступала.

— Смотри-ка… — протянул он удивлённо. — Идёт, не рвётся.

— Мягко, — отозвался другой, подивившись. — Не брыкается, не мотает.

— Ага, — подтвердил первый, поправляя шапку. — Не шипит, не дёргается, как раньше.

— Ну, диво, — присвистнула старуха из толпы, криво улыбаясь. — Чудо колдовское, не иначе.

— Никакое не колдовское, — устало, но твёрдо ответила Кира. — Просто удобно, и всё.

Староста подошёл ближе, протянул руку, потрогал хомут, провёл ладонью по новой подкладке. Руки у него были тяжёлые, с коркой грязи под ногтями, и от этого прикосновения овчина ещё сильней пахнула сырой овцой и домом.

— Тепло. Мягко, — сказал староста, медленно, будто не веря собственным ощущениям. Погладил хомут, провёл пальцами по шву, и взгляд его стал спокойней, почти ласковым.

Он взглянул на Киру, потом громко произнёс, чтобы каждый, даже у самого забора, услышал:

— Лошадь благодарит.

Толпа зашумела тихо, настороженно. Переглядывались, перешёптывались, кто-то подступил ближе, кто-то наоборот, сделал шаг назад.

— Благодарит, — повторил мужик с рваными рукавицами, ещё не до конца решившись, верить ли в это чудо или нет. — Вот уж диво.

— Да не диво, — строго отозвался староста. — Просто умно. Гляди, как всё просто оказалось, если головой думать.

— А если я своему жеребцу так сделаю? — спросил тот же мужик, уже с надеждой, будто только сейчас поверил, что для скотины может быть не только больно.

— Поможет, — коротко кивнула Кира, глаза её были серьёзные, усталые.

— А нитки где взять? — спросил он, теребя рукавицу.

— У Велены попроси, — посоветовала она. — Или у меня остатки есть, подойди — дам.

— Принеси потом, покажешь, — попросил он, глядя как мальчишка, — чтоб как у тебя, чтоб ровно.

— Принесу, — ответила Кира.

Мужик улыбнулся — неловко, будто забыл, как это делается, но искренне, по-настоящему.

— Спасибо, — тихо произнёс он, и это слово прозвучало странно чисто среди густого воздуха, тяжёлого от пота, дыма и свежей травы.

Староста ещё стоял рядом, смотрел на Киру исподлобья, молча, будто взвешивал что-то внутри себя. Потом буркнул:

— Вот что, чужачка. Если и дальше так будешь — гляди, зауважают. Только не зазнавайся.

— Не зазнаюсь, — ответила она спокойно, с лёгкой улыбкой.

— Ладно, — отмахнулся он, — люди, видели? Вот и учитесь, как надо. Может, хоть раз обойдёмся без крови.

Толпа потихоньку стала расходиться: кто-то хмыкал, кто-то спорил, кто-то бормотал себе под нос, оглядываясь на Киру и на лошадь, которая теперь спокойно жевала сено, мотая ушами, будто вся эта суета её вовсе не касалась.

Кира осталась у ворот, слушая тяжёлое дыхание Зорьки, глядя, как тёмная кобыла спокойно жуёт, не дергается, не фыркает. Над полем стоял дым, пахло потом, овчиной, свежей травой и чем-то новым, что незаметно вошло в их жизнь вместе с нею.

«Вот бы и людям так, — мелькнуло у неё в голове, — хоть чуть‑чуть полегче. Чтоб не жгло, не тёрло до крови».

Снег под ногами скрипел глухо — ни свежий, ни пушистый, а сбитый, серый, слежавшийся за днями. На заплатанных крышах плотной деревни дым висел низко, стелился полосами, лип к щекам и бил в горло, как старая обида. Деревня дышала медленно, словно каждый дом был живым и только что переболел.

Кира шла вдоль плетня, не торопясь, спина прямая, взгляд — ни в землю, ни в глаза прохожим. Овчина под мышкой пахла скотным двором и ветром. Слева, у скрипучей изгороди, возились двое мужиков — чиняли сани: ремни, валик, что‑то пригибали молотком.

Один поднял голову, приметил Киру, кивнул другому:

— Глянь-ка, идёт.

— Кто?

— А кто ж ещё. Она.

— А-а… ну.

Снова молчание. Только скрип снега под сапогами да глухой стук железа.

— Слыхал, Зорьке хомут пришила, — заговорил первый, ковыряя ремень. — Говорят, теперь без крови ходит, тише стала.

— Староста хвалил, — буркнул второй, не поднимая глаз. — Сам сказал: «Лошадь благодарит».

— Староста много чего говорит. Только ведь я сам видел — кобыла пошла, не мотает больше.

— Ну… значит, не дурная.

Кира уловила обрывки разговоров, не все слова, да и не нужно было больше — по тону, по глазам всё ясно. Она не ускорила шаг, не повернула головы, прошла дальше — как будто её это не касалось, хотя сердце вдруг стало биться глуше.

У колодца копошились бабы: вёдра скрипели о цепи, железо стучало по ободу. Они стояли плотной стайкой, в валенках, с замотанными лицами, только глаза блестели. Пока Кира проходила мимо, одна оборвала разговор, другая сказала вполголоса:

— А я слыхала, камень она подняла… без мужиков.

— Не без мужиков, с мужиками, — буркнула первая, тяжело поднимая вёдро. — Только показала, как надо.

— Всё одно… Ума в ней, может, и побольше, чем у нас всех.

— А может, и нечистое там что, — прошипела третья.

— Да ну тебя, Клавка, — перебила та, что постарше, — не начинай опять.

Кира задержалась на шаг, ведро глухо ударилось о край колодца, вода заплескалась. На секунду захотелось повернуться, сказать что-то — но губы только дрогнули, и она пошла дальше, слушая, как за спиной разговоры стихают.

— Вода не мёрзнет? — спросила она, обернувшись на ходу, и голос её прозвучал глуше в морозном воздухе.

— Да нет, — буркнула Клавка, не как обычно с упрёком, а просто устало, без злобы. — Тёплая пока держится.

— Хорошо, — коротко кивнула Кира и пошла дальше, чувствуя, как за спиной снова зазвенела цепь, вода всплеснула в ведре, и разговоры перешли в обычный деревенский шёпот.

У крайней избы, прямо возле печной трубы, на лавке сидела старуха, вся кутаясь в серый платок. Рядом парили лепёшки на углях — запах ржаной муки, дыма, чего-то тёплого и живого пробивался сквозь холод. Кира уже собиралась пройти, как обычно, но старуха вдруг подняла глаза, тёмные, цепкие.

— Эй, подожди, — сказала она негромко.

Кира остановилась, подняла брови:

— Чего?

— Подожди же, — повторила старуха, медленно поднимаясь с лавки. Она ворчала, кряхтя, подошла ближе, вытерла руки о замызганный подол и сунула Кире в ладонь горячую лепёшку, чуть обожгла пальцы.

— Держи.

— Зачем? — Кира удивилась, но не убрала руку.

— За камень, — коротко ответила старуха, будто и объяснять нечего.

— Я… не брала, — пролепетала Кира, опуская глаза.

— И не берёшь, — усмехнулась старуха, — дарю. Просто так.

Кира сжала лепёшку в руке, она была тяжёлая, горячая, пахла ржаной коркой, дымом, домом. В груди что‑то защемило, как всегда, когда вдруг становилось немного легче.

— Спасибо, — тихо вымолвила она, с трудом поднимая взгляд.

— Да не тебе спасибо, — махнула старуха рукой, — а за дело. Камень ведь подвинулся — теперь дом новый ставить будут. А без тебя, может, так и валялся бы там, под снегом.

— Ну… мужики сделали, — смущённо пробормотала Кира, не зная, куда девать руки.

— Мужики сделали, — передразнила старуха, усмехнувшись, с такой хитринкой, как умеют только очень старые люди. — Мужики сделали, потому что ты показала, как. Не скромничай, чужачка, не идёт тебе это.

Кира улыбнулась одним уголком губ — чуть, чтобы не заметили, но тепло и по‑настоящему.

— Я просто знала, как легче, — прошептала Кира, чуть сжав в руке лепёшку.

— Вот именно. Легче, — старуха прищурилась, взглянула вдаль, туда, где за деревней стояли тёмные леса и корявые изгороди. — Может, и нам когда полегче будет… хоть чуть‑чуть.

— Не знаю, — ответила Кира почти неслышно, не смея поверить, что такое возможно.

— Знаешь, — твёрдо отрезала старуха, будто спорить с ней — бесполезно. — Умная, значит, знаешь. Дура не узнает.

Где‑то сзади, в проёме двери, зазвенел голос:

— Марфа! Дай ещё одну лепёшку!

— Щас! — отозвалась старуха, кивая, будто разговор уже окончен. Потом повернулась к Кире, добавила с неожиданной теплотой: — Иди уж. Остынет твоя лепёшка.

— Спасибо, — повторила Кира, не зная, что ещё сказать, и двинулась дальше.

— Да иди‑иди, чужая, — донеслось ей вслед, но голос у старухи был уже не тот — мягкий, будто прощался не с чужой, а со своей. — Не чужая уж, наверное.

Кира шла, держа лепёшку в рукавице, тепло медленно расходилось по ладони, будто грело не только руку, но и что‑то внутри, осторожно, несмело.

У забора, где снег был сбит в кашу, толпились дети — грязные, в рваных кафтанах, со следами корки хлеба у рта. Не разбежались, только уставились, как на зверя в ярмарочном загоне. Один, поменьше, шепнул другому, заглядывая Кире в глаза:

— Это та, что коню шею зашила?

— Лошади, — поправил второй, поглядывая украдкой.

— Всё одно, — пожал плечами малыш.

— Мамка сказала — умная она, — вмешалась девчонка с худым лицом и светлыми ресницами.

— А дед сказал — с городов, — добавил мальчишка постарше, будто гордился этим знанием.

— С городов? А там что, все умные? — с сомнением протянул самый маленький.

— Наверно, — ответил второй, почесав ухо.

Кира приблизилась, снег заскрипел под ногами. Дети не отошли, смотрели в упор, будто ожидали, что она заговорит первая.

— Что вы шепчетесь? — спросила Кира, остановившись совсем рядом.

— Ничего, — первым заговорил старший мальчишка, оглядываясь на остальных. — Мы просто…

— Коню помогала, — перебил второй, тоненький, в залатанном полушубке.

— Ну, — кивнула Кира, улыбаясь чуть заметно. — Помогала.

— А он теперь не болит? — спросил тот же, поглядывая с тревогой.

— Нет, не болит, — ответила она просто.

— А если моя собака хромает, ты тоже можешь? — спросил малыш, у которого ресницы были белые, будто присыпаны снегом.

— Посмотрю, — кивнула Кира, мягко. — Приводи, покажу.

Мальчишка поверил сразу, что так и надо: кивнул, и, подняв клубы снега, помчался к дому. Второй остался, смотрел на Киру широко раскрытыми глазами.

— Ты не злая ведьма, да? — спросил вдруг тихо, почти шёпотом.

— Нет, — ответила Кира, присев, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я добрая… врач.

Мальчишка кивнул, не вполне понимая, что это значит, но улыбнулся — маленькой, тёплой улыбкой, в которой не было страха.

Кира пошла дальше. Снег скрипел под сапогами, воздух густел, становился слаще от дыма и хлебного духа. На крыльце ближайшей избы кто-то окликнул её первым — не громко, но уверенно:

— Здрав будь, Кирья.

Она вздрогнула — не сразу поняла, что это к ней, потом ответила, будто пробуя слово на вкус:

— И вам здравия.

Староста, проходя мимо по другой стороне улицы, замедлил шаг, задержал взгляд:

— Лошадь жива. Камень на месте. Люди не ссорятся. Небось, Перун доволен, — негромко проговорил он, глядя в глаза.

— Наверное, — так же тихо откликнулась Кира.

— Смотри, чужачка. Если дальше так будешь — может, и не чужачкой станешь, — сказал он, уже уходя, но чуть улыбнулся, по‑стариковски, уголком рта.

— Может, — ответила Кира, и голос её почти не дрогнул.

Он кивнул, широкими шагами скрылся за изгородью.

Кира осталась стоять у обочины, снег тихо падал крупными хлопьями, ложился ей на плечи, на волосы, на рукавицы. Она прижала к губам лепёшку, вдохнула дымный, чуть солёный, домашний запах.

«Первая, — подумала она, — просто так».

И вдруг показалось, что совсем не хочется её есть — только держать в ладонях, греть, чтобы это ощущение не исчезло, чтобы хватило надолго, на все дороги, по которым ещё придётся идти.

Глава 12. Лесные вести

Огонь потрескивал лениво, будто дышал в полусне. Жир с мяса шипел и капал в угли, где мгновенно вспыхивал мелкими язычками пламени. Запах стоял густой, тягучий — жареное мясо, дым, вино, мёд, пот и немного сырости от старых стен. Всё смешалось в один тяжёлый, почти осязаемый дух, от которого кружилась голова. Варяг, не спеша, налил себе из глиняной кружки, хлебнул, вытер рот тыльной стороной ладони и усмехнулся уголком губ.

— Вот я тебе говорю, — начал он, чуть прищурясь, кивая старосте, что сидел напротив, — ушёл Святослав, и всё. Киев пустой. Один малый остался.

— Владимир-то? — спросил кто-то сбоку, и по кругу прошёл ленивый интерес.

— Ну да. Рыжий. Малый, — варяг повёл плечом, — да не совсем уж малый. Взгляд у него… холодный, аж мороз по коже идёт.

— Рыжий, — усмехнулся охотник, молоденький, с острым лицом. — Лисица, стало быть.

— Лисица, — повторил варяг, ткнув мясом на палке в сторону огня. — Да не простая. Лисица с мечом.

Сидевшие вокруг хмыкнули. В пламени блеснули глаза, пересеклись взгляды. Кто-то взял горсть золы, бросил в огонь, и тот вспыхнул рывком, словно подслушал.

— Говорят, гречанку хотел себе взять, — вставил охотник, чуть пониже голосом.

— Хотел, — протянул варяг, глядя в угли. — Да отцу-то какая невеста? Ему война — не свадьба.

— А он и без отца найдет, — сказал другой, постарше. — Молодой, кровь играет, вот и ищет, где теплее.

— Играть-то играет, — варяг хрипло усмехнулся, — только не на тех. Ключницу обесчестил.

— Малушу? — выдохнул кто-то, и по кругу прошёл лёгкий гул.

— Её самую, — ответил варяг. — А теперь княжич из рабы.

— Да что ты говоришь! — староста ударил ладонью по колену, засмеялся глухо, с простуженным хрипом. — Вот это сила, вот это кровь!

— Сила-то сила, — буркнул варяг, подцепляя мясо ножом. — Только бояре шепчутся. Не любят таких. Робичич он.

— Робичич… — повторил кто-то, пробуя слово на вкус, как горькое питьё. — Рабий сын, значит?

— Ага, — кивнул варяг. — Рабий, да с мечом. Вот и живи потом с таким.

— Так Святослав-то вернётся? — староста понизил голос, словно боялся, что кто услышит.

— Вернётся, — сказал варяг, глядя куда-то мимо огня. — Только… вечно он где-то. То хазары, то греки, то болгаре. Всё бьётся, всё ищет, где кровь пролить.

— А нам-то что? — староста пожал плечами. — Нам бы, чтоб налоги не подняли.

— Налоги, — передразнил варяг, — дань, староста, дань! Одно и то же. Всё равно отдай, хоть с душой, хоть без.

— Ну, отдай-то отдай, — проворчал тот, — только чтоб без плетей.

— Без плетей не бывает, — хмыкнул варяг. — У меня под Переяславлем был случай: пришли дружинники за мёдом, а у нас медовик пуст. Так одного моего соседа насмерть били — за две меры мёда!

— Так это ж грех, — выдохнул охотник, крестясь в сторону огня.

— Грех, не грех, — равнодушно сказал варяг, — а князю надо кормиться.

— А этот малый, Владимир, — тихо спросил кто-то, — что? Тоже бить будет?

— Кто ж его знает, — варяг щурился в пламя. — Молод, да буйный. Вон, недавно на пиру у себя в Киеве…

Он понизил голос, придвинулся ближе, локтем упёрся в колено, а остальные, не сговариваясь, замолкли. Огонь потрескивал глуше, будто сам хотел услышать дальше.

— Говорят, пса напоил мёдом и спустил на дружинника, чтоб тот с ним тягался, — протянул варяг, чуть склонившись к огню. — Дружинник не выдержал, зарезал пса. Так он его потом самого по псу велел хоронить.

— Да ты врёшь! — кто-то не выдержал, хрипло засмеялся, но в голосе прозвучала тревога.

— Не вру, — спокойно ответил варяг. — У меня сын в Киеве служит. Своими глазами видел.

— Ну и ну… — староста покачал головой, опершись на колено. Лицо его, освещённое пламенем, выглядело усталым, будто закопчённым дымом. — Рыжий зверь, не иначе.

— Рыжий зверь, а не княжич, — варяг сплюнул в сторону, шевельнув усами. — Только зверь-то умный. На коне — словно сросся с ним, стреляет метко, меч держит, как взрослый. Отца ждёт, а сам уже мечом машет, будто век воюет.

— Плохой ли будет князь, как вы думаете? — спросил охотник, молоденький, с настороженными глазами.

— Смотря для кого, — усмехнулся варяг, глядя на огонь. — Для бояр — плохой. Для дружины — хороший. А для нас с тобой?.. — Он пожал плечами. — Всё одно. Мы всё равно будем платить, хоть лис, хоть волк на троне.

Смех прокатился по кругу, грубый, сиплый, с надсадой. Кто-то закашлялся, другой стукнул кружкой о колено. Варяг достал нож, отрезал жирный кусок мяса, шлёпнул на ломоть хлеба, дым пошёл тонкой струйкой.

— Ешь, староста, — сказал он. — Пока живы.

— Да живы будем, — ответил тот, и в голосе прозвучала привычная усталость. — Пока такие, как ты, байки травят.

— Байки, — варяг поднял бровь, глядя прямо. — Это не байки. Это жизнь. Я его видел, малого.

— Видел? — удивился староста, вскинув голову.

— А то, — варяг покосился в сторону двери, будто туда, в тьму, смотрел сквозь годы. — Года три назад, в Киеве. Стоял возле князя Святослава, совсем щенок, но глядел — как волчонок. Не моргнул, когда головы катились.

— Головы? — переспросил кто-то шёпотом.

— Да, головы, — кивнул варяг. — Святослав тогда воров казнил. Пятеро было, поутру. Холодно, пар изо рта шёл, солнце только всходило. Мальчонка рядом. Ни дрожи, ни страха. Стоит — и смотрит. Как будто всё это — привычное дело.

Молчание повисло тяжёлое, липкое. Только огонь потрескивал, выстреливая искрами в чёрный дым, да где-то вдали, за стеной, по реке прокатился плоский гул — будто рыба ударила хвостом, или кто-то тихо постучал снизу, из глубины.

— Так и будет, — сказал один из охотников глухо, почти себе под нос. — Из таких потом великие выходят. Или злые.

— Да всё одно, — ответил варяг, не поднимая глаз. — Великие и злые — одно и то же.

Староста хмыкнул, налил себе ещё, и глиняная кружка глухо стукнула о лавку. Пламя метнулось в сторону, озарив его лицо, изборождённое морщинами, как старая кора.

— Вот скажи, варяг, — начал он после короткой паузы, — ты человек морской, мир видел, людей перевидал… А чего ты тут, с нами, остался?

— А что мне там, в море? — варяг пожал плечами, медленно, тяжело. — Стар я. Князья другие пришли, войны не те пошли. Раньше — честь, слово, кровь, всё на ладони. А теперь — торг. Бумаги, договоры, хитрость. А тут… — он глянул вокруг. — Еда простая, костёр живой, люди понятные. И вон девки глядят не хуже, чем в Царьграде.

Смех взорвался разом, грубый, добродушный, с хрипом, словно кто-то кашлянул прямо в него. Кто-то хлопнул по колену, другой уронил ложку в траву. Огонь качнулся, отразился в глазах, и на миг казалось — вся поляна дышит смехом.

А за костром, в темноте, прижавшись спиной к осине, стояла Кира. Воздух был холоден, но кожа горела. Пальцы липли к шершавой коре, ноги немели. Она едва дышала.

«Он живой, — мелькнуло у неё. — Они о нём говорят как о мальчике, а он уже там, в Киеве, дышит, живёт…».

— Я тебе скажу, — продолжал варяг, когда смех стих, — этот мальчонка далеко пойдёт. Умный, как чёрт. Жестокий, как отец. И один будет, — он сделал паузу, глядя в пламя, — как отец. Только отец хоть идолам кланяется, а этот... — он усмехнулся, покачал головой. — Этот, чую, и богов переменит, как захочет.

— Переменит богов?! — засмеялся кто-то, от неожиданности громко. — Да чтоб его гром поразил!

— А может, и не поразит, — сказал варяг спокойно. — Может, сам громом станет.

— Говоришь страшно, варяг, — шепнул староста.

— А как иначе? — варяг подбросил в костёр сучок. — Жизнь страшная. Только дурак этого не видит.

Староста вздохнул, растёр ладони, будто согревая не тело, а душу.

— Ладно, хватит. Мясо доедаем — и по домам. Мороз к ночи прихватит, — сказал он, глядя на темнеющее небо.

— Да-да, — кивнул варяг. — Пока зима не взяла, — добавил он, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталого примирения.

Мужики загудели, потянулись к костру. Зазвенели кружки, запах жареного мяса смешался с дымом, треск сучьев стал глуше, тяжелее.

Кира тихо отступила, стараясь не наступить на ветку. Воздух был плотный, влажный, пах землёй и гарью.

«Шестнадцать лет… — подумала она. — Рыжий. Глаза холодные. Уже живёт. Уже решает. Уже...».

Где-то внизу, у самой реки, глухо булькнула вода. Лес тихо выдохнул — будто и он слушал, как рождается имя, которому ещё суждено стать судьбой.

Она шагала осторожно, будто бы через сон, где каждая тень имеет свой вес и каждый звук — плоть. Листья под ногами размокли, при каждом движении поддавались, цеплялись, и хлюпанье их казалось тревожным: то ли кто-то на самом деле шел следом, то ли все эти звуки давно поселились у нее в голове, как осенний дождь, что медленно пропитывает землю до самого нутра.

Воздух вокруг был густой, тяжёлый, на языке оставался привкус сырости, старой листвы, гнили, сквозь которую проступал терпкий запах смолы. Она втягивала этот воздух короткими глотками — слишком влажный, чтобы утолить жажду, слишком тягучий, чтобы вздохнуть по-настоящему. Рукав зацепился за голую ветку — осталась тёмная царапина, почти незаметная, но по щеке в это время скатилась тонкая струйка, спутать которую было легко: пот ли это от страха или слеза, прорывающаяся наружу наперекор воле.

— Тише… тише, — едва слышно шептала она самой себе, чтобы не спугнуть собственную храбрость, — просто лес… просто… лес.

Делая следующий шаг, она почти ощутила, как земля поддается, и где-то за спиной поднялся осторожный шорох. Она остановилась так резко, будто застывала в чужом взгляде, обернулась — вокруг только молчаливые, мшистые стволы, сонное золото солнечных лучей, что просачивались сквозь спутанные ветви, и в этом солнечном свете всё казалось ещё чужим.

— Кто здесь? — голос дрогнул, сорвался и отразился от стволов, как камешек, брошенный в глубокий колодец.

Ответа не было — только где-то в глубине леса, ближе к реке, что-то всплеснуло. Звук был резкий, будто кто-то бросил тяжелый камень в воду, и от этого по спине пробежал ледяной мураш.

— Господи… — ладони сжались, на миг закрыли лицо, в жесте детской беспомощности, но тут же разжались, словно бы этот жест был неуместен, — не Господи… не в том веке.

Она двинулась дальше, не разбирая пути: корни хватали за ноги, ветки хлестали по плечам, в какой-то момент она едва не упала, ухватилась за куст, и на пальцах осталась грязь. С каждым новым шагом лес становился гуще, ветви переплетались всё теснее, воздух будто густел, вяз внутри и не давал дышать. Движения становились судорожными — всё внутри подсказывало: надо бежать, но ноги тонули в этом вязком страхе.

— Найдут… — слова сорвались с губ еле слышным шёпотом, — найдут же…

В голове, будто чужое эхо, будто кто-то стоит рядом и дышит в затылок, прозвучало.

— Найдут. Всегда находят.

— Кто? — она резко обернулась, взгляд лихорадочно скользнул по стволам, — кто сказал?

Тишина в ответ, только где-то слева резко каркнул ворон, и этот звук резанул по нервам, словно чёрная трещина в сыром воздухе.

Она прикрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание, но в груди всё билось, рвалось наружу, как пойманная птица, — беспокойство, знание, память.

«Я же знаю, что будет. Я это учила. Святослав погибнет на порогах. Владимир… Владимир крестит Русь. И я…».

И тут, совсем близко, будто бы из самой земли или из-за плеча, прозвучал чужой, глухой голос:

— Сама знала — чего боишься?

Она дернулась, вскинулась всем телом, едва не споткнулась о корень, обернулась — но вокруг никого, только одно дерево с обломанной веткой, тёмная щербатая рана на стволе.

— Я схожу с ума, — выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как голос глохнет в липком воздухе. — От страха схожу.

На этот раз всплеск был громче, как будто невидимая рука взметнула в воду целую охапку гнилых веток. За ним — не тишина, а глухой, резкий хруст: где-то совсем рядом ломалась ветка под чьей-то тяжестью. Она сжала кулаки, шагнула назад.

— Кто там?! — голос прозвучал слишком резко, оборвано, как у зверя, загнанного в угол.

Из кустов, громко отряхивая капли с рукавов, вышел парень — ростом чуть выше среднего, худой, с чуть сутулыми плечами. На нём висела грубая холщовая рубаха, рукава закатаны, ладонь крепко сжимала древко копья. Черты лица обветренные, узкие, волосы прилипли к вискам, взгляд — подозрительный, не доверчивый. Он остановился, внимательно оглядел её, как будто искал подвох в каждом движении.

— Ты чего орёшь? — голос его был хрипловатым, но живым. — Волков приманиваешь, что ли?

Она облизала пересохшие губы, попыталась взять себя в руки.

— Я… я заблудилась, — слова давались трудно, будто бы между ней и миром вдруг выросла прозрачная преграда.

— Да ну, — парень прищурился, в глазах мелькнула насмешка, но не злая. — С твоим видом… не заблудилась, а прячешься.

— Не прячусь, — выдавила она и сама услышала, как предательски дрогнул голос, — сбор трав делала.

— Ага, вон оно что, — он качнул копьём, ткнул остриём в мягкую, разбухшую землю, и от этого жеста почва под ногами как будто дрогнула. — Опять твои травы. Все шепчутся — ты ведь что-то знаешь.

Сердце сжалось — то ли от злости, то ли от страха. Она чуть выпрямилась, стараясь казаться спокойней.

— Знаю, как раны лечить, — ответила Кира ровно, глядя ему в глаза. — Не больше.

Парень шагнул ближе, уже не такой осторожный, разглядывал её подолгу — то глаза, то плечи, то грязные ладони.

— Вид у тебя, как у привидения, — сказал он чуть тише, но не с упрёком, а с удивлением, будто сам только что понял, что перед ним не чужак, а человек. — Случилось что?

Она сжала пальцы в кулак, вздохнула поверх страха.

— Люди у реки… — прошептала, слова выходили будто сквозь сон, — говорили… про князя.

Он приподнял бровь, в глазах мелькнуло что-то похожее на смех, но тут же исчезло.

— Про какого?

— Про Владимира, — выдохнула она, будто это имя было запретным заклятьем.

Он коротко фыркнул, как собака, что почувствовала подвох в знакомом запахе.

— Ну и что? — парень пожал плечами, не сводя с неё глаз. — Все про него говорят. Малый он ещё, а уж имя шумит по всему лесу.

Кира прокусила губу, снова взглянула на него украдкой.

— Они сказали… — слова застряли, пересохло во рту, — сказали, что он в Киеве. Что рыжий. Что злой.

Парень чуть дернул уголком рта, будто улыбнулся, но в глазах не дрогнуло ничего доброго.

— Сказали правду.

— Ты его видел? — вопрос вырвался сам собой, с каким-то нетерпением, почти детским страхом.

— Нет, — отрезал он, копьё всё так же крепко сжимал, — но брат мой видел. Говорил — глаза у него холодные. Как лёд.

Она невольно отвернулась, посмотрела вниз, на грязные, вбитые в землю корни. На секунду захотелось спрятаться, чтобы никто не видел её лица.

— Значит, всё правда, — тихо сказала она, как будто для себя.

— А что? — парень поднял брови, явно ничего не понимал.

— Что будет кровь, — голос её стал слабее, — и… кресты.

Он сдвинул брови, будто не расслышал.

— Какие кресты?

— Такие, которых вы не знаете, — голос дрогнул, за ним скользнула усталость, старая, как лес, в котором они стояли.

Парень нахмурился, шагнул чуть ближе, глядя исподлобья.

— Ты опять со своими загадками. Люди правы — с тобой тревожно рядом, — в голосе прозвучало раздражение и какая-то беспомощность.

— Да я не… — она хотела объяснить, но горло вдруг сжалось. — Просто знаю, что будет.

Он усмехнулся, но в этом было больше растерянности, чем веселья.

— Если б знала, где рыба ловится, цены бы тебе не было.

— Это не шутка! — вдруг сорвалась она, не выдержав. — Я знаю, что будет с князем.

Он резко отступил, рука на копье чуть дрогнула, как будто теперь и впрямь поверил, что перед ним не обычная травница, а кто-то иной.

— Ну, ну. Тише, — парень покачал головой, чуть прищурился, словно прислушивался, не прячется ли за деревьями кто-нибудь ещё. — А то и вправду подумаю, что с нечистью водишься.

— Я видела… — голос у неё сделался сиплым, будто всю дорогу простыла, — видела в книге.

— В какой ещё книге? — он приподнял брови, не скрывая насмешки.

— Толстой… тяжёлой. С печатями. — Она ощутила, как в груди снова сжалось — слишком реально вдруг стало всё это. — Там было написано: «Взял с собой ведунью Киру…»

Он склонил голову, будто не расслышал.

— Что взял?

— Меня, — прошептала она, глаза стали почти пустыми, как у человека, долго смотрящего в огонь.

Он коротко засмеялся, глухо, как будто не знал, что делать с этим смехом. В этом звуке было что-то неуютное, не для чужих ушей.

— Так тебя ещё и в книгу записали? Вот это да, — криво улыбнулся он, прищурился, — может, и сказано там, как жить будем?

— Сказано, — отозвалась она тихо, почти упрямо. — Плохо.

Он перестал смеяться, смех осел во рту неприятным привкусом.

— Слушай… Ты это брось, а? Если кто услышит — беда будет, — он шагнул ближе, зашептал почти у самого уха, — люди и так шепчутся, будто у тебя глаз больше, чем надо.

— Пусть шепчутся, — она подняла голову, плечи дрожали, но взгляд был тверже. — Всё равно найдут.

— Кто — найдут? — он не сразу понял, о чём речь.

— Его люди. Когда он сюда приедет.

Парень скривился, губы растянулись в жесткой улыбке.

— Князь сюда не сунется. Нам до Киева неделя пути, да ещё через болото.

— Сунется, — упрямо, почти грубо сказала Кира, и в этом слове не осталось ни страха, ни сомнений. — На охоту.

— Откуда знаешь? — он вглядывался в неё, словно пытаясь угадать, не шутит ли.

— Знаю, — спокойно бросила она, и в голосе было что-то такое, что не требовало больше объяснений.

Он выдохнул, шумно, будто с облегчением, но в движениях стало больше тревоги; почесал затылок, отступил на шаг.

— Ну, знаешь — и молчи, — парень резко бросил через плечо, хмурясь. — Молчи, если жить хочешь. У нас тут за слова головы летят.

Кира стояла, смотрела на него почти без страха.

— Я не могу молчать, — выдохнула, голос хрипел. — Оно уже идёт.

— Что идёт? — парень напрягся, будто в ожидании худшего.

— Время, — произнесла она негромко, и это слово будто набухло в тишине между ними.

Он скривился, в глазах мелькнуло раздражение, непонимание, почти страх. Окинул её долгим взглядом, как на безумную.

— Слушай, девка, ты точно травы не нюхала?

— Не смейся, — едва слышно сказала Кира, в её голосе была усталость, густая, как сырой мох на стволах. — Я внутри этого всего. Понимаешь? Внутри.

Он махнул рукой, выдохнул, голос стал мягче, почти человеческим.

— Ну, внутри — так внутри, — брови приподнялись, губы скривились в слабую, тревожную усмешку. — Главное, чтоб не в могиле. Пошли, выведу к дороге.

— Не надо, — покачала головой она, упрямо стирая слёзы с лица. — Я сама.

— Заблудишься, — бросил он, но не двинулся с места.

— Я уже, — еле слышно ответила она.

Он посмотрел, будто хотел что-то сказать, но только вздохнул, тяжело, развернулся, копьё зацепило ветку, та хлестнула по его плечу, будто напоминание.

— Делай как хочешь, — сказал, уже уходя, не оборачиваясь. — Только… не говори больше никому про князя.

— Почему? — она смотрела ему вслед, замирая.

Он обернулся, в глазах мелькнула тень, холодная, как река весной.

— Потому что князья — не любят, когда про них говорят. Особенно те, у кого глаза ледяные.

Он исчез между деревьями, за ним только ветви треснули, хлестнули воздух, и снова всё стихло.

Кира осталась стоять, вцепившись пальцами в шероховатую кору. Дыхание медленно выравнивалось. Лес молчал, будто и не было здесь никого — ни её, ни парня, ни слов, что нависли между стволами тяжёлой пеленой.

Где-то далеко, почти за гранью слуха, протянулся волчий вой — долгий, вывернутый, ломкий. Воздух стал ещё холоднее, влажнее, запах земли стал пронзительней.

Она сжала ладонями лицо, задержала дыхание, и только губы шевельнулись:

— Я — внутри. Уже внутри.

Снег лежал ровно, как новая простыня, с едва заметными пятнами серой золы, будто кто-то рассыпал пепел, проходя по крышам. По утрам этот снег ещё был хрустящим, острым, но к полудню становился мягче, рыхлей, впитывал в себя запахи — дым от печей, густой, пряный, тяжёлый, и вкрадчивый, едва различимый дух сырой соломы, что тянулся от дворов. Воздух был плотный, как парное молоко: тёплый, несмотря на мороз, и липкий — дышать им хотелось жадно, но с каждым вдохом в горле оседал привкус жира.

Кира шла по узкой тропинке, вытоптанной вдоль изгороди, шаг за шагом — не торопясь, будто слушала не только, что творится вокруг, но и что бормочет под снегом сама земля. На плечах лежал платок, на валенках — свежие комки снега. Она чуть замедлила шаг, когда слева, у перелома забора, заскрипели сани, и мужики, двое, возились с полозьями.

Один, с рыжеватой бородой, присел пониже, потёр ладонью ухо, глухо крякнул:

— Гляди-ка, опять идёт.

— Ну и пусть идёт, — без особого интереса отозвался второй, у него руки в трещинах, губы растрескались от мороза. — Не волк же.

— А вдруг всё-таки? — рыжий хмыкнул, будто хотел пошутить, но глаз не свёл с Киры.

— Да отстань ты, — отмахнулся второй, сплюнул в снег, оглядел упряжку. — Видал, как Зорька пошла в упряжи? Значит, польза есть, — хлопнул ладонью по сухому бревну, снег посыпался.

— Польза-то есть, — не унимался рыжий, — а спокойствия нет. Баба она не наша, откуда знать, что у неё в голове.

Кира подошла ближе, остановилась прямо напротив, смотрела спокойно, не опуская взгляда, но и не улыбаясь. Подождала, пока они сами не заметят её, не обернутся, не вскинутся, как от холода.

— Здравствуйте, — тихо сказала, голос почти растворился в тёплом тумане от печных труб.

— Здравствуй, — отозвался первый, не глядя ей в лицо, а второй только шмыгнул носом, будто снег попал за ворот.

— Полозья чините? — спросила она, мягко, словно говорила с детьми.

— Ага, — кивнул рыжий, — лопнули. Мороз поджал, да дерево сырое, трещит.

Кира наклонилась, посмотрела на расколотый край, провела пальцем по шершавой поверхности.

— Можно попробовать обжечь края, чтоб не трескалось, — предложила она, не поднимая глаз.

— Что? — мужики переглянулись, второй нахмурился.

— Обжечь. Чуть-чуть. У нас так делали, — объяснила Кира просто, будто сама недавно училась.

— У нас? — рыжий прищурился, в глазах мелькнуло любопытство и недоверие. — Это где у вас?

— Далеко, — коротко бросила она, выпрямилась и двинулась дальше по тропинке.

Мужики переглянулись, в воздухе повисло не то недоверие, не то странная, цепкая тревога, как бывает после чужого взгляда.

— Слышал? — рыжий мужик кивнул в сторону, куда ушла Кира. — "Далеко".

— Ну и пусть далеко, — отмахнулся второй, закручивая гайку на полозе. — Лишь бы чинить помогала, а там хоть с Луны.

— Ага, — фыркнул первый, — а то завтра лечить придётся, если полоз на руку упадёт.

Впереди у колодца сгрудились женщины, вёдра расставлены по кругу, из каждого шёл тёплый пар, будто вода в них только что из печи. Одна, в тёмном платке, первой заметила Киру, поманила коротким кивком:

— Эй, девка, иди сюда.

Кира подошла, обтерла ладони о подол, ждала без страха.

— Чего? — спросила, не глядя в глаза.

— Ты ж знаешь, как от кашля лечить? У малого моего ночью опять хрипел, — женщина прикусила губу, смотрела с тревогой и неохотой сразу.

— Знаю, — спокойно ответила Кира. — Отвар нужен, из мать-и-мачехи и подорожника.

— Где ж я их найду зимой, — вздохнула другая, в голосе усталость, будто всю ночь воду таскала.

— У меня есть немного, — Кира покосилась на вёдра, — принесу.

— Сколько брать? — женщина потянулась к мешочку у пояса.

— Не бери ничего, — покачала головой Кира. — У меня и так есть.

— Да не… возьми хоть яйцо, — настаивала женщина, не веря, будто боялась остаться должной.

— Не надо, — тихо сказала Кира. — Просто возьмите, если поможет.

Женщина посмотрела пристально, задержала взгляд, будто хотела что-то увидеть в глубине глаз.

— Ты чего, добрая, что ли?

— Нет, — Кира чуть отвела взгляд. — Просто знаю, как тяжело, когда болеют.

— Ну… ладно. Принеси тогда вечером.

— Принесу.

Она отошла, плечи чуть расправились, будто груз сбросила. Уже за спиной раздался негромкий, почти весёлый шёпот:

— Гляди, не страшно уже с ней говорить.

— А чего бояться? — откликнулась другая. — Живой человек. Только глаза у неё… странные.

— Умные, — вставила третья.

— Умные — это и страшно, — оборвала первая.

Кира шла дальше, снег под ногами скрипел размеренно, будто сердце билось в такт шагам, и каждый звук отзывался в груди ровно, без суеты.

У избы старосты стояла толпа — мужики спорили, кто-то громко смеялся, дети катались по насту, дым из трубы клубился в небо.

— Кира! — голос старосты прорезал шум толпы, с хрипотцой, но уверенно.

Она остановилась, чуть поежилась от резкого перепада: только что среди женщин, теперь — перед ним, на виду у всех.

— Да, — откликнулась осторожно, стараясь говорить ровно, без лишней покорности и без дерзости.

— Подойди-ка, — он кивнул в сторону, где тень от крыши лежала на снегу длинной, кривой полосой.

Староста стоял, опершись плечом о бревно, в руке зажата жестяная кружка, по которой стекала капля — не то воды, не то самогона. Лицо крупное, усы примёрзли к щеке, но глаза внимательные, следили, как у пса на цепи.

— Слыхала, князь к нам на охоту собирается? — спросил негромко, будто между делом, но по лицу было видно — ждёт, выгадывает.

— Нет, — ответила Кира, едва заметно пожав плечами. — Откуда?

— Варяги болтали у реки. Твоего любимца поминали, — усмехнулся, глядя из-под бровей.

— Не моего, — резко вырвалось у неё, и голос прозвенел, как ломкая льдинка.

— Ну, как сказать… — протянул староста, — все шепчутся, что видела его во сне, знала наперёд.

— Глупости, — тихо бросила она, отвернувшись, будто слова были сорняками, что легко вырывать, но трудно забыть.

— Может, и глупости, — староста пожал плечами, сделал глоток, кивнул задумчиво. — Только слухи, знаешь, не без дыма.

— Вы сами придумали дым, — ответила Кира, глядя прямо, не моргая.

— А ты не горячись, — усмехнулся он, — я ж не про то. Просто… если князь приедет — тебе тихо надо быть. Не высовываться, — голос стал мягче, но от этого не менее тревожным.

— Почему?

— Потому что таких, как ты, князья не любят, — сказал он негромко, поджав губы, — слишком умных не любят. Кто много видит — тот много знает, а кто много знает, того боятся.

— Я никому зла не сделала, — сдержанно сказала Кира, в груди что-то зашевелилось, будто царапали изнутри.

— Да хоть добро делай, всё одно — не поймут, — староста тяжело вздохнул, разглядывая свою кружку, будто надеялся там найти ответ.

— А если поймут? — спросила она, уже тише.

— Тогда испугаются ещё больше, — ответил он с усталой насмешкой, как будто уже сто раз видел это раньше.

Он поднял кружку, сделал неторопливый глоток, не сводя с неё взгляда.

— Слушай, — сказал медленно, — я не дурной. Я вижу, ты пользу приносишь. Только запомни: польза — это пока людям удобно. А как перестанет — так и креститься начнут, как раньше.

— Я знаю, — просто сказала она, не отводя взгляда.

— Ну, и живи с этим знанием, — чуть улыбнулся он, отступил к стене.

Кира кивнула, развернулась и пошла прочь — медленно, не торопясь, будто каждое слово оставило в снегу отдельный след.

— Эй, Кира! — кто-то из мужиков, хрипло, в затылок, будто хотел укусить словом. — Не боишься, что князь-то рыжий, злой?

— Я видела хуже, — бросила она через плечо, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине растекается чужая злость, как тепло от жара, только наоборот.

— О! — засмеялся кто-то с переливом, словно по стеклу ложкой провели. — Видала хуже князя!

— Пусть смеются, — проворчал староста, не громко, но так, что слышно было всем. — Смеются те, кто не понимает, что беда уже идёт.

Кира шагала дальше по улице, ноги в снегу, платок на затылке, и казалось: даже ветер знает её имя. Каждый взгляд лип — холодный, оценивающий, как будто и не человек перед ними, а загадка, от которой хочется отвернуться и оглянуться тут же.

У старого забора — горбились дети. Мальчишки катали комки, одна девчонка стояла чуть поодаль. Один, в латаной шапке, шагнул навстречу, посмотрел на неё широко, не мигая.

— Кира, а правда, что ты лошадь вылечила?

— Правда, — кивнула она, слова ложились в снег, тяжёлые, как камни.

— А князя сможешь? — выдохнул он, глаза заблестели.

Она остановилась, посмотрела на него — невысокий, нос облуплен от мороза, пальцы чёрные от земли.

— Князя не лечат, — сказала тихо. — Его боятся.

— А ты? — спросил мальчик, голоса не хватило, пришлось выдавить шёпотом.

Она присела, лицо почти на уровне его глаз, смотрела долго — как на свечу в темноте.

— Ещё не знаю, — честно сказала.

Он замялся, перемялся с ноги на ногу, достал из кармана сухой, морщинистый кусочек яблока, протянул ей.

— На.

— Зачем? — удивилась Кира, тепло вдруг защекотало внутри.

— Просто, — пожал плечами он, будто иначе и быть не могло.

Она взяла, поблагодарила. Вкус яблока был кислый, чуть горчил, но в этом был смысл — чужой, не нуждающийся в объяснении.

В воздухе пахло дымом, сани где-то позвякивали железом, снег под ногами скрипел ровно, будто внутри завёлся тихий, уверенный метроном. Вдруг откуда-то с юга потянуло чем-то острым: смолой, металлом, конским потом — чужое, настойчивое, как поступь весны в феврале.

Она подняла голову — в небе крутилась стая ворон, чернея на сером фоне. Они замкнулись кольцом, сорвались и ушли к югу, будто знали дорогу.

Кира стояла, не отводя взгляда, и в этот миг холод словно отступил.

«Он уже близко».

И впервые за всё это время ей не хотелось убежать. Хотелось остаться — увидеть.

Глава 13. На болотах за калганом

Лес стоял тяжело — глухо, дышал словно сквозь сон, из самой глубины болот. Воздух был влажный, густой, и пах не только сыростью, но и гнилым деревом, старой хвоей, тяжёлым туманом. Каждый шаг отзывался чавкающим звуком: земля принимала сапоги, затягивала, будто не хотела отпускать. Комары висли плотным облаком, впивались в шею, в щёки, залезали за ворот, и отмахиваться было уже бессмысленно.

Кира шла уверенно, не глядя под ноги — здесь всё было знакомо до мелочей, даже с закрытыми глазами нашла бы тропу. Корзина висела на плече, ремешок резал кожу, натирал косточку, но остановиться хотелось только там, где между корней уже когда-то рос калган.

Она опустилась на корточки, дыхание выровнялось только через минуту. Корни тут были старые, чёрные, выползали из земли, как пальцы — с кривыми суставами, с наростами, будто кто-то оставил здесь ладонь. Она погладила один из них, шепнула:

— Ну хоть ты… хоть ты не подвёл.

Достала нож, осторожно принялась копать, но земля сопротивлялась: куски грязи налипали на лезвие, валилась обратно в ямку, засыпая только что разрыхлённое. Пальцы мерзли, а потом тут же становились липкими, грязь лезла под ногти, под запястье.

Вдруг позади щёлкнула ветка — хрустко, не как у зверя, а как у человека. Она резко выпрямилась, рука с ножом нависла над землёй.

— Кто там? — позвала, но ответом была только тишина, разорванная шелестом листьев — ветер, неторопливый, ленивый.

— Если это ты, Матвей, выходи, — крикнула громче, стараясь не выдать дрожь. — Я не боюсь.

Тишина треснула — из-за ствола, медленно, осторожно, вышел Матвей. Штаны мокрые до колен, корзина за плечом, в глазах усталость и лёгкая злость.

— А зря, — сказал он, фыркнув. — Тут и без страха помереть можно. Ты куда одна забралась?

— За калганом, — ответила Кира, не отрывая рук от земли.

— За калганом? — переспросил он, криво усмехнувшись. — А его ближе нет?

— Ближе вытаптали, — коротко бросила она, встряхнула запястьями, на пальцах густая земля, уже забившаяся под ногти.

Он подошёл ближе, посмотрел на её руки: вся по локоть в грязи, кожа исцарапана, ногти чёрные. Глянул на неё, в глазах зажглось что-то вроде одобрения, но вслух ничего не сказал.

— Ты бы хоть перчатки сшила, — ворчливо бросил Матвей, косо глядя на её руки.

— Из чего? — не отрываясь от корзины, ответила Кира, даже не удивившись вопросу.

— Ну, не знаю… из тряпки, из мешка какого, — пожал плечами он, словно хотел оправдать своё замечание.

— Лучше молчи, Матвей, — тихо сказала она, и в голосе проскользнула усталость, за которую никто не станет упрекать. — От тебя толку, как от ведра без дна.

Он хмыкнул, уголки губ дрогнули, но в глазах мелькнуло что-то похожее на обиду.

— Всё колешь, а потом удивляешься, что тебя боятся.

— Я не колю, — спокойно возразила Кира, — я говорю, как есть.

— А я говорю, что ты сама себя гробишь, — упрямо продолжил он, опираясь обеими руками на палку. — Один раз в трясину ввалишься — и конец. Тут не больница, никто искать не пойдёт.

— Не ввалюсь, — коротко бросила Кира, даже не взглянув в его сторону.

— Все так думают, — проворчал Матвей, но спорить больше не стал.

Она молча потянулась к корню калгана, нож легко вошёл в сырую землю, обрубил корень, который с хрустом отделился и тяжело упал в корзину. Земля прилипала к пальцам, к рукавам, но Кира работала точно, ловко, не спеша.

— Ну и ради кого, скажи, ты тут мокнешь? — не унимался Матвей, глядя, как она отряхивает ладони.

— Ради всех, кто потом придёт ко мне с кровью, — просто сказала она, не объясняя.

— Опять твои страшные слова, — вздохнул он, почесал шею под воротом, словно надеялся там найти утешение.

— Это не страшные слова, — устало возразила Кира, чуть прикрывая глаза, — это просто кровь.

Он вздохнул, посмотрел куда-то в сторону, будто искал там ответ, которого никогда не было ни в этом лесу, ни в словах, ни в ком из живых.

— Ты как мужик, — сказал Матвей, уставившись куда-то мимо неё, — ни слова простого, всё как будто из книжки, не по-нашему.

— А ты хочешь, чтобы я шептала? — Кира усмехнулась, голос стал чуть насмешливым, чуть усталым. — «Корень на силу, корень на кровь»? Вот так, да?

— Да хоть шепчи, — вздохнул он, обвёл взглядом лес, будто надеялся, что за их разговором никто не подслушивает. — Людям спокойнее будет.

— А мне? — спросила она спокойно, будто издалека.

— А тебе что? Тебе всё равно, — отмахнулся он. — Ты чужая.

Она вскинула голову, лицо стало жёстче, подбородок дрогнул.

— Я не чужая. Я здесь живу.

— Живёшь-то живёшь, — пожал плечами Матвей, — да не с нами.

— А как с вами, если вы каждое слово моё слушаете, как приговор?

— Потому что не понимаем, — признался он тихо, будто стыдясь, что такие слова вырвались.

— Так спроси, — коротко бросила она, взгляд твёрдый, усталый.

— Да спрашивали уже, — буркнул Матвей, — только ответов не поняли.

Он шагнул ближе, заглянул в корзину, где среди комков земли лежали тёмные корни, сырые, будто только что оторванные от живого.

— Это всё ради кого-то? — спросил он уже тише.

— Женщина рожает тяжело, — ровно ответила Кира. — Если не дам отвар — умрёт.

— Опять эти твои отвары, — скривился он, — может, бог даст — выживет и без трав.

— Может, — кивнула Кира. — А может, и нет.

Он помолчал, отводя взгляд, будто искал в лесу оправдание и себе, и ей.

— У тебя бы вера была — легче жилось бы, — Матвей скривил губы, будто хотел поучить, но голос звучал неуверенно.

— У меня есть вера, — спокойно ответила Кира, не поднимая взгляда от корзины. — Только не та, что у вас.

— А какая же? — спросил он, щурясь.

— В то, что если что-то знаешь, надо делать. Даже если страшно, — сказала она тихо, и в этих словах не было вызова, только усталость и простая необходимость.

Он нахмурился, смотрел пристально, будто увидел перед собой вовсе не девушку, а что-то совсем другое.

— Ты сама себе страшная, знаешь? — сказал он, чуть шепотом.

— Знаю, — ответила Кира, не отводя глаз, в голосе была лёгкая усмешка.

— Так и живёшь, что ли, с этим знанием? — он наклонился ближе, словно пытался понять, не врёт ли она.

— А ты с чем живёшь? С пустыми словами? — спросила она в ответ, не ссорясь, просто констатируя.

Он хмыкнул, отвёл взгляд в сторону болота, где сквозь туман мерцали старые пни.

— Ты не такая, как все, Кира, — выдохнул он, а голос стал мягче, почти жалостливым.

— И что теперь? Сжечь? — спокойно спросила она, не глядя.

— Не сжечь, — Матвей покачал головой, — просто жаль тебя.

— Не надо жалеть, — перебила Кира, будто это слово было опасней трясины.

— А что тогда делать? Смотреть, как ты одна по болоту ходишь? — упрямо спросил он, но теперь в голосе слышалась усталость, почти тревога.

— Если я не схожу — кто-то не доживёт до утра, — сказала она, сжимая в ладони комок земли.

— Ты себе цену набиваешь, — вздохнул Матвей, но в голосе не было злости, только признание.

— Я знаю цену жизни, — тихо ответила Кира.

Он будто хотел что-то возразить, но слова застряли, остались где-то внутри. Только тяжёлый выдох сорвался, и Матвей отступил к дереву, прислонился спиной, будто вся сила разом вышла из него.

— Давай хоть помогу нести, — неуверенно предложил Матвей, будто боялся, что она снова оттолкнёт.

— Не надо, — коротко ответила Кира, поднимая корзину повыше, чтобы грязь не заляпала бок.

— Корзина тяжёлая, — упрямо повторил он, делая шаг навстречу.

— Я справлюсь, — не оборачиваясь, бросила она, голос был резкий, будто ножом по корню.

— Упрямая, — покачал головой Матвей, в словах слышалась невидимая улыбка. — Как староста.

— Как врач, — спокойно поправила Кира, поправив ремень на плече.

Он усмехнулся, но на губах улыбка не задержалась.

— Ты бы это слово поменьше говорила, — сказал он тише. — Народ его не любит.

— А народ любит умирать? — спросила она, и в голосе проступила не злость, а усталость, холодная, как вода в болотной луже.

Он опустил глаза, замялся.

— Нет, — признал негромко.

— Тогда пусть терпят, — сказала Кира, подняла корзину, почувствовала, как тяжесть пробирает плечо до самого сердца.

Сделала шаг, потом ещё, земля заскрипела, чавкнула под ногами, вода медленно залила валенки до щиколоток — липкая, холодная, будто обнимала изнутри.

— Стой, — вдруг сказал Матвей, чуть громче, чем обычно. — Не туда.

— Что? — обернулась Кира, склонила голову.

— Там трясина, — махнул он рукой. — Левее иди, вдоль кустов.

Она обошла, шагнула в сторону, не глядя на него, только бросила через плечо.

— Спасибо.

— Да пожалуйста, — вздохнул он, но голос чуть дрогнул. — Только живой вернись.

Кира кивнула, даже не оглянувшись, шаг за шагом уходя в глухой, вязкий лес.

Комары не унимались, воздух дрожал, будто где-то совсем рядом собиралась гроза, и каждый шаг отзывался в груди тревогой — тяжёлой, липкой, но родной.

— Кира! — крикнул ей вслед Матвей, голос дрожал от тревоги, хотя старался держаться бодро. — Если не вернёшься к вечеру — я пойду искать!

— Не надо, — откликнулась она, даже не замедляя шаг, только чуть повернула голову, чтобы голос не потерялся в зарослях. — Второго утопленника деревня не вынесет.

— Да пошла ты! — вспылил он, голос сорвался, но тут же стих, и тише, уже почти ласково: — Береги себя, ведьма.

Кира улыбнулась краешком губ, так, чтобы никто не увидел.

Она пошла дальше, не оглядываясь, туда, где лес сжимался крепко, болото пахло и гнилью, и чем-то тёплым, прячущим в себе надежду, словно в самом его сердце жил кто-то, кто когда-то тоже мечтал выбраться отсюда.

Шаг за шагом вязкая земля засасывала ноги, хлюпала под сапогами, стонала, будто жалуясь на чужое присутствие. Корзина тянула плечо вниз, ремень врезался в кость, а спина ныла так, что дышать становилось труднее. Воздух стоял тяжёлый, прелый, будто его можно было зачерпнуть ладонью, оставить след на запястье.

— Твою мать… — выдохнула Кира сквозь зубы, когда очередной раз оступилась, нога ушла по щиколотку в ледяную жижу. — Опять в грязь.

Она присела, потянула за валенок, вытащила — вода хлынула с бока, чёрная, как нефть, плотная, отражающая в себе её лицо и тонкую полоску солнца между ветвей.

Тут же, слева, в кустах что-то прошелестело — не птица, тяжелей, осторожней. Кира вздрогнула, схватилась за нож, ладонь липкая, скользкая.

— Кто тут? — позвала, и в голосе дрожи не было, только усталость и досада.

Ответа не было. Только в глубине — короткий, сдавленный треск ветки, и странный, будто человеческий выдох — пых, будто кто-то проверил силу болота, не решаясь идти дальше.

Лес замер. Воздух давил на плечи, а тишина вдруг стала плотной, как стена.

— Если это зверь — иди мимо, — сказала Кира, стараясь придать голосу твёрдости, хотя в животе всё стянуло.

— А если человек? — отозвались из-за кустов, голос молодой, с хрипотцой.

— Тогда покажись, — спокойно бросила она, не пряча ножа.

Из-за сосен вышел парень, худой, чуть сутулый, волосы мокрые, прилипли ко лбу. В руках держал корявую палку, будто копьё, смотрел пристально, с опаской.

— Чего орёшь? Лес не твой, — сказал он насмешливо, губы дёрнулись.

— Я и не кричала, — спокойно парировала Кира, чуть приподняв подбородок.

— А нож зачем вытащила? — парень прищурился, разглядывая её руки.

— На комаров, — ответила она просто.

— Ага, на комаров ножом, — фыркнул он, усмехнулся, будто это была лучшая шутка дня. — Небось опять травы ищешь?

— Ищу, — кивнула Кира, корзина на плече качнулась сильнее.

— Говорят, ты с болотом разговариваешь, — парень почесал затылок, прислонился к стволу.

— Говорят, — согласилась она. — А ты веришь?

— Я не знаю, — честно признался он. — Болото, может, и отвечает кому… Только ты-то зачем сюда? Сдохнуть хочешь?

— Работать, — коротко сказала Кира, и по голосу было ясно: спорить не станет.

— Работать? — усмехнулся, ткнул палкой в её корзину. — Ради вот этого?

— Ради людей, — отозвалась она, чуть сжав ремень.

— Людей? — он усмехнулся, скривил губы. — Тех, что тебя ведьмой зовут?

— Хоть ведьмой, лишь бы не померли, — спокойно сказала она, глядя куда-то мимо его плеча.

— Эх ты, — качнул головой парень. — Сама себе яму роешь.

— Знаю, — ответила Кира, взгляд был твёрдым, коротким. — Но корни сами не вылезут.

Он присел рядом, молча выдернул багульник, поднёс к лицу, понюхал и сморщился — запах был тяжёлый, кислый, болото лезло в нос.

— Воняет, — сказал он, поморщившись, выбросил ветку.

— Лечит, — бросила Кира спокойно, не обиделась.

— Так же, как и ты? — прищурился он, не отпуская, хотел поймать на слове.

Она посмотрела остро, с усталостью, как глядели люди, которые слишком много знали о боли.

— Хочешь помочь — держи корзину, — коротко бросила Кира, снимая ремень с плеча. — Не хочешь — не мешай.

— Да держу я, держу, — проворчал парень, взял корзину, взвесил на руке. — Тяжелая, зараза.

— Зараза — не корзина, — отрезала она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — А равнодушие.

Он хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение.

— Слыхал я, как ты умничаешь, — заметил, усмехаясь. — Староста говорил, что у тебя язык — как нож.

— Так пусть не лезет под лезвие, — спокойно бросила Кира.

— Не боишься так говорить? — спросил он, присматриваясь, будто впервые увидел в ней что-то настоящее.

— Устала бояться, — честно сказала она, стряхнула грязь с руки.

Он вгляделся пристальней, заметил — лицо в земле, глаза усталые, под веками краснота, губы потрескались.

— Ты не отсюда, — сказал вдруг, тихо, словно не для неё, а для себя. — Видно сразу.

— Поздно это понимать, — ответила Кира, отвернувшись.

— А что, если уйти хочешь? — спросил он, почти шёпотом.

— Куда? — отозвалась она спокойно. — Назад дороги нет. Вперёд — болото.

— И всё же идёшь, — парень вздохнул, посмотрел на тропу.

— Потому что кто-то должен, — просто ответила она, наклоняясь к кусту.

— А кто велел? — спросил он, будто хотел поймать её на слове.

— Никто. Я сама, — сказала Кира, и в голосе прозвучала твёрдость, от которой не бывает отговорок.

Он задумался, помолчал, переступил с ноги на ногу, потом вдруг сказал.

— Странная ты.

— Зато живая, — усмехнулась Кира, поднимая палку.

— Пока, — кивнул он, и взгляд у него был тревожный, будто за неё.

— Пока, — тихо повторила она, взгляд короткий, цепкий. — А ты чего сюда забрёл?

— Ловушку проверяю, — сказал парень. — Белку хотел поймать.

— А поймал ведьму, — усмехнулась она, и впервые за день улыбка задержалась на губах.

Он усмехнулся в ответ, по-своему, по-мальчишески, и в этом смехе было что-то лёгкое, человеческое, будто болото на миг стало чуть светлее.

— Ведьмы вкуснее белки, — с показной бравадой сказал Лавр, но в глазах мелькнуло что-то неуверенное, будто ждал, что она обидится или испугается.

— Попробуй, — тихо ответила Кира, и слова прозвучали не как угроза, а как усталый вызов, без злости.

Он переминался с ноги на ногу, будто забыл, что хотел сказать, потом вдруг сник, сбросил насмешку, голос стал тише, искренней:

— Ладно. Не держи зла. Просто люди тут… простые. Глупые.

— Я знаю, — Кира выпрямилась, не отвела взгляда.

— И всё равно для них стараешься?

— Да, — коротко, без оправданий.

— Почему? — удивился он, почти растерянно.

— Потому что если перестану — стану, как они, — спокойно произнесла она, и в словах не было ни гордости, ни обиды.

Он кивнул, глянул через плечо — в сторону, где между деревьев виднелись крыши, тонкая нить дыма.

— Тебе бы бежать отсюда, пока не поздно, — сказал он негромко.

— Поздно уже, — ответила Кира, с горькой уверенностью.

— Совсем?

— Совсем, — повторила она, даже не пожав плечами.

Они стояли молча, комары сновали между лицами, лес гудел, воздух звенел, будто время само задержало дыхание.

— Ладно, — сказал он наконец. — До деревни дойдёшь — скажи, что видел тебя. Чтобы не искали.

— Искать не будут, — чуть улыбнулась Кира, но усталость сквозила в каждом слове.

— Всё равно скажи, — упрямо повторил Лавр.

Она кивнула, подняла глаза, задержала взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

— Лавр, — ответил он неохотно, будто стеснялся.

— Странное имя.

— Зато настоящее, — ответил он чуть твёрже. — А тебя?

— Кира.

— Не слышал такого.

— И не услышишь, — сказала она, глядя в сторону.

Он пожал плечами, отвернулся, уже шагнул в заросли, но вдруг обернулся, будто что-то вспомнил:

— Там, за кочками, тропа суше. Левее держись, не провалишься.

— Спасибо.

— Не за спасибо. Просто не хочу потом тебя вытаскивать.

— Всё равно спасибо, — тихо повторила она.

Лавр не ответил, исчез между деревьями так, будто растворился в тени, оставив только шорох и лёгкий след в сыром воздухе.

Кира осталась одна. Торф под ногами шевелился, поднимался, будто дышал, а запах багульника накрыл её тяжёлой, вязкой волной. На миг закружилась голова.

Глава 14. Взгляд льда и крови

Кира прижалась к сырой, холодной коре осины, стараясь не дышать глубоко — воздух вибрировал, будто в самом болоте билась чья‑то тревога. Под валенками мох промок до нитки, вода поднималась то ли из земли, то ли из самого её сердца. Она почти не ощущала пальцев на руках, только корзина вдавливалась в плечо, словно лишняя тяжесть.

До неё не доходил жар костра — только сухой, глухой треск и запах гари, терпкий, липкий, такой, что во рту становилось горько. Дым клубился среди ветвей, стелился низко, смешивался с запахами мяса, железа, вина, мужского пота. Всё вокруг казалось одним живым, тяжёлым телом: лес дышал, дым дышал, вино дышало в крови.

На поляне кипела жизнь. Голоса сливались в низкий, почти звериный шум — как в логове, где добыча ещё тёплая.

— Держи покрепче, не урони! — хрипло крикнул кто-то, и вертельная палка качнулась над костром, от неё отлетели капли горячего жира.

— Да держу я, — буркнул второй, в голосе раздражение, будто спорил с судьбой, — он весь скользкий, как чёрт, этот кабан.

— А ты бы не облизывал руки каждый раз, — захохотал третий, сипло, с животной радостью, — то, глядишь, и не скользил бы.

— Сам попробуй, — огрызнулся первый, — жар от костра как из кузни, глаза режет.

— Да хоть бы и режет, — лениво бросил кто‑то ещё, — мясо зато будет с корочкой, княжич любит так, чтоб хрустело.

— А где он сам‑то? — спросил голос, и все на миг стихли, будто ищут глазами хозяина.

— Вон, стоит.

Кира осторожно сдвинулась боком между осинами, чуть наклонилась, чтобы не выдать себя ни тенью, ни вздохом. Между стволами открылась поляна — на свету, в самом центре, стоял парень: высокий, рыжеватый, волосы спутаны, шапки нет, на груди рубаха распахнута, по коже — пятна бурой крови, то ли его, то ли звериной. Лицо усталое, тени под глазами, губы сухие, но в глазах ни страха, ни раздражения — только глухое, упругое спокойствие, будто он держит в себе сразу и себя, и всех этих людей.

Он слушал, не вмешиваясь, не давая ни жеста, ни слова. Огонь плясал в его глазах отражением, казалось, будто вся поляна ждёт только его знака, хотя никто в этом и не признается.

— Я ж говорил, что мы не догоним, — хрипло заметил один, присев на поваленное бревно, с усталостью и злостью вполголоса. Руки у него дрожали, будто весь день работал топором.

— Хитрый-то хитрый, да мясо его теперь у нас, — не согласился другой, молодой, с лицом в саже и жире, вытирая рот рукавом. — Так что кто хитрее?

— Молчи, пока жрёшь, — проворчал третий, широкий в плечах, с налитыми глазами. — А то подавишься, умник.

Кружка глухо стукнула по дереву, кто-то пролил мимо, зашипел, кто-то тут же выругался, — весёлый гогот покатился по поляне, словно волна, но тут же затих, наткнувшись на молчание в центре.

Владимир — Кира уже не сомневалась, что это он, — взял у товарища нож, медленно повертел в ладони. Клинок, чуть искривлённый, играл бликами в огне, будто змея скользнула по свету.

— Ничего вы не понимаете, — негромко бросил он, не поднимая взгляда, будто говорил сам с собой. — Этот зверь бежал не от нас.

— А от кого? — переспросил Данило, тот, что вертел мясо, его голос был упрямым, как и руки.

— Не знаю, — Владимир протянул нож обратно, осторожно, будто отдавал чужую вещь, — но он уже был напуган. Сердце у него билось так, будто его гнали долго, и не только мы.

— Может, волки, — сказал кто-то, пожав плечами.

— Волки не гонят к людям, — спокойно ответил Владимир, чуть понизив голос.

В этот момент повисла особенная тишина, огонь треснул, в стороне коротко фыркнула лошадь, чей-то ремень позвякивал в темноте, но никто не решался перебить это молчание.

— Ты всё видишь, княжич, — тихо сказал старший из них, с густой седой бородой, голос его гудел, как барабан, — но что с того? Зверь — есть зверь. Нам-то мясо, а не страх его.

— Я просто сказал, — отрезал Владимир, взгляд стал резким, губы сомкнулись.

Он повернулся к костру, взял кружку, прижал к губам, но не пил. Лицо жёсткое, губы потрескались, в глазах солнце блестело так сильно, что казалось — они выгорели изнутри, стали почти белыми, будто он смотрит сквозь всё, что его окружает.

— Эй, налей княжичу ещё! — прокричал кто-то с другого края поляны, слова унеслись в дым и весёлый гвалт.

— Не надо, — спокойно, но твёрдо отозвался Владимир. — Хватит.

— С чего это вдруг? — спросил кто-то из-за костра, вытягиваясь вперёд, будто хотел заглянуть ему в глаза.

— С головы, — коротко бросил княжич, не поворачивая головы. — Гудит.

— От чего ж ей гудеть? — фыркнул Данило, раздувая угли. — Мы же весь день в лесу, воздух чистый.

— А ты думаешь, воздух тут чистый? — тихо переспросил Владимир, смотря куда-то в костёр, словно разговаривал не с Данилой, а с собой.

Данило не понял, пожал плечами, на губах осталась улыбка, но в глазах появилось сомнение.

Кира, стоя в тени за осинами, ловила каждый звук, каждое слово, будто только этим могла удержаться на плаву в этом пьяном, дымном мире. Сердце стучало так неровно, что казалось: вот-вот выдаст её, и сразу рухнет вся её скрытая жизнь. «Не смотри. Только не двигайся».

— Да ладно тебе, княжич, — попытался поддразнить кто-то помоложе, — отдохни. Пусть Данило караулит.

— Данило караулит — значит, завтра всех перережут, — бросил Владимир, даже не обернувшись. — Помолчи лучше.

Смех раздался, острый, на вздохе, но в нём уже был нерв — что-то скребущее под кожей.

— Говорят, у холма старое капище, — неожиданно вскинул голос один из воинов, поглядывая на лес. — Место нехорошее.

— Кто говорит? — Владимир не поднял глаз, но в голосе уже скользнуло внимание.

— Люди, — неуверенно буркнул тот, отвёл взгляд.

— Люди, — повторил княжич, усмехнулся, но коротко, будто что-то вспомнил. — А ты видел хоть одного живого тут, кроме нас?

— Нет, но следы были, — не сдавался воин.

— Следы есть у всех, — Владимир чуть наклонился к костру, глаза его блестели в огне. — Даже у теней.

Кира сжала ладонь на шершавой коре осины так крепко, что ногти больно врезались в кожу. Под пальцами — смола, влажная, густая, как кровь. От костра тянуло запахом мёда, жареного жира, в дыме плавали голоса, крики, и всё это было реальным, настоящим, ни капли не книжным. Она вдруг ощутила: каждый их вдох, каждый вскользь брошенный взгляд, даже как в мёде плавают клочки воска, как пыль оседает на плечах кольчуг — всё это не прошлое, не хроника, а просто — жизнь.

Костёр трещал, в поленнице осыпался уголь, ветер, играя, трепал листья над поляной. Один из воинов поднялся, потянулся, бросил быстрый взгляд в сторону леса, где затаилась Кира. Она зажала дыхание, спряталась за ствол, готовая в любую секунду бежать, но он только плюнул в траву и пошёл к лошадям — натягивать подпругу, будто ничего и не подозревал.

— Что, домой захотел? — подзадорили воина у лошадей, голоса зазвенели между деревьями.

— Нет, — бросил тот через плечо, быстро. — Холодно стало.

— Уже? Солнце вон ещё высоко.

— Всё равно холодно.

Владимир смотрел на костёр, взгляд неподвижный, будто выжигал уголь глазами. Потом, не отрывая взгляда от огня, сказал тихо, почти себе:

— К вечеру ветер сменится.

— И что? — переспросил Данило, протирая ладони о штаны.

— Значит, дождь будет, — Владимир говорил так, будто это не просто догадка, а приговор.

— Да чтоб его, — вздохнул кто-то за костром. — Мёд весь размокнет.

— Мёд ты всегда найдёшь, — отозвался Владимир, и даже усмехнулся, но уголки губ остались ровными. — А вот сухую землю — не всегда.

Говорил он спокойно, негромко, но в голосе было что-то неотвратимое — так в лесу шумит вода перед паводком. Остальные замолкли, притихли, будто не хотели спугнуть этот настрой. Кто-то только вскинул бровь, но не стал спорить.

Кира не могла оторвать взгляда: всё, что происходило здесь, в этом чужом, шумном, полном простых запахов мире, казалось вдруг невероятно настоящим. Пар, пламя, скрип кожаных ремней, дыхание лошадей, слова, летящие в дым — всё жило своей жизнью, не зная ни прошлого, ни будущего.

Пока они смеялись, пили, перебрасывались грубыми шутками — про волков, про капища, про погоду, — она стояла одна, между стволами, замирая, чувствуя, как невидимая граница между «их» и «её» становится всё тоньше. Ещё шаг — и она сама растворится здесь, станет не гостьей, а частью костра, частью этого рёва, этого дыма. Но пока — нет. Пока они её не видят.

Кира осторожно сделала шаг назад, пяткой нащупала скользкий мох, попыталась не шуметь, но тело словно само тянуло прочь — туда, где пахнет болотом, где влажно и тихо, где нет этих голосов и огня.

И вдруг в тишине — хрупкий, острый, как сломанная игла, звук: хрустнула под ногой ветка.

В одно мгновение всё замерло. Звон кружек растворился в тишине, мясо застыло в чьей-то руке. Лошади всхрапнули, дёрнулись, рванули поводья, и даже пламя, казалось, затрепетало тише.

Все взгляды повернулись к лесу.

— Слышал? — прошептал кто-то, и голос будто провалился в туман между стволами.

— Что? — лениво переспросил другой, но уже насторожился.

— Вон… в лесу, — едва слышно, и вся поляна вытянулась в ожидании.

— Да ну тебя, показалось, — попытался отмахнуться первый, но в голосе уже была тревога.

— Да не показалось! Слышал!

— Может, зверь какой? — пробормотал кто-то, напряжённо глядя в сторону осин. — Тут этих… полно.

— Зверь не ломает ветку так, — отрезал первый, — это человек.

— Какой человек, ты дурень? Здесь нет никого, — фыркнул другой, но смотрел на тень, как на врага.

— А я говорю — есть!

— Да заткнитесь вы, — резко оборвал их старший, голос был тяжёлым, как дубина. — Княжич, ты слышал?

Владимир медленно поднял голову, взгляд у него стал другим — холодным, острым, будто только сейчас он по-настоящему проснулся. Не отвечая сразу, слушал, будто вбирал в себя все звуки леса, даже самые тихие. Потом медленно поднялся, встряхнул плечами.

— Тихо, — коротко велел он.

Голоса стихли. Даже дым замер, словно боялся, что его заметят. Ветра не было — только потрескивание углей, звон железа у лошадей и где-то очень далеко — вздох болота.

— Где? — спросил Владимир, не оборачиваясь, глядя в темноту между стволами.

— Там, — тот показал рукой прямо на осины, где затаилась Кира.

— Ты уверен?

— Да точно! — он шагнул вперёд, поднимая копьё. — Слышал ясно, под осиной.

— Может, зверь, княжич, — осторожно вскинул молодой, оглядываясь на старших. — Ну мало ли…

— Я сказал — тихо, — обрубил Владимир, взглядом заставляя всех замереть.

Он сделал несколько шагов к самому краю поляны, сапоги прошлись по подмёрзлой земле, хрустнула ещё одна ветка — теперь уже громко, нарочно. Лицо его было отрешённым, губы крепко сжаты. Он стоял, смотрел в темноту так, будто мог её прожечь насквозь.

Кира не дышала, вжалась в ствол, сердце глухо билось где-то в горле.

— Данило, — тихо сказал Владимир, не поворачивая головы, — возьми двоих. Посмотри.

— Слушаюсь, — коротко ответил тот, голос глуховат, но слушается, как на привязи.

— Только не шумите, — добавил Владимир, глядя в темноту, — если это зверь — спугнёте. Если человек — тем более.

Данило махнул рукой, двое поднялись с полена, копья в руках дрогнули, кольчуги зазвенели негромко. Один сплюнул в траву, другой потянул шею, будто ворот душил.

— Ну пошли, — буркнул первый, отгоняя нервную улыбку. — Только смотри, чтоб опять не напугался.

— Сам не шуми, — отозвался Данило раздражённо, — а то потом опять сам будешь рассказывать, как всё пропустил.

— А если там, правда, кто-то? — прошептал самый молодой.

— Вот и посмотрим, — бросил Данило, сжав копьё, шагнул первым.

Они вошли в лес медленно, стараясь не шуршать, но Кира слышала каждый шаг, каждое движение травы, как звенят кольца кольчуг, как хрустит старая ветка. Между стволами мелькали плечи, лезвия копий, лица напряжённые, словно вырезанные из сырого дерева.

«Сейчас… сейчас наступят прямо на меня…» — она ощущала, как дыхание становится короче, холодеет спина, по коже бегут мурашки.

Осторожно отступила ещё на полшага, влево, плечом упёрлась в шершавую, промёрзшую кору. Осиновая ветка качнулась над головой, тонкая тень дрогнула на снегу. Один из воинов замер, поднял голову, в глазах — настороженность.

— Вон, видел? — прошептал он, чуть наклонившись вперёд.

— Что? — Данило зажмурился, приглядываясь.

— Ветви шевельнулись.

— Ветер, — ответил Данило, но сам уже прислушивался.

— Какой ветер? — воин бросил взгляд на костёр — дым поднимался ровно, прямо в небо, не колыхаясь. — Нет ветра.

Данило щурился, выглядывал в тёмную чащу. Потом громко, но не грубо крикнул:

— Эй! Кто там?

Тишина. Только жужжание комаров, только запах сырого мха и дыма.

— Эй! — повторил он, теперь громче, раздражённо, почти требовательно. — Отзовись!

Ответа не было. В лесу замерло всё, даже птицы не шелохнулись.

— Может, и правда ветер, — прошептал один из воинов, будто сам себе, — или белка.

— Да чтоб тебя, — выдохнул Данило, вслушиваясь в мрак под деревьями. — Всё, идём. Княжичу скажем — пусто.

— Подожди, — вдруг прозвучал спокойный, почти невозмутимый голос Владимира, — не двигайтесь.

Воины застыли, переглядывались украдкой, а он стоял у самого костра, чуть прищурившись, будто высматривал в лесу что-то невидимое для других. Свет солнца бил ему в глаза, делал взгляд прозрачным и одновременно жёстким.

— Там кто-то есть, — сказал он ровно, будто утверждал, а не спрашивал. — Я чувствую.

— Да никого там, княжич, — попытался возразить Данило, в голосе пробежал страх. — Мы ж слышали бы…

— Ты слышал, — жёстко оборвал Владимир, — а теперь не хочешь.

— Да нет, я…

— Молчи, — бросил тот коротко, и воздух сразу сгустился.

Он двинулся к деревьям медленно, шаг за шагом, как зверь, который идёт по следу и точно знает, что в кустах прячется живое. Остальные затаились, переглянулись, кто-то выругался так тихо, что было слышно только комарам.

— Опять началось… — проворчал один, но не смел ни сдвинуться, ни дышать громко. — Вот и ищи потом чертей до ночи.

— Замолчи, — шикнул другой, не отрывая глаз от леса.

Кира видела, как он идёт. Каждый шаг — выверенный, уверенный, даже не смотрит на кольчужную защиту, будто уверен: никто не ударит в спину. Между ними с каждым вдохом становилось меньше воздуха, меньше времени.

Сердце билось как пойманная птица, под кожей кололо. Она судорожно сжала кулаки, хотела сделать шаг назад, но ноги не слушались — будто стали корнями, впились в мох.

«Только бы не смотреть в глаза», — мелькнула мысль. Если он увидит — всё кончено.

Владимир подошёл в трёх шагах от осины, остановился, вслушался в лес, повернул голову к Даниле.

— Дай копьё.

— Зачем? — Данило нахмурился, но всё же протянул древко.

— Просто дай, — коротко бросил княжич.

Он взял копьё, покрутил его в руке, взвесил, затем легко, почти небрежно ткнул остриём в землю рядом, прислушался, затем повернул кончик в сторону зарослей, где стояла Кира.

— Если зверь — выскочит, — сказал он тихо, лениво, будто говорил о пустяках. — Если человек — подумает, что я не вижу.

Он резко ткнул копьём в кусты.

Кира едва успела отпрянуть вбок, почувствовала, как сталь на миг царапнула по ткани, срезала край куртки. Сердце ухнуло в пятки, дыхание сбилось — в голове гудело, всё вокруг застыло.

Копьё ушло назад, к руке княжича, а в лесу на миг стало ещё тише.

— Пусто, — сказал Данило, будто хотел побыстрее закончить с этим тревожным делом.

— Не пусто, — спокойно возразил Владимир, взгляд по-прежнему устремлён в глубину леса. — Я слышал, как что-то отступило.

— Да не мог ты слышать, — с сомнением бросил один из воинов, оглядывая заросли. — Мы же стоим ближе.

— А я — тише, — ответил княжич, и улыбка мелькнула только в уголках губ, едва заметно.

Кто-то хотел хмыкнуть, но смех так и не сорвался: повис в воздухе, тяжёлый, как сажа после пожара.

Он постоял, молча, пристально слушая, как будто надеялся поймать ускользающий звук. Потом опустил копьё, коротко кивнул Даниле.

— Ладно, — сказал наконец, — пусть будет пусто. Но пусть двое сторожат с этой стороны.

— Да кого там сторожить, княжич? — вяло попробовал спорить молодой.

— Я сказал — двое, — жёстко оборвал Владимир. — Или хотите ночью проверить, что там действительно никого нет?

— Не, не хочу, — пробормотал тот, усмехаясь натянуто, без привычной бравады. — Стану.

— Вот и стой, — коротко бросил Владимир.

Он повернулся к костру, копьё вернул Даниле.

— Смотри, чтоб не приткнулся сам, — пробурчал тот, но уже без злобы, просто из усталости.

— Лучше в дерево, чем в спину, — отозвался Владимир, проходя мимо.

Кира осталась стоять в тени, притаившись между корней. Воздух дрожал, а она не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться. С поляны донёсся хриплый смех, но теперь он был будто сдержанней, надломленней. Кто-то выдохнул с облегчением, а кто-то тяжело, будто сбросил камень с шеи.

Только теперь она почувствовала, как ладони прилипли к коре от пота, как сердце рвётся наружу, а дыхание срывается и свистит — будто вот-вот выдаст.

«Он почти видел меня», — подумала она, и впервые за всё время ощутила не только страх, но и странное уважение к этому чужому, опасному, внимательному человеку.

Ветер качнул листья, дым снова стелился низко, будто ничего и не случилось. Но для Киры — всё изменилось. Хруст ветки был чертой. До него и после — разные миры.

Она медленно двинулась в сторону, стараясь не тронуть сухих веток, осторожно ступая по мху, пока паника не захлестнула снова, горячая и липкая. Хотелось исчезнуть, стать тенью или даже частью болота, лишь бы не вернуться на поляну.

Она уже почти скрылась за кустом, когда с поляны донеслось тревожное:

— Подожди, — окликнул кто-то у костра. — А если и вправду кто-то был?

— Да ты опять со своим «если», — резко бросил другой. — Сидеть надоело? Вот и придумываешь.

— Нет, я серьёзно, — голос дрожал, но был настойчив. — Я же слышал.

— Все слышали. И что? Где твой человек?

— Может, ушёл, — вмешался третий. — Пока мы тут языками треплем.

В этот момент Владимир поднял голову от костра. Всё это время он сидел, не вмешиваясь, смотря прямо в пламя, но теперь — медленно, неторопливо — встал. Тишина на поляне стала ещё плотнее, как перед грозой.

— Слышал — значит, был, — сказал Владимир тихо, спокойно, будто констатировал погоду. — Никто просто так не ломает ветку.

— Да что ты всё… — начал кто-то из воинов, но сразу осёкся: взгляд княжича был таким, что перебивать больше никто не решился.

Владимир сделал несколько шагов к краю поляны, не торопясь, с той же уверенностью, как идёт человек, который не ждет сюрпризов.

— Данило, — бросил он через плечо. — Сюда.

— Что? — тот неохотно поднялся, махнул рукой, будто хотел отмахнуться, но всё равно послушался.

— Сюда иди, сказал, — повторил Владимир, не повышая голоса.

Данило крякнул, поставил кружку, вытер рот рукавом, встал, потянулся, словно собирался в долгий путь.

— Что опять-то?

— Посмотри, — Владимир указал подбородком на заросли, — вон там, где осины.

— Мы же уже ходили туда, княжич, — пробурчал Данило, явно нервничая.

— Посмотри ещё раз, — повторил тот, а в голосе была такая стальная холодность, что спорить расхотелось.

— Да что там смотреть-то, княжич? Пусто же, — но глаз не поднял.

— Тогда чего дрожишь? — спросил Владимир ровно.

— Я не дрожу, — буркнул Данило, но голос сорвался, руки вяло сжались на копье.

— Иди, — спокойно сказал княжич.

Данило шагнул в сторону леса, нарочно громко, будто хотел запугать того, кто мог бы прятаться в кустах. Кира вжалась в кору, старалась не дышать, но сердце ухало в груди — так, что казалось, всё вокруг слышит только это.

— Да никого там, — крикнул Данило, остановившись шагов в десяти от неё. — Никого!

— Тогда стой, — сказал Владимир, даже не оборачиваясь.

— Стою, — отозвался тот, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Не двигайся.

— Ну стою. И чё теперь?

Владимир не отвечал, стоял совершенно спокойно, не шевелясь, не моргая, смотрел прямо туда, где пряталась Кира. В глазах у него не было ни страха, ни злости, только холодное ожидание.

И вдруг, совсем спокойно, будто обсуждал завтрашнюю охоту, произнёс:

— Взять.

Приказ прозвучал коротко, глухо, без крика. В тот же миг лес ожил — топот, звон железа, быстрые шаги. Двоих выдернуло из тени сразу, как хищников — один схватил Киру за плечо, второй — за локоть. Воздух вырвался из груди, сердце застучало в горле. Всё смешалось: крик, запах железа, грязь на лице, и ледяная рука на шее.

— Тише, — скомандовал один из воинов, голос у него был низкий, с хрипотцой, будто привык отдавать приказы. — Тише, не дёргайся.

Кира попыталась вырваться, плечом, потом локтем, но хватка была железной, никуда не денешься.

— Стой, — рявкнул другой. — Куда ты, дурная?

С поляны донёсся недоверчивый голос:

— Погоди, да кто это? Откуда она взялась?

— Тихо, — отозвался Владимир, спокойно, не повышая голоса. — Подведите сюда.

Её потащили по сырой траве, не больно, но резко, словно торопились отдать долг. Корзина ударилась о землю, распахнулась, корни калгана, куски багульника, чёрная глина — всё рассыпалось по мху, будто вывернули её карманы.

— Не трогай! — выдохнула Кира хрипло, вырываясь, — не трогай, пожалуйста!

— Замолчи, — буркнул один, сильнее сжав запястье. — Княжич сказал — значит, сказал.

— Да кто она, княжич? — окликнул кто-то с поляны, удивлённо. — На вид не местная…

— Сама скажет, — ответил Владимир коротко.

Он стоял у костра, тёмная фигура на фоне жара, лицо в тени, только глаза блестели жёстко, как лёд на мартовском солнце.

— Отпусти меня, — с трудом выдавила Кира, голос дрожал, — я… я ничего…

— Молчи, — отрезал воин, но Владимир не торопился.

— Пусть говорит, — спокойно сказал он. — Пусти.

Они отпустили её, чуть отступили. Кира осталась стоять, пошатываясь, будто ноги не её, будто вот-вот рухнет прямо в костёр.

Владимир смотрел на неё в упор, взгляд его был ровный, тяжёлый, неотступный.

— Кто ты? — спросил он негромко, но так, что ответить хотелось даже против воли.

Она смотрела на него, в глаза, где отражался огонь, но слова застряли в горле — будто не было их никогда.

— Ну? — шагнул ближе Владимир, не отводя взгляда, будто хотел вытянуть из неё ответ одной только тенью.

— Я… я не… — слова застревали в горле, губы пересохли, — я заблудилась.

— Заблудилась, — повторил он почти шёпотом, взгляд стал ещё пристальнее. — В болоте?

— Да.

— Сама?

— Да.

— Одна?

— Да!

Он кивнул, ни одна черта лица не дрогнула — так бывает у людей, которые уже не первый раз принимают чужую судьбу в свои руки.

— Взять, — бросил он тем же спокойным, бесстрастным тоном.

— Подожди, княжич, — поспешно вставил Данило, выскочив из круга света. — Может, спросим сначала, кто она, чего тут делает?

— Спросили, — отозвался Владимир, даже не взглянув на него. — Сказала — заблудилась.

— Так может, отпустить? — неуверенно бросил кто-то сзади, голос его был почти детский.

— Отпустить, — отразился княжич, — пусть потом расскажет, что видела, где мы стояли, кто был со мной?

— Да кто ей поверит, — не сдался другой. — Баба какая-то, вся в грязи.

— А если поверят? — спросил Владимир, чуть склонив голову.

Никто не ответил — тишина, словно ком, встала между ними.

— Вот и всё, — просто, без давления, сказал он. — Взять.

Дружинники переглянулись — коротко, нервно. Один шагнул вперёд, взгляд его был упрямым, но в глазах — пустота.

— Куда вести? — спросил глухо.

— В лагерь, — коротко бросил Владимир.

— Может, связать? — шёпотом, без настоящей веры.

— Нет, — Владимир чуть качнул головой. — Не нужно.

Он обернулся к Кира, смотрел прямо, в упор — и ничего в этом взгляде не было, кроме уверенности, что будет так, как сказано.

— Иди, — тихо произнёс он.

Она осталась стоять, будто приросла к месту, не веря, что это сказано о ней.

— Слышишь? — повторил он, уже чуть жёстче. — Иди.

— Куда?

— Куда скажут.

Голоса за спиной перемешались, кто-то поторопил, кто-то усмехнулся:

— Да чего ты стоишь, иди уже.

— Гляди, как смотрит, будто не понимает.

— Может, глухая?

— Или из тех… ну, с реки.

Воздух вокруг стал вязким, тяжёлым, словно весь лес вдруг навалился на плечи. «Он сказал — взять. А значит, я уже не я», — простая мысль вдруг стала страшной.

Один из дружинников, тот, что держал её крепче других, кивнул и мягко подтолкнул:

— Пошли, девка. Не бойся, не убьют.

— Я не… я просто…

— Да всё, не объясняй, — отмахнулся он, взгляд усталый, потемневший. — Княжич сказал — теперь ты с нами.

Она подняла глаза, поискала взгляд Владимира. Он стоял спокойно, чуть в стороне, будто всё происходящее уже не касалось его лично, будто это не он, а сама судьба произнесла короткое слово, которое перевернуло всю её прежнюю жизнь.

И вдруг Кира поняла — больше нет ни Киры, ни привычных границ, ни возможности выбирать. Остался только его голос. Чужая воля. Только это и её шаги, уже не свои, а новые — чужие.

Глава 15. Дорога вниз головой

Дорога тянулась бесконечно, уходила в серую, вязкую даль, по которой уже не первый день ползла уставшая дружина. Под копытами хлюпала грязь, лужи тускло отражали мутное небо, в выбоинах стояла тяжёлая вода — тёмная, густая, как брага. Лошади шли медленно, устало, спотыкались, иногда останавливались, чтобы перевести дух, и тут же получали короткий окрик.

Киру забросили поперёк седла, как мешок — лицо уткнулось в горячий, пахнущий потом и сеном бок пони. Каждый шаг животного отдавался в голове глухим стуком, всё плыло перед глазами: то трава мелькнёт, то сапоги чьи-то рядом, то чья‑то рука протянется, но не за ней, а за стременем.

— Да поверни ты её, — сзади голос недовольный, раздражённый, — слыхал, она ж захлебнётся так.

— Плевать, — откликнулся другой, не оборачиваясь, — не дохнет же.

— А если вывернет прямо на седло, потом сам нюхай, — буркнул первый.

— Сама виновата. Не просил же я её тут появляться.

— Тьфу, — плюнул тот, кто впереди. — Хоть бы тряпкой накрыли, глаза-то мозолит.

— Боишься, что укусит? — хмыкнул кто‑то, шагавший рядом.

— От тебя бы кусок откусил, если б рядом болтался, — проворчал первый и щёлкнул поводом.

Слова летели мимо, словно листва в ветреную ночь, оседали где-то на уровне уха, но не доходили толком до сознания. Кира слышала всё — кусками, будто через воду: короткие перебранки, свист ветра, тяжёлый перестук копыт. Хотела поднять голову, хотя бы глотнуть воздуха, но язык стал тяжёлым, губы растрескались, будто после лихорадки.

— Княжич, — донёсся впереди сиплый голос Данилы, — долго ещё?

— Пока солнце не сядет, — коротко отозвался Владимир, даже не оборачиваясь.

— А если к ночи опять в болото встрянем? Лошади вязнут, — Данила не унимался.

— Значит, обойдём, — голос княжича был ровный, уверенный, не терпящий возражений.

— Так мы уже два раза «обходили». Люди устали.

— Пусть устают. Зато живы.

— Живы-то живы, — пробурчал кто‑то из дружины, — а жрать-то когда будем?

— На привале, — сказал Владимир. — И не ной.

— Да я не… — начал кто-то, но голос тут же пропал: княжич повернул голову, посмотрел поверх плеча так, что любые слова застыли во рту.

Кира, висевшая на пони, видела его сбоку — профиль резкий, взгляд прищуренный, светлый. Руки держат поводья легко, вторая — на бедре, прямая, без напряжения, как у того, кто привык, чтобы слушались не только слово, но и малейшее движение.

Она почувствовала: здесь можно говорить, можно молчать, можно спорить за спиной, но решение уже принято и не изменится. И вот это — было страшнее самой дороги.

— Глянь, — сказал кто-то из дружины, ткнув копытом в грязь, — она ж совсем синяя стала.

— Так и надо, — лениво бросил второй, щурясь на дорогу, — меньше визжать будет.

— Да не визжит она, — возразил третий, оглянувшись на Киру, — молчит ведь.

— Тем более, — усмехнулся тот же, сквозь зубы.

— Княжич, может, развязать руки ей, а? — осторожно предложил Данило, перегнулся вперёд. — Ну, чтоб не померла по дороге. Потом ведь сами будем отчитываться.

— Не развязывать, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.

— Так ведь она ж…

— Я сказал — не развязывать.

— Да ладно тебе, княжич, — вступился ещё кто-то, сдержанно, почти с жалостью. — Она ж не воин, девка просто. Что она сделает?

— Сначала — просто, потом — нож под ребро, — отрезал Владимир, голос твёрдый, спокойный, будто речь шла не о человеке, а о случайной вещи. — Не умничай.

В воздухе повисло короткое, злое молчание. Кто-то выругался себе под нос, другой дернул поводья, чтобы скрыть раздражение.

— Ладно, как скажешь, — буркнул Данило.

Кира попыталась глубже вдохнуть, но воздух будто не проходил дальше горла. Руки затекли, спина горела болью, живот стягивало от постоянной тряски. В висках стучало — тяжело, словно кто-то качал кровь насосом.

— Эй, — снова подал голос тот же дружинник. — Смотри, она опять дышать перестала.

— Да врёшь ты, — ответил другой, но всё-таки слез, подошёл, нагнулся. — Ну-ка…

Он ткнул её в плечо, грубо, сильно. Боль взорвалась внутри, воздух сам вырвался наружу — резкий, судорожный вздох.

— О, жива, — с удовлетворением сообщил он, отступая. — А я уж думал, придётся сбрасывать.

— Не сбрасывай, — отозвался кто-то из хвоста, — княжич за такое шкуру спустит.

— Да понял я, понял.

Лошади шли шаг за шагом, копыта чавкали в грязи. Где-то кашляли, кто-то плевался через плечо. Сырая тяжёлая дорога, вязкая грязь, запах дёгтя, пота, мокрого железа — всё это забивало рот, несло тошнотворную усталость. Казалось, что нет ни прошлого, ни будущего — только эта дорога, эта верёвка на руках, этот гул внутри, который не стихает ни на миг.

— Данило, — окликнул Владимир, не сбавляя хода.

— Сколько ещё осталось мёда?

— Почти ничего, — ответил Данило, оглядывая заплесневелый бурдюк у седла. — Полбурдюка, если не меньше.

— Не давай никому.

— А своим? — удивился тот, но в голосе уже не было спора, только усталость.

— И своим — нет. Потом, в городе.

— Да что за город, — проворчал Данило, не разжимая губ, — если до него ещё три болота?

— Значит, три, — Владимир не менял интонации, будто речь шла не о расстоянии, а о пустом месте на карте.

— Три болота, три кабана, три дня, — кто-то хмыкнул за спиной. — Всё одно и то же.

— Замолчи, — бросил княжич, и воздух словно на миг стал гуще.

— Молчу, молчу, — пробурчал тот, сплюнул себе под копыта.

Туман наваливался всё плотнее, растекался между лошадьми и людьми, прятал дорогу, делал шаги вязкими. Всё в мире сжалось до хлюпанья грязи, тяжёлого дыхания, кашля, скрипа кожаных ремней.

Пони под Кирой споткнулся, рванулся вбок. Она больно ударилась головой о луку седла, вспышка боли мелькнула в висках, и мир расплылся: лица потекли, звуки потускнели, даже небо стало не голубым, а серым, как тряпка.

— Слышь, опять грохнулась, — сказал кто-то из дружины, лениво наблюдая за её покачиванием. — Может, перевернуть её, а то башкой вниз висит весь путь.

— Да не тронь ты её, — ответил другой, бросив косой взгляд вперёд. — Княжич же сказал.

— Так сдохнет ведь, кому она нужна мёртвая?

— Ему виднее.

— Ну и виднее, — фыркнул первый, поправляя поводья. — Только потом неси сам, коли загнётся.

— Тише, — заметил кто-то сзади, — не нагоняй беду.

Дорога продолжалась. Часы сливались друг с другом, время будто скользило мимо, не задерживаясь ни на миг. Топот, тяжёлое дыхание, сиплый кашель, скрип ремней и мокрый, тяжёлый воздух — всё это сливалось в один вязкий, бессмысленный шум.

Кира проваливалась то в забытьё, то в полусон — всё двоилось, качалось, тряска шла сквозь кости, голова становилась то лёгкой, то тяжёлой, как камень. Мир стал блеклым, вязким, будто в лихорадке, и всё, что оставалось — это боль в руках, гул в ушах и вязкая, безысходная дорога, у которой нет конца.

— Эй, княжич, — крикнул Данило из‑под тумана. — Тут ручей!

— Брод есть? — не оборачиваясь, спросил Владимир.

— Да вроде… — Данило нагнулся, посмотрел вниз, где между осоками струилась мутная вода. — Но лошадей потянет, глубоко.

— Пойдём по верху.

— Так там лес.

— Значит, через лес.

— А если заплутаем? — голос у Данилы стал осторожный, будто он сам чувствовал — зря спорит.

— Тогда вернёмся.

— Да с такой тварью, — Данило мотнул головой в сторону Киры, — вернуться — это опять всех по грязи таскать.

— Заткнись, — сказал Владимир, негромко, но так, что никто больше не посмел вставить ни слова.

Данило плюнул, отступил к своей лошади и, хмуро молча, послушно повёл по тропе.

Дорога свернула в чащу. Лес сомкнулся над головами плотным сводом. Ветки били по лицам, хлестали по рукам, и даже кони, обычно покорные, теперь фыркали, шарахались, чувствуя гнилую сырость под ногами.

Птица вдруг закричала — резким, ломающим звуком, будто кто-то хлестнул воздух ножом. Лошадь под Кирой вздрогнула, рванулась в сторону. Тело её качнуло, и верёвка на запястьях прорезала кожу до крови.

— Держи её! — крикнул кто-то.

— Да держу я, держу!

— Тянешь не туда, дубина!

— Сам ты дубина, не мешай!

— Княжич, она сейчас свалится!

— Пусть не сваливается, — спокойно, даже безразлично сказал Владимир. — Потом поднимем.

— Так ведь, если шею свернёт?

— Тогда не поднимем, — всё тем же тоном.

Кира слышала это словно сквозь толщу воды. Голоса долетали откуда-то издалека, оттуда, где жизнь продолжалась — не её жизнь, чужая, тяжёлая, с железом и кожей, с их бранью и смехом.

А она — где-то между. Между болью и туманом, звуками и пустотой. Голос Владимира, ровный, как натянутый ремень, будто проходил прямо сквозь неё.

— Княжич, а может, хоть воды ей дать? — нерешительно произнёс один из молодых, оглядываясь.

— Не надо, — коротко.

— Да ведь сдохнет же, я ж говорю!

— Значит, не судьба, — ответил он спокойно.

— Ну ты и… — начал кто-то, но осёкся, встретив его взгляд. После этого в воздухе воцарилась тишина — плотная, будто натянутая кожа барабана.

Дальше ехали молча. Только ветер шёл по верхушкам сосен, только чавканье грязи под копытами, только сиплое дыхание лошадей.

Кира уже не чувствовала ни рук, ни ног. Всё тело стало чужим — просто тяжёлый, безвольный груз, подвешенный к седлу. Внутри всё пекло и ныло, будто её жгли изнутри. Сознание то уходило, то возвращалось рывками, как будто кто-то открывал и закрывал дверь между снами и болью.

«Тело предало. Всё. Даже оно — не моё».

Впереди, сквозь шум ветра и шаги, раздался голос Владимира — тот самый, ровный, не громкий, от которого не требовалось ответа:

— Привал через полверсты.

— Слава Богу, — выдохнул кто-то, еле слышно, будто боялся, что даже его дыхание может разбудить в тумане что-то лишнее, ненужное.

— Богу тут не за что славить, — резко бросил княжич, и голос его прозвучал среди глухого топота так отчётливо, будто по лбу ударил. — Мы ещё не добрались.

Тропа, извиваясь, снова уходила в густой туман, где не было ни цвета, ни формы — только рваные клочья сырости, из которых проступали то ветка, то лошадиная грива. Всё звучало одинаково: мерный топот копыт, тяжёлое, натужно‑глухое дыхание уставших людей и зверей. И в этом однообразном, чужом ритме Кира терялась окончательно; не было больше ни её тела, ни мысли — только узкая полоска дороги и вязкая усталость, сливающаяся с туманом.

Иногда пони резко останавливалась, фыркала, мотала головой, сдувая капли с мокрой чёлки. Тогда Кира, дрожа от холода, поднимала голову настолько, насколько позволяли крепко затянутые верёвки, обжигающая тяжесть рук. Лес оставался позади — далеко, в серой бездне, где всё тянулось, будто расползающееся полотно: мокрые стволы деревьев, ивы, поникшие под собственной тяжестью, редкие кусты, утопающие в дожде. Лес становился всё меньше — он исчезал в тумане, терялся, растворялся, оставляя за спиной только влажный запах мха и гнилых листьев.

— Эй, стой, — крикнул кто-то сзади, голос разорвал вязкую тишину. — Подкову, кажется, потерял!

— Да не стой ты, — раздражённо отозвался другой. — Дойдём — тогда смотри.

— А потом опять топать назад? Ты с ума сошёл, что ли?

— Да найди сначала, потом умничай, — буркнул третий, и стало ясно: спора не избежать.

Владимир обернулся, напрягся, приподнялся в стременах, будто хотел сразу одним взглядом придавить всех, кто мешал его движению вперёд.

— Что опять? — спросил он коротко, не терпя возражений.

— У Петра подкова слетела, — пояснил Данило, зябко передёрнув плечами. — Глянь, опять тянуться будем.

Владимир скривился, в глазах его мелькнуло раздражение.

— Смените лошадь, — отрезал княжич, сверкнув глазами.

— Да откуда её взять? Мы ж не с табуном едем! — кто-то отозвался с усталой злостью, будто уже раз десять повторял это за день.

— Значит, подбей как есть. Клин найди, — бросил княжич сквозь зубы.

— В грязи клин, ага, — пробурчал тот, но всё‑таки спешился, исчез в вязком месиве под ногами.

— Сам виноват, — отозвался другой. — С утра же говорил: проверь подковы. Кто слушал?

— Да чтоб ты… — начал Пётр, но осёкся, тяжело выдохнул, опустился на колени прямо в лужу, вцепился в копыто, возясь с гвоздём и тряпкой.

Лошади нервно переминались, шевеля ушами, морды их были в пене, боками дышали тяжело, словно каждый вдох давался с трудом. Дружинники переговаривались между собой вполголоса, кто‑то громко зевал, растягивая губы до боли, другой коротко засмеялся над чужой неудачей, не скрывая досады. Один вынул из-за пояса нож, нарезал толстый кусок хлеба, небрежно кинул его собаке, которая брела сзади — старая, с облезлой шерстью, молча глотая сырой туман.

Кира слушала всё это, опустив голову низко — так, чтобы никто не видел её глаз. Слова, смех, раздражение, все эти голоса казались ей далёкими, будто доносились сквозь толщу воды, сквозь туманную вату, что набилась в уши.

«Они живут. У них есть шутки, голод, усталость. У меня — только это, только тяжесть и верёвки».

Один из воинов медленно подошёл ближе, остановился рядом, посмотрел на неё, не мигая, как смотрят на дикое, неизвестное существо.

— Слышь, живая? — воин наклонился ближе, его тень легла на плечо Киры. Голос у него был хриплый, грубый, от долгого пути и холода, словно всё человеческое в нём стерлось за эту дорогу.

Она не ответила. Губы потрескались, дыхание сбилось, в груди пусто.

— Эй, — не унимался он, и сапог его ткнул по грязному носку её ботинка, не сильно, но с тем тупым равнодушием, какое бывает у людей, что давно привыкли к чужой боли. — Не сдохла?

— Отстань, — лениво бросил другой из-за спины, слова его были тягучими, усталыми, будто слипшимися от сырости. — Княжич потом разберётся.

— Так я ж просто спросил, — пробормотал первый, но было слышно: оправдывается только для себя, для туманной дорожной скуки.

— Спроси у своей кобылы, — хмыкнул ещё кто-то. — Та хоть ответит.

— Молчи, дурак, — рявкнул Данило, и в его голосе прорезалась злость, усталость за день и раздражение, скопившееся к вечеру. — Хватит дразнить, и так день хреновый.

— Чего ты взъелся? — не понял первый, недовольно покосился, поёрзал в седле.

— От тебя воняет хуже, чем от кабана, вот чего, — Данило сплюнул в сторону, едкая злость хлестнула, но без настоящей силы.

— А от тебя — от старого сапога, — огрызнулся тот, и тут же кто‑то прыснул смехом, сдержанным, усталым, без радости.

— Замолчи оба, — вдруг прозвучал голос Владимира, спокойный, ровный, но от этого только страшнее. Он даже не повысил тона — и сразу всё стихло. Словно кто‑то стянул петлю: воздух сгустился, звуки потухли, остался только скрип уздечек да хриплое дыхание уставших лошадей.

— Закончили? — спросил он, чуть обернувшись, и даже туман будто попятился от этого голоса.

— Закончили, — буркнул Данило, глядя в сторону, стиснув зубы.

— Тогда едем.

— А Пётр? — спросил кто‑то сзади, голос неровный, с тревогой.

— Пусть догонит, — бросил княжич, не оборачиваясь.

— Да я почти… — начал Пётр, но его уже никто не слушал: дружина тронулась вперёд, шаг за шагом унося прочь остатки дневного света, разрывая вязкую тропу копытами и сапогами.

Кира, придавленная тяжестью, видела землю под собой — тёмную, скользкую, с разводами мутной воды, с клочьями прошлогодней жёсткой травы, жухлой, мятой, будто всё живое из неё выжали дождём и грязью. Рука свисала вниз, немела, казалась чужой, опухшей, с чёрной грязью под ногтями и запёкшейся кровью на суставе.

«Это не я. Это просто тело. Просто оболочка» — думалось ей, и мысль эта была вязкой, медленной, как сама дорога.

Где‑то сбоку послышался голос, будто пронёсся по ветру:

— Княжич, к вечеру, может, дождь пойдёт.

— Пусть идёт, — коротко бросил Владимир, не оборачиваясь.

— А если буря? — не унимался воин, голос его стал тише.

— Значит, буря, — в голосе княжича не было ни страха, ни сомнения, только холодная необходимость.

— Нам бы где спрятаться, — нерешительно добавил тот, обернувшись назад, в густеющую сырость.

— Успеем, — отрезал Владимир, словно вопрос уже был решён.

— Да ты вечно так, — буркнул тот себе под нос, стараясь, чтобы никто не услышал, но все всё поняли.

Дальше ехали молча. Только один из воинов кашлял всё громче, сипло, с надрывом, будто пытался выкашлять из себя и страх, и сырость, и утомлённую злость, скопившуюся за долгий день.

— Пей меньше, — буркнул кто-то, не глядя, только передёрнул плечом и натянул поводья, чтобы не врезаться в чужого коня.

— Да я и не пил! — обиделся кашляющий, сиплый, с красными глазами, в голосе столько усталости, что на злость сил не хватало. — Просто холодно.

— Всегда тебе холодно, — отозвался другой, ехидно скривившись. — Родился бы на юге, глядишь, не мерз бы.

— А тебе жарко? Так сними кольчугу, глянем, какой ты без неё храбрец, — огрызнулся первый, пальцами нервно теребя уздечку.

— Да пошёл ты, — коротко бросил второй, слова упали, как камни, в сырую траву.

— Тихо, — сказал Владимир, не громко, но будто разряд ударил. — Ещё одно слово — пешком пойдёте оба.

— Да понял я, понял, — кашляющий съёжился, спрятал голову, замолчал, тяжело дыша сквозь зубы.

Лес вытянулся вдоль дороги, стал плотнее, темнее — в стволах дрожали полосы света, но вокруг всё больше появлялось чёрных пятен: старые пни, гнилые ямы, болотные кочки, покрытые белым туманом. Туман поднимался выше, вился между ног лошадей, густой, цепкий, будто что‑то там, под землёй, дышало в такт их шагам и хотело взять с собой.

Кира, не сразу поняв, зачем, подняла глаза. Лес остался за спиной, темный, безучастный, а впереди, между ветками, вдруг прорезался холодный, почти белый свет. Он казался чужим — не утешением, а последним взглядом, вырванным на прощание. Там, в глубине, всё ещё стояли осины, где она когда-то собирала травы, думала, что этот лес — её, что знает его запах и законы.

«Теперь он мой враг. Даже лес», — промелькнуло в голове. Хотелось отвернуться, но не хватило сил — только закрыла глаза, и всё поплыло: ржание, смех, тяжёлый топот копыт, резкие обрывки ругательств, всё смешалось, как в тугом, мокром комке.

— Княжич, — снова позвал Данило, сиплый голос, в нём слышалась надежда, которой давно не верили. — До Киева сколько ещё?

— День пути, если без остановок, — ответил Владимир, не оборачиваясь.

— Без? Мы же не железные, — слабо возразил Данило, и голос его был усталый, почти сломанный.

— А ты попробуй, — тихо сказал Владимир, не дав слабости ни капли жизни.

— Да я бы попробовал, кабы не ты, — усмехнулся Данило, но в усмешке не было злости — только привычка к спору, к этому хмурому пути.

— Вот и молчи, — бросил княжич.

— Слушаюсь, княжич, — сказал тот, и теперь в голосе скользнуло что-то почти человеческое, усталое, но живое.

Ехали дальше. Ветер выскочил из-за кустов, срезал верхушки прошлогодних трав, принёс с собой острый, сухой запах гари — где-то впереди, быть может, за поворотом, горел костёр. Может, сторожевой пост, а может, чужой дым — никто не знал, да и спрашивать не хотелось. Всё, что было нужно, — просто ехать дальше, чтобы закончился этот день, тянущийся между болотом, страхом и пустым светом чужого утра.

— Видишь, дым, — негромко сказал кто-то, и все головы будто сами повернулись туда, где над мохнатой стеной леса клубился сизый, неспокойный столб.

— Свои? — спросил второй, на миг задержав дыхание, в голосе мелькнуло тревожное.

— Не знаю, — ответил первый, чуть помедлив, и от этой неопределённости по рядам пробежала невидимая дрожь.

— Лучше б чужие, — фыркнул третий. — Хоть бы драка, а то тянемся, как бабки на ярмарку, все кости переломали, а толку ни на грош.

— Драка, ага, — буркнул Данило, криво усмехаясь. — Чтобы головы послетали, а ты потом первый побежал к костру греться.

— Лучше греться у костра, чем в грязи валяться, — не отступал тот, и спор стал привычной частью дороги, единственным, что разбавляло вязкое молчание.

— Замолчи, — спокойно, но так, что сразу всё стихло, сказал Владимир. В его голосе было что-то, чего нельзя было не услышать: жесткая черта, которой нельзя было переступить.

После этих слов дорога будто оглохла. Кира слушала все голоса, как сквозь плотный, вязкий слой воздуха, который отделял её от остального мира. Мысли плыли где-то отдельно, как под водой — и вся сцена, вся эта дорога, лес, воины, лошади, казалась ей сверху, будто смотрела на всё глазами чужого существа. Она видела, как ряды лошадей тянутся по колее, как её собственное тело болтается поперёк седла, безвольно, как лицо распухло, и веки уже не закрываются до конца от усталости и боли. Всё происходящее стало сценой, в которой она больше не участвует, только наблюдает.

«Вот он, Киев. Я знаю, каким он будет. Я знаю, что они сделают, кого убьют, кого предадут. Я знаю их имена. Но я не могу сказать им ни одного слова. Моё знание — приговор. Я — просто факт, который ещё не случился».

— Эй, княжич, — окликнул Данило, тревога проступила в голосе. — Она ж не шевелится.

— Дышит, — отрезал Владимир, даже не взглянув в сторону.

— А если нет?

— Тогда узнаем на привале, — равнодушно ответил княжич.

— Холодный ты, — выдохнул Данило, уже не споря, а констатируя, словно про себя.

— Как лёд, — коротко согласился Владимир.

— Так легче, — пробормотал Данило, почти шёпотом.

— Кому? — спросил кто-то, и голос его был потерянный, хриплый.

— Всем, — просто сказал Владимир, и на этом разговор оборвался.

Наступила тишина, сухая, тяжёлая. Лес закончился внезапно, будто его отрезали топором, дорога пошла вниз, туман сгустился. Внизу, где-то за сырой дымкой, уже мерцали огни.

— Вон, — сказал кто-то, дрожащим голосом, будто не верил себе. — Город.

Владимир задержал взгляд на этих огнях, потом посмотрел на своих, на дорогу, и коротко бросил:

— Едем.

И Кира, болтаясь где-то между небом и землёй, между тяжёлым телом и сырой туманной пустотой, видела, как лес исчезает навсегда, а огни становятся ближе. И понимала — это не приближение города, не конец пути, а конец свободы, последний шаг за ту черту, откуда уже не бывает возвращения.

Часть 2. Терем. Глава 16. Золотая клетка на Горе

Киев гудел — глухо, вязко, как живое тело, полное дыма и голосов. Воздух стоял тяжёлый, давящий: пахло гарью, мокрой шерстью, дегтем, потом, хлебом, что пригорал где-то в печах, и сыростью от реки, тянущей снизу ледяным дыханием. В этом воздухе нельзя было дышать — только глотать его, будто грязь.

Кира едва держалась на ногах. Сапоги скользили по неровному настилу, доски были склизкие, почерневшие от дождя и помоев, и каждый шаг отдавался болью в коленях, тупой, упрямой, будто что-то ломалось внутри. Верёвки на запястьях распухли, пропитались кровью, кожа под ними содрана до живого, липла к мокрой ткани, и каждый рывок отзывался жгучим, резким уколом.

— Быстрей давай! — рявкнул один из стражей, дёргая её вперёд, словно зверя, которого ведут на торг. — Не в гости идёшь!

Она споткнулась, оступилась, чуть не рухнула лицом прямо в грязь. Второй, не замедлив шага, толкнул её в спину.

— Осторожней ты, — сказал первый, ухмыльнувшись. — Княжичу с синяками не покажешь.

— Да хоть с синяками, — лениво ответил второй, не глядя. — Ему не красоту смотреть.

— А ты откуда знаешь, что ему смотреть?

— А ты, значит, знаешь?

— Заткнитесь оба, — прошипела Кира, почти не своим голосом, и остановилась.

Стражник, что шёл ближе, на миг замер, потом хохотнул низко, коротко:

— Слышь, она ещё и говорить умеет.

— Ещё бы и кусалась, — добавил другой, хрипло усмехаясь. — Совсем бы как зверь была.

— Может, и кусаюсь, — выдохнула она, глядя на него снизу вверх, глаза её горели мутным блеском.

— Попробуй, — сказал первый, склоняясь ближе, почти касаясь её волос. Изо рта у него пахло мёдом и луком, этот запах был тёплый, тяжёлый, мерзкий. — Только зубы потом собирать будешь.

— Сказано же — не трогай её, — рявкнул сзади старший, хриплый голос с металлической усталостью. — Князь сам велел живую доставить.

— Да я и не трогаю, — отозвался тот, отступая, но не сразу. — Просто… любопытно.

— Любопытство у тебя до поры, — резко оборвал старший. — Шагай давай, нечего языком чесать.

Они снова потащили её вперёд. Город поднимался по склону, и чем выше — тем гуще становился дым, крепче вонь. Улица шла вверх, скользкая, слякотная, доски под ногами пропитаны чем‑то жирным, между ними сочилась тёмная жижа. Каждый шаг звучал шлепком, как по мясу.

По сторонам теснились дома — бревенчатые, с кривыми крышами, из щелей тянуло холодом и запахом хвороста. Где‑то за плетнём хлопали дверцы, визжали свиньи, лаяли собаки. Из-за оград выглядывали дети — в рваных рубахах, с испачканными лицами; один, не выдержав, швырнул комок грязи, попал ей в плечо, и рассмеялся тонко, зло.

— Глянь, вон, баба какая! — крикнул кто-то из‑за забора, и смех прокатился вслед, как камень по льду.

Кира не обернулась. Она шла, стиснув зубы, почти не чувствуя ног. Всё вокруг расплывалось в сером, мокром мареве — Киев жил, ревел, дышал, а она двигалась внутри него, как тень, чужая, бесправная, словно уже не человек, а кусок будущего, принесённый сюда силой.

— Ведьма! — крикнул мальчишка из-за плетня, и голос его резанул по сырому воздуху, как камышовый нож.

— Ведьма! Ведьма! — подхватили другие, их визг был тонкий, пронзительный, будто сам город радовался чужой беде.

— Да чтоб вас, — процедил один из стражей, бросив на детей тяжёлый взгляд. — Всё слышат, всё повторяют. Ни воли, ни ума.

— Не ведьма я, — тихо сказала Кира, но слова эти тонули в шуме, в гвалте голосов, в реве живого города.

— А кто? — спросил старший, не поворачиваясь. — Знахарка, что ли? Или баба лесная?

— Врач, — едва слышно ответила она, скрипя горлом, в котором застряла пыль дороги.

— Кто? — удивился тот, сбавив шаг.

— Лечу людей, — глухо выдохнула Кира, с трудом выговаривая слова.

— Ну-ну, — усмехнулся старший. — Вон и князь у нас лечит — только мечом, — бросил с ухмылкой, и остальные засмеялись, будто это была старая, многократно повторённая шутка.

Они подошли к воротам. Дубовые створки высились прямо перед ними, обиты железом, тёмные, холодные, как скала. На щитах — клочья меха, узлы из тряпок, ремни, амулеты, кресты и кольца из меди; всё это дрожало на ветру, цеплялось друг за друга, звенело, будто мёртвые хотели говорить. От свежего дегтя щипало в горле, стоял едкий, приторный запах, будто варили смолу.

— Отворяйте! — крикнул старший, рывком подтягивая Кирy ближе к воротам.

Сверху, из-за бревенчатого частокола, послышался голос — сиплый, осторожный, как у человека, что слишком часто видел смерть:

— Кто такие?

— С дружины княжича! Ведём пленницу, — отозвался старший, не терпя возражений.

— Какую ещё пленницу? — не сразу спросили сверху.

— С болота.

— С болот-то? — в голосе засел страх, будто с болот шло только худшее. — А может, чума с ней?

— Да чтоб тебе! — выругался старший, сплюнул в грязь. — Приказ княжич давал лично. Хочешь, сам спроси — он за спиной твоей!

Сверху что-то скрипнуло, покатилось по бревнам. Тяжёлая задвижка упала, и ворота, заскрежетав, начали открываться — медленно, с глухим, долгим стоном.

Внутри оказалось хуже, чем снаружи. Воздух был густой, тёплый, липкий, как в кузне, где куют чужую судьбу. Здесь пахло всем сразу: свежим мясом, прокисшим пивом, острым дымом, конской мочой, человеческим потом. По двору ходили люди — кто с вёдрами, кто с медными котлами, кто тащил доски, другой ругался, махая руками, всё смешивалось, двигалось, бурлило в едином, тяжёлом гуле.

— С дороги! — крикнул старший, сипло, скомандовал чужим голосом. — Проход княжичу!

Никто не сдвинулся. Толпа была густая, тугая, как вязкая река — одни махали вёдрами, другие таскали доски, кто‑то ругался, и только после того, как стражник пнул ведро, вода с грязью расплескалась по ногам ближайшего паренька, все наконец отшатнулись. Парень хотел выругаться, уже потянулся за словом, но, увидев Кирины связанные руки, осёкся — рот приоткрылся, но голос так и не вышел.

— А это кто? — спросил он, и по двору пробежал шёпот.

— Да ведьма, говорят, — хмыкнул кто‑то из-за спины, не глядя, с ленцой в голосе.

— Не ведьма, — снова выдохнула Кира, но голос был слабый, едва слышный среди шума.

— Да хватит тебе, — резко оборвал стражник, дернув её сильнее, словно устал от этого чужого, непонятного упрямства. — Всё равно никто не слушает.

Он дёрнул её за руку, рывком, будто хотел разом вытащить наружу всю боль этого дня.

— Сюда, — бросил через плечо одному из младших. — В гридницу веди.

— А если княжича нет? — неуверенно спросил тот, теребя край рукава.

— Есть. Слышал — только что вернулся, — отрезал старший, не терпя лишних слов.

— С охоты? — шепнул кто‑то рядом, будто боялся, что слово разбудит опасность.

— Ага. С трофеями, — усмехнулся другой, держа в руках топор.

— Какими? — спросил парнишка, вытянув шею.

— С ней, вот, например, — и в этих словах было столько холодного, что стало ясно — спорить не о чем.

Кира подняла голову, тяжело, как будто вытаскивала её из ледяной воды. Ворота в глубине двора вели к деревянной лестнице, скользкой, с чёрными пятнами, под навесом тесно стояли трое. В центре — он.

Владимир опёрся на перила, рука сжала перчатку так крепко, что кожа побелела на костяшках. Лицо усталое, под глазами тени, в уголках рта сдержанная злость, но в глазах — не усталость даже, а жёсткая, выжженная внимательность, как у зверя, что всю ночь бежал и теперь не отпустит ни одной детали.

— Привели, — сказал старший, остановившись у подножия лестницы, где каждый ступень скрипел по‑старому, будто всё здесь знало цену чужих следов. — Как велено.

Владимир спустился на одну ступень, не спеша, рука всё так же сжимала перчатку. Тень от навеса легла ему на лицо, но глаза были видны — тяжёлые, уставшие, но твёрдые.

— Живая? — спросил он, не повышая голоса.

— Да, — коротко отозвался старший.

— Говорит?

— Да не замолкает, княжич, — ухмыльнулся тот. — Всё “не ведьма” да “врач”.

Владимир посмотрел на неё. Долго, внимательно — так, как смотрят на что-то, чего не ждёшь увидеть. В его взгляде не было жалости, только усталый, жёсткий интерес.

— Сними верёвки, — сказал он, будто отдавал приказ себе.

— А если… — начал стражник, неуверенно косясь на неё.

— Снимай, — перебил Владимир, и в его голосе было столько холода, что возразить стало невозможно.

Стражник подошёл ближе, вытащил нож. Лезвие быстро, почти бесшумно, рассекло пропитанные кровью волокна. Кира вздрогнула, когда верёвка впилась в кожу последний раз, и кровь сразу же хлынула к онемевшим пальцам.

— Подойди, — сказал Владимир, не сводя с неё глаз.

Она не двинулась, только оперлась на стену, дыхание тяжёлое, скользкое, будто в лёгких копился тот же дым, что и в городе.

— Я сказал — подойди, — повторил он, тихо, но так, что воздух вокруг сжался.

— Ноги... — прошептала она, не в силах поднять голос. — Не держат.

Он кивнул кому-то за спиной. Молодой дружинник вышел вперёд, шагнул резко, грубо подхватил её под локоть, и его рука была твёрдая, холодная, как камень.

— Осторожней, — сказал Владимир, не глядя на того, кто держал её. — Она не конь.

— А на болоте-то бегала как жеребёнок, — пробурчал тот, всё ещё не отпуская.

— Сказал же, — холодно повторил Владимир, чуть медленнее, — осторожней.

Кира подняла голову, смотря на него снизу вверх — сквозь боль, усталость и весь этот тяжёлый воздух Киева, где каждый взгляд был приговором, и каждое движение — ценой.

— Зачем я тебе? — голос Киры прозвучал хрипло, едва слышно, и в нём не было ни страха, ни просьбы, только усталое желание знать.

— А вот это я сам хочу узнать, — сказал Владимир спокойно, не отводя взгляда. — Сначала думал, ты шпионка. Потом — что безумная. А теперь… не знаю.

— Я просто собирала травы, — прошептала она, с трудом подбирая слова, будто они были острыми, резали изнутри.

— На болоте, одна? — удивился он, в голосе мелькнула насмешка, но не злая, а будто ему самому хотелось поверить.

— Там растёт калган, — сказала Кира. Губы пересохли, голос дрожал, но она не отводила взгляда.

— У нас в Киеве тоже травы растут, — заметил Владимир, и теперь голос его был не насмешливым, а тяжёлым, как свинец. — Только тех, кто без спросу собирает, — в яму кидают.

— Можешь и меня кинуть, — спокойно ответила она.

— Не спеши, — Владимир склонил голову, в голосе появилось что-то упрямое, мрачное. — Сначала я узнаю, кто ты.

Он шагнул ближе, и от него потянуло запахом мёда, дымом, будто тянулся за ним весь Киев со своими банями, очагами и железом.

— Говоришь, врач? — спросил он, глядя внимательно.

— Да, — выдохнула Кира.

— А меня вылечишь? — уголки губ его едва заметно дёрнулись.

— От чего? — спросила она, уже не надеясь ни на что.

Он усмехнулся, тихо, без радости.

— От скуки.

Она промолчала. В этот миг всё внутри сжалось, и даже боль ушла куда-то на край, осталась только пустота.

— Молчишь? Уже лучше, — сказал он. — Значит, не безумная.

— Я не игрушка, — ответила она, едва слышно, чтобы слышал только он.

— Посмотрим, — бросил Владимир, и в голосе его скользнула усталость, почти равнодушие. Он отвернулся. — Отведите её в хлев, пусть умоется. Потом ко мне.

— В хлев? — переспросил страж, будто не поверил.

— А что, в гриднице место ей готовишь? — резко, почти зло бросил Владимир. — В хлев. И чтоб не трогали.

Он повернулся, не взглянув больше ни на кого, и начал подниматься обратно по ступеням, скрипя досками. За спиной остался только тяжёлый воздух и чужие взгляды.

Кира стояла, опустив голову, чувствуя, как тело её тяжелеет, слух возвращается рывками: стук молотов, крики, звон железа, запах дегтя, влажная сырость — всё смешалось в единую, плотную пелену.

«Клетка, — подумала она, ощущая под кожей тяжесть. — Только теперь стены деревянные».

Страж дёрнул её за руку, потащил дальше, в густую темноту двора, где всё растворялось — и грязь, и боль, и город, и сама она.

— Пошла. Сказано — в хлев, — грубо рявкнул страж, не ослабляя хватки.

— Могу сама идти, — тихо, едва слышно, сказала Кира, не глядя ему в глаза.

— Можешь, — хмыкнул он, но руку не отпустил, будто был уверен: стоит ослабить — исчезнет, растворится в сырости этого двора. — Только без фокусов.

Хлев оказался за гридницей — низкая, полутёмная постройка с покосившейся крышей. В углу, в сизом пару, стояла корова, тяжело жуя сено; пахло молоком, навозом, тёплым, чуть сладким паром. На полках — разбросанная солома, в углах чёрные пятна от копыт, где-то в щелях шуршали мыши. Воду ей дали в деревянном ведре, скользком от времени.

— Быстрей давай, — подгонял второй страж, озираясь. — Княжич ждать не любит.

Кира умылась, осторожно натёрла запястья, пытаясь стереть хотя бы часть боли, сняла с лица грязь и кровь, смывала остатки дороги и страха. Вода в ведре сразу потемнела, стала мутной, коричневой.

— Всё, — сказала она, вытирая лицо рукавом. — Готова.

— Готова, — передразнил один, ухмыляясь криво. — К свадьбе, что ли?

— Замолчи, — бросил другой, зло, и подталкивая, вывел её обратно.

Снова повели к терему, по скользким доскам, сквозь гул двора. Внутри гридницы пахло горячим мёдом и горелым воском, по стенам метались тени от пляшущих лучин. На широкой лавке, укрытой ковром с потёртыми узорами, сидел Святослав — неподвижно, как скала, руки на коленях.

Он не поднялся, не кивнул, только перевёл взгляд — тяжёлый, внимательный, тёмный, в нём не было ни злости, ни усталости, только равнодушная настороженность.

— Это она? — спросил, не глядя на стража.

— Она, княже, — подтвердил тот.

— Веди ближе.

Кира шагнула вперёд. Половицы под ногой гулко скрипнули, будто жаловались на чужой вес.

— Гляди-ка, — негромко произнёс Святослав, обращаясь в сторону. — Малуша, смотри. Лицо не деревенское.

Из‑за занавеса вышла Малуша — связка ключей на поясе звякнула, голос её не прозвучал, только тень легла на лицо. Она подошла вплотную, остановилась, внимательно посмотрела, потом крепко, не спеша, взяла Кирy за подбородок — рука твёрдая, как у человека, привыкшего не жалеть ни себя, ни других.

— Грязь… — проговорила Малуша, вглядываясь пристально, будто старалась увидеть под слоем дорожной чёрноты нечто большее. — Но под грязью — кожа тонкая. Руки не совсем рабьи. Что делала?

— Лекарства, — выдохнула Кира, чувствуя, как холод скользит вдоль позвоночника, а в груди пусто.

— Что? — переспросила Малуша, на миг сжав пальцы сильнее.

— Травы. Отвар, мази, — выдохнула Кира, в голосе хрип, будто от старого дыма.

— Значит, знахарка, — сказала Малуша, отпустив её подбородок. Повернулась к князю, и в глазах мелькнуло что-то двусмысленное. — От таких и польза, и беда, княже.

Святослав кивнул, не сразу, как человек, привыкший считать каждое слово и не спешить с выводами.

— Откуда? — спросил он негромко.

— Из леса, княже, — ответил один из стражей. — У болота взяли. Владимир сам приказал.

— Сам? — Святослав взглянул на сына, медленно, тяжело, будто взвешивал не только слова, но и поступки.

— Сам, — отозвался Владимир, стоявший у стены, скрестив руки на груди. Лицо его было закрытое, но в голосе не дрогнуло ни звука. — Она не простая. Говорит как наши, но иначе. Знает травы. И не боится.

— Не боится, — повторил Святослав, медленно, с недобрым акцентом. — Это плохо. Люди должны бояться. Тогда слушаются.

Малуша усмехнулась, уголком губ, почти беззвучно.

— Или у неё разум тронулся, — добавила она, взглянув на Кирy с испытующей насмешкой. — У многих, кто в лесах живёт, сходит. С духами разговаривают.

Кира не выдержала:

— Не с духами, — сорвалось с её губ, коротко, резко. — С землёй.

Святослав приподнял бровь, в глазах его на миг вспыхнул интерес.

— С землёй?

— Я лечу, — тихо сказала Кира. — Болота знают, где жизнь, где смерть. Я чувствую это.

Святослав посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало. В голосе не было ни насмешки, ни жалости, только хмурое недоверие.

— Говорит складно, — произнёс он, медленно, как будто прислушивался к каждому слову. — Но что толку от слов?

Он встал, шагнул ближе. От него пахло железом, конским потом, кожей и дымом, густо, так, что воздух стал тяжелее. Тень от него легла на Киру, как от стены.

— На кого работаешь? — голос Святослава прозвучал глухо, будто катился по полу, цепляясь за каждую тень в комнате.

— Ни на кого, — ответила Кира, и в голосе её не дрогнула ни одна нота.

— Не врёшь? — он смотрел внимательно, взгляд не отпускал.

— Нет, — выдохнула она.

— Врёшь, — сказал он спокойно, и тишина зазвенела. — Все врут, когда им страшно.

— А мне не страшно, — тихо сказала Кира.

— Тогда ты дура, — коротко бросил Святослав, с лёгкой тенью усмешки. Повернулся к Малуше: — Что скажешь?

— Оставить при людях нельзя, — ответила Малуша, не поднимая глаз. — Разговорная, умная. Такую лучше держать на виду.

— Значит, при тебе? — вскинул бровь Святослав.

— Нет, — медленно покачала головой Малуша. — При княжиче. Пусть сам разбирается.

— Опять баловать мальца хочешь? — нахмурился Святослав, хриплый голос стал жёстче. — Ему бы меч держать, а не баб.

— Учи, княже, делай, что хочешь, — ответила Малуша, тихо, но с таким упрямством, что в воздухе будто кольнуло. — Только гляди, чтоб жив остался. У этой в глазах — не просто страх. Ум там, холодный. Такого не купишь.

Святослав замолчал. В уголках рта дрогнула складка, то ли злость, то ли задумчивость. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Сыну — пусть будет. Но чтоб слова мои помнил: бабы — беда. Даже такие.

Он сел обратно на лавку, медленно налил мёд в чарку, не глядя ни на кого, будто всё уже было решено.

— Всё, — бросил он, жестом отмахиваясь. — Забирай.

Владимир подошёл ближе, кивнул Кире — не как господин, а как тот, кто принял на себя долг.

— Пойдём, — сказал он негромко.

— Куда? — спросила Кира, голос едва слышен.

— Ко мне, — отрезал Владимир. — Теперь ты моя.

— Не твоя, — выдохнула она, подняв глаза, в которых стояла усталость, злость и что-то чужое.

Он прищурился, уголок губ едва заметно дёрнулся, будто смех застрял где-то внутри.

— Не спорь. Здесь не спорят. Здесь делают, что сказано.

Малуша тихо вздохнула, не отрывая взгляда от Киры, в её глазах отражался и страх, и предупреждение, и почти жалость.

— Слушай, девка, — сказала Малуша, и голос у неё стал вдруг старым, тяжёлым, как скрип половиц в пустом доме. — Если хочешь жить — не перечь. Хочешь умереть — перечь.

Кира взглянула ей в лицо, потом перевела взгляд на Святослава. В этом взгляде было всё — и усталость, и жёсткость, и какая-то тихая, отчаянная решимость.

— Я не вещь, — сказала она тихо, слова застряли в горле, еле выбрались наружу.

— Здесь все вещи, — ответил Святослав, не глядя ни на одну из них, только покачал чарку в руке. — Просто у одних цена выше.

Малуша медленно отвернулась, связка ключей глухо звякнула о пояс. Владимир шагнул ближе, молча, твёрдо взял Киру за локоть — его пальцы были холодные, цепкие, будто хотел напомнить: решено, выхода нет.

Он вывел её из гридницы, не оглядываясь, мимо лавок, через густой полумрак, где лучины плясали на стенах. Дверь за ними закрылась — и за спиной ещё долго гремели ключи, звенели кубки, доносился тяжёлый смех и звон голосов, а впереди уже не было ни свободы, ни дороги, только сырая ночь и гулкий холод большого дома.

Дверь захлопнули резко — как крышку сундука, в один удар, чтобы и не сомневалась: выход теперь только один, когда позовут. Глухой стук дерева отозвался в ушах, всё сразу потемнело. Только под порогом тонкая полоска света, где время от времени мелькали сапоги стражника. Он ходил туда-сюда, скрипел каблуком по доске, и этот скрип был хуже любого крика — короткий, злой, будто кто-то каждый раз напоминал, что путь наружу перекрыт.

Кира стояла, не решаясь сделать шаг, пока не почувствовала, что колени дрожат сами по себе, от холода и усталости.

— Эй, — позвал страж, даже не заглядывая внутрь, лениво. — Устроилась?

Она не ответила, только замерла, стараясь не шевелиться.

— Спрашиваю — слышишь? — повторил он, чуть громче.

— Слышу, — выдохнула Кира, язык прилип к нёбу.

— Ну и ладно. Сиди тихо. Без глупостей, — сказал он, как будто ставил невидимую решётку.

— А если… — голос у неё дрогнул. — Если мне нужно… воды?

— Завтра принесут, — неохотно буркнул он. — Терпи.

— А… туалет? — спросила она, но вопрос прозвучал неловко, как у ребёнка.

Он коротко хохотнул, в смехе его была открытая насмешка:

— Ну ты и чудная. Тут все так живут. Выдумала тоже.

— Я не… я не раба, — прошептала Кира, голос пропал на последнем слове.

— А кто? Княжья вещь — значит, раба, — сказал он, спокойно, без злобы, будто объяснял простую истину. — Сиди, пока не позовут.

Он отошёл. Шаги постепенно затихли в коридоре, исчезли совсем.

Кира медленно опустилась на лавку, и солома зашуршала под ней, запах плесени, старого пота и гнилой тряпицы вцепился в горло. Нащупала в темноте берестяной короб — в нём что-то шуршало, в углу торчали зерна, грязный комок ткани.

Сверху, сквозь потолок, донёсся глухой гул — тяжёлые шаги, размеренные, за ними — ещё одни, легче, почти невесомо. Потом раздался голос — мужской, знакомый, будто всплыл из той жизни, которая теперь казалась бесконечно далёкой.

— Я сказал — не трогать, — голос Владимира прозвучал за дверью глухо, безразлично, но с той жёсткой уверенностью, от которой у всех внутри всё съёживается.

— Да кто трогает, княжич, — ответил кто-то вполголоса, торопливо, будто оправдываясь. — Мы ж сторожим.

— Сторожите — молча, — отрезал Владимир.

Потом — короткая пауза, тяжёлый звук захлопывающейся двери. Всё стихло, в воздухе осталась только эта вязкая тишина, похожая на сырую вату, где даже собственное дыхание кажется чужим.

Кира зажала уши ладонями, чтобы хоть на миг оградиться от этой давящей темноты, но всё внутри всё равно дрожало. Хотелось пить, хотелось что-нибудь сказать, просто услышать рядом живого человека, чей голос не был бы командой или угрозой.

За стеной послышалось лёгкое шуршание, ровное, убаюкивающее, как дыхание спящего животного. Кто-то тихо прял — веретено скрипело, нить жужжала, уходя в темноту.

— Эй, — прошептала Кира, глухо, почти на выдохе. — Эй, кто там?

Ответа не было. Только то же, неумолимое жужжание нити — тонкое, ритмичное, будто время моталось на чужую катушку.

— Пожалуйста, — сказала она чуть громче. — Слышишь?

— Слышу, — наконец прозвучал женский голос, хриплый, усталый, будто прошёл через много зим. — Чего тебе?

— Я… просто… — Кира сбилась, не нашла слов. — Я не понимаю, где я.

— В тереме, — ответили ей просто, даже не удивляясь.

— Я знаю… но… почему здесь?

— Потому что не там, — коротко бросила женщина.

— Что?

— Не на дворе, не на костре, — объяснила та, будто отрубая каждое слово. — Значит, жива.

— А ты… ты рабыня?

— А кто ж ещё? — после короткой паузы. В голосе не было ни злости, ни жалости, только усталость и некая неизбывная данность. — Все мы тут.

— Ты давно здесь?

— С детства, — ответила она, и эти два слова прозвучали тяжелее всей ночи.

— И не уходила?

— Куда? — усмехнулась женщина глухо, почти как собака скалится, когда знает, что цепь не отпустит. — Тут стены да лес. Уйдёшь — волки сожрут. Не уйдёшь — люди. Разница невелика.

Кира молчала. В этой тишине между ними разросся холод, густой, как ночной воздух, в котором чужая жизнь слышится только через жужжание веретена.

— А ты кто такая? — спросила женщина за стеной. Голос её стал чуть мягче, но в нём всё равно звенело недоверие. — Слышно, не из наших. Говоришь странно.

— Я… не знаю, — ответила Кира. Горло пересохло, каждое слово давалось с трудом. — Просто оказалась здесь.

— Никто просто не оказывается, — сказала та после короткой паузы, в которой веретено продолжало жужжать. — Или тебя продали, или наказали.

— Никто не продавал, — тихо сказала Кира.

— Тогда наказали, — уверенно произнесла женщина. — Все думают, что у княжича мягкое сердце. А оно у него каменное.

— Он… — Кира сглотнула, будто слова могли застрять где-то в груди. — Он меня не бил.

— Пока, — отозвалась женщина, и веретено снова зашуршало, плавно, убаюкивающе, будто сама жизнь там, за стеной, текла по своей старой привычке — прясть и ждать.

Сверху вдруг послышались шаги. Медленные, тяжёлые, словно кто-то нарочно давил каждой ступнёй, проверяя, услышат ли его. Половицы застонали под сапогом. Кира вжалась в стену, прижала руки к груди.

— Спишь? — голос Владимира, глухой, но отчётливый, пробился сквозь доски.

Она не ответила.

— Слышу, что не спишь, — сказал он, тише, но ближе.

— Что вам нужно? — спросила Кира, и голос прозвучал почти спокойно.

— Посмотреть, — коротко ответил он.

— На что?

— На то, что моё.

— Я не вещь, — сказала она, едва дыша.

— Все так говорят, — усмехнулся он, — потом привыкают.

— Я не привыкну.

Он тихо засмеялся — коротко, без радости.

— Посмотрим.

Мгновение тишины. Потом глухой удар — кулак опустился в стену прямо над её головой, доски дрогнули, посыпалась пыль.

— Не бойся, — сказал он, не громко, почти устало. — Если не дерёшься — жить будешь.

— Я не боюсь, — прошептала она.

— Значит, врёшь, — ответил он, и шаги снова пошли — прочь, всё дальше, глухо, размеренно.

Кира долго сидела, не двигаясь. Деревянная лавка холодила тело, воздух был густой, влажный, пах прелой соломой. Под пальцами — что-то тонкое. Она нащупала в кармане стебель сухой травы, зверобой, сжала его между пальцами.

«Хоть что-то моё, — подумала она, чувствуя, как в груди чуть дрогнула тёплая искра. — Одно осталось».

Снаружи за стеной завыл ветер, в щели тянуло снегом — мелким, колючим. А сверху, где-то прямо над ней, снова прошёл кто-то — медленно, тяжело, как будто проверяя, жива ли она ещё.

Глава 17. Игла против кровопускания

Сквозь мутное, зыбкое окно горницы пробивался только слабый отсвет свечи, и он дрожал на стенах, словно живой. Потолок был низкий, пепельно-серый от копоти, и в тёмных углах копился густой мрак. На лавках — сброшенные кольчуги, сваленное оружие, закопчённые кружки, полураскрытые мешки. Всё пространство словно пропиталось тревогой и болью, всё было напряжено, как перед выстрелом или вспышкой ярости.

Запах пота, тяжёлого, мужского, перемешивался с железом — острым, мокрым, только что вытертым тряпкой, и с кровью, засохшей пятнами на полу. Было жарко, сыро, будто стены не дышали. Грубые ткани — плащи, накидки, конские попоны — висели на крюках, истончая запах сырости и дороги.

Кира застыла у двери, плечи напряжены, подбородок чуть поднят — не для дерзости, а чтобы не показывать слабость. Внутри у неё всё дрожало, то ли от страха, то ли от той нервной, истончённой силы, которая появляется, когда уже всё решено не тобой. Она слышала, как кто-то кашлянул в дальнем углу, как поскрипывает половица под чужой ногой, как отливает за окошком дождь, — и в этом гуле, густом, как простуженное дыхание, всё становилось частью единого ритма, в котором она оказалась случайно, но теперь уже не могла уйти.

— Давай уже, — буркнул страж позади, толкнув её в локоть, от резкого движения стало больно. — Княжич велел.

Она шагнула, чувствуя, как в носу сразу зачесался этот острый, густой запах, как жарко от чада, от крови, что ещё не высохла. На лавке, чуть в стороне, сидел Владимир — спина сгорблена, губы сжаты, в глазах злость. Левая рука неестественно вывернута, на колене перевязана грязной тряпкой, под которой проступила тёмная, сочащаяся кровь; пальцы опухли, кожа посерела.

Рядом на корточках, склонившись, шептал что-то Грек — волосы слиплись, руки тонкие, быстрые, бледные, — он водил ими над раной, нашёптывал непонятные слова.

— Что ты там бормочешь, а? — раздражённо бросил один из дружинников, вытирая губы грязным рукавом. — Опять духи своих зовёшь?

— Молчи, варвар, — сипло огрызнулся Грек. — Молчи, когда творится врачевание.

— Врачевание, — хмыкнул другой, — он кровь льёт, а ты бумажки листаешь.

Грек поднял глаза, и белки у него были налиты красным, будто давно не спал.

— Я ищу дурную кровь, — пробормотал он. — Надо дать ей выйти.

— Куда выйти? — скривился Владимир. — У меня вся рука гниёт, а он всё выходит ищет.

Грек опустил голову, забормотал, срываясь:

— Господин... тело горячо, я жгу и читаю молитву. Если кровь дурная, она уйдёт...

— Не уйдёт, — спокойно, чётко сказала Кира, не повышая голоса, но так, что сразу все обернулись.

— Что? — рявкнул дружинник, нахмурившись.

— Заноза осталась, — произнесла она, и воздух будто стал чище, холоднее. — Пока она там — хоть весь изжаришь, не поможет.

Владимир прищурился, вглядываясь в неё, будто впервые увидел. В его глазах вспыхнула искра — недоверие, злость и вдруг интерес, опасный, как нож на ладони.

— Ты откуда знаешь? — Владимир не сводил с неё взгляда, в голосе появилась сухая, едкая настороженность.

— Я вижу, где покраснение, где пульсирует, — тихо объяснила Кира, вглядываясь в его руку, как в карту, по которой можно идти к спасению или гибели. — Там глубоко, под кожей. Надо вытащить.

Грек перекрестился, пятясь назад, словно увидел перед собой нечистую силу.

— Нет, — замотал он головой. — Нельзя. Откроется кровь — не остановишь.

— Уже течёт, — спокойно ответила Кира, шагнув ближе. — Видишь, темнеет? Это гной под кожей.

Дружинник подошёл, смерил взглядом грека, фыркнул презрительно:

— Так режь, чего ждёшь, старый.

— Нет! — выкрикнул Грек, сжимая чашу, будто щит. — Надо сжечь благовоние, прочесть…

— Отойди, — сказал Владимир, морщась от боли, губы побелели.

— Но княжич…

— Отойди, я сказал, — голос стал совсем жёстким, и Грек медленно, почти спотыкаясь, отступил, дрожа, как больной пёс, держал ланцет на вытянутой руке.

— Дай сюда, — Кира подошла, протянула ладонь за инструментом.

— Ты?! — Грек захлебнулся, у него в глазах мелькнул ужас. — Женщина? Нет, нет, это грех!

— Он умрёт, — глухо сказала Кира. — Если не достану сейчас — гной пойдёт в плечо, потом в сердце.

Малуша, стоявшая у стены, всё это время не проронила ни слова, теперь холодно произнесла:

— Пусть попробует. Грек уже час режет воздух.

— Ты не понимаешь… — попытался возразить Грек, но дружинник не стал слушать — вырвал ланцет, сунул Кире в ладонь, грубо, не раздумывая:

— На, ведьма, покажи, что умеешь.

Кира сжала рукоятку ланцета, металл был липким, холодным, чуть тёплым от чужих рук. Воздух будто остановился, все замерли, всматриваясь — кто с подозрением, кто с надеждой, кто с тайной злобой.

— Нужна горячая вода. И чистая тряпка, — твёрдо сказала Кира, не глядя по сторонам.

— Тряпка? — хохотнул дружинник, пересмешник, глядя на других. — У нас мечи моют песком, а ты воду ищешь.

— Принесите, — резко перебил Владимир, и в голосе его было столько холода, что спорить не захотелось никому.

Наступила пауза, тяжёлая, сгорбленная — только потом кто-то нехотя вышел, послышались тяжёлые шаги.

Грек стоял, бормоча молитву себе под нос, дрожа мелкой дрожью.

— Замолчи, — бросила Кира, не оборачиваясь. — Мешаешь.

Он побледнел, язык словно прилип к нёбу, и молитва оборвалась.

Когда принесли кувшин с водой и кусок ткани, Кира подставила ланцет под огонь свечи. Металл зашипел, потемнел.

— Ты что делаешь? — ахнул грек, глаза выпучил, будто увидел чудо.

— Грею, — коротко ответила она, глядя только на железо. — Чтобы не занести грязь.

Он перекрестился, губы беззвучно шевелились, будто сам уже говорил за упокой.

Кира присела перед Владимиром, близко, так, что чувствовала жар его тела, запах пота и крови.

— Держи руку, — тихо сказала она, готовясь.

— Держу, — прохрипел он, стиснув зубы, пальцы побелели.

Она осторожно поддела кожу ланцетом, стараясь не думать — ни о себе, ни о них, ни о том, что будет дальше. Металл вошёл в воспалённое место, плотно, туго, и тут же из раны хлынула мутная, густая кровь, смешанная с гноем. Владимир выругался сквозь зубы, лицо его побелело, но не шелохнулся. Сбоку дружинник замолчал, только шумно втянул воздух, а Малуша внимательно следила за каждым движением, не моргая.

— Всё, — сказала Кира, обтирая ладонь о тряпку. — Тихо. Не дёргайся.

— Глубже, — прохрипел Владимир, стиснув зубы, пытаясь не смотреть на рану.

— Хватит. Заноза вышла, — твёрдо ответила она.

Она вытянула из раны тёмный, кривой кусочек дерева, положила его на край глиняной чаши. Кровь стекала по пальцам, но остановилась, пульс стихал.

Грек побледнел, лицо вытянулось, он торопливо перекрестился:

— Неверно! Так нельзя! Надо запечатать молитвой! Без молитвы — только беда…

— Зашью, — ровно сказала Кира, не поднимая глаз. — Потом смажу мёдом. Он тянет воспаление.

— Мёдом? — дружинник заржал, не сдержавшись. — Сладость от боли?

— От гнили, — сухо бросила Кира, и голос её был будто камень по льду.

Малуша подошла ближе, склонилась над Владимиром, глядя на руку.

— Пульс меньше, — сказала тихо, не для других, для себя. — Работает.

Владимир поднял глаза, встретился взглядом с Кирой. В этом взгляде было что-то настороженное, тяжёлое — долгий, пристальный интерес.

— Кто тебя учил? — спросил он, не отводя взгляда.

— Никто из ваших, — ответила Кира, не моргнув.

— Из наших и не смог бы, — буркнул он, уголки губ дёрнулись, но не в усмешке.

Долго смотрел на неё, будто пытался понять — кто перед ним, человек или что-то другое, то ли враг, то ли спасение.

Потом резко повернулся к греку:

— Уйди.

— Господин… — попытался возразить тот.

— Уйди, — повторил Владимир, и голос его был такой, что не ослушаться стало невозможно. — Вон.

Грек, прижимая к груди чашу, пятясь, отошёл к двери, шепча молитву — о богохульстве, о проклятии, об их общей беде. Но никто не слушал.

— Всё, — сказала Кира, вытирая руки о тряпицу, пальцы дрожали от усталости и напряжения. — Гной больше не идёт.

— Покажи, — коротко приказал Владимир.

Она аккуратно отступила, стараясь не касаться его ног, — хотела, чтобы между ними оставалась хоть какая‑то дистанция. Он поднял руку, внимательно разглядел перевязку: ровно, туго, прямо по суставу. Осторожно шевельнул пальцами, лицо чуть дёрнулось, будто проверял чужую работу.

— Не болит? — спросила она, тихо, не глядя в глаза.

— Терпимо, — ответил он, в голосе больше силы, чем минуту назад.

Грек стоял чуть в стороне, губы тонкие, стиснуты, по вискам вздулись синие жилы.

— Это не врачевание, — прохрипел он, с трудом сдерживая себя. — Это бесовское вмешательство.

— Главное, что жив, — бросил один из дружинников, скосив взгляд на Владимира. — И рука цела.

— Жив… пока, — огрызнулся грек. — Но дух зла не спит. Всё это выйдет боком, увидите…

— Замолчи, — спокойно сказал Владимир, не повышая голоса. — Сказано: пусть лечит — значит, лечит.

Грек сжал свиток так, что побелели костяшки пальцев. Лицо стало серым, губы сжались в нитку.

— Твоему роду не к добру, — выдохнул он. — Женщина с нечистой рукой — знак беды.

— А ты у нас что, знак счастья? — фыркнул дружинник, не скрывая злости. — Неделю лечил — толку не было.

— Я служу по науке, — вдруг повысил голос грек, захрипел. — По науке святой и древней!

— Древней, да тухлой, — пробормотал второй дружинник.

Малуша, не мигая, шагнула ближе, уставилась на грека холодно, жёстко.

— Замолчи, лекарь, — отрезала она. — Тут решает княжич, а не твои бумажки.

Он резко обернулся к ней, глаза налились злостью:

— Ты не знаешь, что творишь. Сеешь зло. Женщина не может лечить кровь. Это против небесного закона.

Кира молчала, стояла чуть в стороне, чувствуя, как усталость пробирает до костей. Владимир всё ещё смотрел на неё, будто что-то решал внутри себя — долго, пристально, так, словно впервые видел перед собой человека, а не пленницу.

— Повернись, — сказал Владимир тихо, чуть приглушённо, будто что‑то пробовал в этом тоне.

Кира не сразу поняла, что он требует, замерла, глядя на него.

— Что? — переспросила, осторожно.

— Я сказал — повернись, — повторил он, всё так же без резких движений, но с той силой, что не оставляла выбора.

Она медленно повернулась боком, чувствуя, как взгляд его скользит по плечу, шее, руке — не как по женщине, а как по инструменту, по новой вещи, которую только что попробовали на прочность.

Он смотрел долго, в комнате будто исчез воздух. Ни слова, ни вздоха, только глаза — светлые, уставшие, впитывающие каждую деталь, будто в них была спрятана какая‑то особая память.

— Всё, — сказал наконец, хрипло, отступая. — Можешь идти.

Она кивнула, но не сделала ни шага — стояла, вжимая ладони в тряпку.

— А если… если воспалится снова? — спросила, стараясь говорить ровно.

— Придёшь, — коротко ответил он. — Без зова.

— Поняла, — сказала она, почти шёпотом.

Вдруг грек с шумом бросил свиток на пол, тот мгновенно затлел, рассыпался пеплом по доскам — огонь взялся от свечи, но никто не помешал.

— Пусть её бесы задушат! — выкрикнул он, голос срывался, полон злобы и бессилия.

Дружинники захохотали, кто‑то даже хлопнул ладонью по столу:

— Гляди, лекарь, — сказал один, ухмыляясь, — твой свиток‑то и сгорел, не её.

Грек уставился на Киру. В его взгляде было что‑то липкое, тёмное, будто всю жизнь он копил этот страх — и теперь наконец нашёл ему имя.

— Сгниёшь, — прошипел грек, голос стал тонким, ядовитым, будто яд сочился сквозь зубы. — Здесь не место тебе.

Кира сжала руки за спиной, чувствуя, как ногти врезаются в кожу.

— Я делала, что нужно, — тихо ответила она, не глядя ему в глаза.

— Не тебе решать, что нужно, — бросил он, уже почти оборачиваясь к выходу. — Всё решено до тебя, и после тоже.

Малуша вдруг шагнула ближе, и голос у неё стал острым, как железо:

— Всё, довольно. Княжичу покой нужен.

— Да чтоб ему… — начал грек, но осёкся, встретившись взглядом с Владимиром.

Владимир поднял глаза — коротко, сдержанно, но так, что воздух сразу потяжелел.

— Ещё слово — и выметешься, — сказал он тихо, почти беззвучно.

Грек опустил голову, сжал свитки, как потерянный.

— Как скажешь, княжич, — пробормотал он, не рискуя даже взглянуть на остальных.

Он медленно вышел, почти шаркая, прижимая к груди обрывки своих бумажек, будто в них хранилась последняя надежда.

Малуша проводила его взглядом — хмурым, оценивающим. Потом повернулась к Кире, в глазах — холодная забота, в которой больше строгости, чем сочувствия.

— Работай, — сказала Малуша, глядя на Киру строго, без лишних слов. — Говори мало, делай дело. Тогда проживёшь.

Кира кивнула коротко.

— Поняла.

Владимир не отводил взгляда, пристального, тяжёлого, как будто рассматривал не её, а какую-то чужую загадку. Он молчал долго, так что Кира, не выдержав, отвела глаза, почувствовала жар на щеках.

— Что, страшно? — спросил он наконец, и голос его был спокойным, без угрозы.

— Нет, — ответила она, соврав и это зная.

Он кивнул, губы чуть дрогнули, будто в знак согласия.

— Хорошо. Страх мешает работать.

Она шагнула к двери, но он поднял руку, задержал её движение.

— Подожди.

— Что? — тихо спросила Кира, повернувшись.

Он оглядел стол, нашёл взглядом то, что искал, отрезал ножом кусок сушёного мяса, протянул ей на ладони.

— Возьми.

— Не надо, — сказала она, голос стал ещё тише.

— Возьми, — повторил он, твёрже, и в голосе прозвучала не забота, а простая необходимость. — Не милость. Просто чтоб не упала.

Кира протянула руку, взяла кусок мяса, не поднимая глаз.

— Спасибо.

— Иди, — бросил он коротко.

Она шагнула к двери, дружинники расступились, провожая взглядами. За спиной кто-то пробурчал:

— Гляди, княжич новую себе нашёл.

— Замолчи, — тихо сказал Владимир, не оборачиваясь. В комнате стало совсем тихо — смех сдох сразу, будто его не было.

Кира вышла, растворилась в холодном, промозглом коридоре. Малуша осталась у двери, задержалась на пороге, потом повернулась к сыну — взгляд внимательный, колючий, в нём была и тревога, и сила, которую она никогда не показывала при других.

— Опасная, — негромко сказала Малуша, не отводя взгляда от сына. В голосе прозвучала не угроза, а старое, почти материнское беспокойство.

— Потому и оставлю при себе, — спокойно ответил Владимир. Лицо его было закрытое, но в голосе скользнуло что-то упрямое, внутреннее.

Малуша коротко хмыкнула, бросила взгляд в сторону, будто не хотела показывать, что его слова задели.

— Грек теперь тебя ненавидит, — заметила она, как бы между делом.

— Пусть, — коротко бросил Владимир. — Лучше ненависть, чем бесполезность.

Он слышал, как её шаги стихли в коридоре, будто растворились в тяжёлом, тягучем воздухе терема. Дверь за ней закрылась так мягко, что в комнате даже не осталось эха — только привычная тишина, пахнущая воском, железом, потом и усталостью.

Владимир остался один. Свет от лучины метался по стенам, по покосившемуся столу, по заваленной оружием лавке, по тому месту, где ещё недавно стояла Кира, сжимая кусок мяса в кулаке.

Он смотрел туда долго, не мигая, словно пытался разглядеть сквозь толщу времени и стены что‑то важное, но недоступное. Молчал. Сгибал и разгибал пальцы, осторожно, будто всё ещё не верил, что рука слушается, что боль отступила. Внутри всё сжалось от странного, тягучего чувства — что-то чужое, тревожное, но и почти спасительное вдруг появилось в этом доме, и теперь уже не уйдёт.

Он закрыл глаза, вздохнул — тихо, сдержанно, чтобы никто не услышал. И снова остался наедине с собой, с тёмной, вязкой ночью, в которой за стеной кто‑то прял, а где‑то далеко, под слоем снега и страха, другая жизнь ждала его первого неверного шага.

Глава 18. Цена прямого взгляда

Дверь за её спиной закрылась мягко, почти беззвучно, и в тот же миг в горнице будто стало теснее. Кира шагнула вперёд, стараясь идти ровно, не показывать, как ноет нога. Воздух был тяжёлый — всё здесь пахло копчёным жиром, глухим дымом, потом, чьей-то выцветшей злостью. Стены были вытерты ладонями, в трещинах — тёмные разводы, на лавках валялись остатки ужина, над самым столом висел мутный свет лучины.

Владимир сидел на лавке, небрежно, в кольчужной рубахе без пояса, рука аккуратно перевязана свежей, ещё не запятнанной повязкой. Ближе к печи — кормилец, седой, плечистый, с жёсткими складками на лице, будто все заботы мира отразились у него на лбу. Около стола — несколько дружинников, их лица расплывались в тени, только глаза блестели, как мёд на солнце, в голосе то и дело проскальзывал ленивый смешок.

— Звала? — спросила Кира, и голос её дрогнул, но не сорвался, вынырнул в этой душной тишине, как глоток холодной воды.

Кто-то из дружинников хмыкнул, отрывисто, и с ленцой бросил:

— Гляди, и не кланяется.

Владимир не ответил сразу. Он сделал глоток из чары, отставил сосуд с привычной медлительностью, посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом.

— Подойди, — сказал он спокойно, без угрозы и ласки.

Она подошла, чувствуя, как с каждым шагом тянет вниз усталость, как половицы скрипят под босыми ступнями.

— Что с рукой? — спросила она, едва слышно.

— Смотрю, сама пришла спросить, — произнёс он, не отводя взгляда. — Сиди.

Она не села. Стояла, сжав руки перед собой, будто искала, за что ухватиться.

— Говорят, ты смелая, — произнёс кормилец, не глядя на неё, только морщины стали глубже. — Слишком.

— Я просто делала то, что надо, — сказала она, глядя перед собой.

— Смелая, — повторил он, упрямо, медленно. — А вот глупая ли — сейчас узнаем.

По лавке пробежал смех, кто-то шепнул что-то на ухо соседу, но в этих звуках не было злобы, только хмельная усталость.

Владимир поднял глаза. И в этот миг, когда их взгляды встретились, в горнице стало так тихо, что даже скрипевшая где-то в углу мышь замолчала. Тишина тянулась, растягивалась между ними, будто кто-то забыл сделать последний вдох.

— Глаза опусти, — тихо сказал он, в голосе не было угрозы, но за каждым словом тянулась тяжёлая, тёмная тень.

— Почему? — спросила она, почти по-детски.

— Так принято, — ответил Владимир, не отводя взгляда, будто проверяя, где граница её упрямства.

— В моём... — она запнулась, выдохнула тише. — У нас — принято смотреть, когда говорят.

— Здесь — нет, — спокойно, почти лениво, будто это не обсуждается. — Опусти.

Она не двинулась, дыхание стало частым, горячим. Сердце стучало, как чужой кулак по двери.

— Гляди, упёрлась, — пробурчал один из дружинников, ухмыляясь. — Как жеребёнок, что не знает хомута.

— Молчи, — резко бросил Владимир, не отрываясь от Киры, и тот сразу умолк, пряча улыбку в кружку.

Она стояла, всё ещё глядя ему в лицо, будто только так могла защитить себя от чужой воли.

— Я не хотела... — начала Кира, голос дрожал, но не срывался. — Просто... вы говорите со мной, а я...

— Ты смотришь, как равная, — перебил он, и в этом голосе была тьма, что не терпит возражения. — А равной ты мне не будешь.

— Я не хотела обидеть, — сказала она, и голос стал совсем слабым.

— Уже обидела.

Он медленно встал, сдерживая усталую тяжесть, и шагнул ближе. Теперь она смотрела на него снизу вверх, а во взгляде его не было ни жалости, ни злости — только ледяная ясность, будто всё уже решено заранее.

— Думаешь, раз руку мне спасла — теперь можешь смотреть прямо? — голос у него стал глуже, тяжелее, будто каждое слово шло сквозь ледяную воду.

— Я думала... так правильно, — ответила Кира, и слова эти прозвучали почти детски, беспомощно.

— Здесь правильно — то, что я скажу, — произнёс он негромко, почти шепотом, но в тишине это было как удар.

Она опустила взгляд, но молчала, внутри всё горело, жгло.

Кормилец кашлянул, отодвинул кружку, шагнул ближе:

— Княжич, — сказал он, осторожно, — не стоит. Молодая. Ещё не знает.

Владимир шагнул вперёд — не спеша, но каждый его шаг был тяжёлый, будто по доскам прокатился камень. Он остановился перед Кирой так близко, что она почувствовала его дыхание, глухой запах пота и металла.

Кира не успела даже сделать шаг назад — он резко схватил её за запястье. Боль вспыхнула мгновенно, острая, как будто под кожу загнали острый гвоздь. Пальцы Владимира сжали руку так крепко, что все кости и жилы будто слились в одну точку, где теперь бился страх и злость.

— Ты кто такая, — тихо произнёс Владимир, склонившись ниже, чтобы не упустить ни одной тени в её лице, — чтобы в глаза мне смотреть?

Она попыталась выдернуть руку — резко, наотмашь, но его хватка была крепкой, будто цепь. Всё внутри сжалось, дыхание оборвалось.

— Я… не хотела… — выдохнула Кира, не в силах скрыть дрожь.

— Не хотела? — он усмехнулся, уголок рта чуть дёрнулся, в голосе — ни капли жалости. — А сделала.

— Больно, — сказала она, надеясь, что хоть это заставит отпустить, но он будто не слышал.

— Смотри, — сипло вмешался кормилец, чуть шагнув вперёд. — Пусти, княжич. Сильно жмёшь.

— Пусть почувствует, — бросил Владимир, не глядя на него.

Он резко дёрнул Киру к себе, так, что она ударилась лбом о кольчужную грудь — чувствовала, как скользит кожа по грубой ткани, как пахнет потом, металлом, телом.

— Глаза вниз, — велел он, почти шепотом, у самого уха.

Она не опустила взгляд. Только подбородок дрогнул, и в глазах мелькнула что-то упрямое, детское, уже на грани боли.

Владимир коротко вдохнул, и на мгновение в нём будто сдержалась ярость. Потом ударил — тыльной стороной ладони, резко, без замаха, без эмоции, будто ставил точку.

В ушах у Киры звякнуло, в глазах потемнело. Кровь наполнила рот, нос — железо, горькое, свежее, будто только что её вновь бросили на землю. Глаза защипало. Она качнулась, но не упала, зацепилась носком за пол, удержалась только потому, что он всё ещё держал её за руку.

В комнате на миг повисла ледяная тишина, как после первой грозы весной, когда небо ещё не решило — греметь дальше или оставить всё как есть.

— На колени, — сказал он спокойно, ровно, как будто просил подать чашу, а не ломал человека. Приказ, который не обсуждают. Который просто исполняют.

— Нет, — прошептала Кира, почти без воздуха.

— Что? — он наклонил голову чуть-чуть, словно не расслышал.

— Я не собака, — сказала она, чувствуя, как губы дергаются от боли и злости. — Не стану.

Он ударил снова. Быстрее, сильнее — так, что голова её мотнулась вбок, а перед глазами блеснули чёрные искры. Щека загорелась огнём, ухо заложило, дыхание выбило из груди.

— Теперь? — спросил он тихо, и этот тихий тон резал сильнее, чем удар.

— Я… — начала она, но слова сорвались, потому что мир уже плавал, ходил ходуном. Звук ушёл в гул, как будто её окунули в воду.

Ноги сами разъехались, будто их подрезали. Колени ударились о пол — резко, больно, деревянный настил звякнул, как пустой сундук.

Она не поднимала головы. Дышала ртом, пытаясь удержаться в теле, не утонуть в темноте, что подступала по краю зрения.

Владимир стоял над ней. Дышал тяжело, часто, рука — та самая, перевязанная — дрожала едва заметно. Он смотрел сверху вниз не как на сломанную вещь — нет, наоборот, как на что-то, что впервые подчинилось. И в этом взгляде было не торжество, не ярость — а что-то другое, глухое, сдержанное, почти судорожное.

— Вот так, — произнёс он тихо, склонившись ближе, чтобы каждое слово врезалось ей под кожу. — Теперь запомни: не равная. Не смотри. Не спорь.

— Я не спорила, — выдавила Кира, губы липкие от крови, голос сломался.

— Споришь сейчас, — сказал он, почти спокойно, будто объясняя неграмотному ребёнку.

Кормилец медленно шагнул вперёд, в его движениях была тяжёлая усталость, накопленная за много зим.

— Княжич, хватит, — сказал он негромко, глядя на Владимира снизу вверх, как смотрят на сына, который вдруг стал чужим. — Не перед дружиной.

— Молчи, — отрезал Владимир, даже не оглянувшись. — Все видят. Пусть видят.

В горнице повисла пауза — длинная, липкая, в которой каждый выбирал, куда смотреть. Кто-то из дружинников кашлянул, сглотнул неловко, другой отвёл глаза, будто на мгновение стал чужим самому себе. Смеха больше не было — только тяжёлое, выжидающее молчание, как перед бурей.

Кира держалась рукой за щеку. Под пальцами горячо, с каждой секундой боль расползалась по лицу, стучала в висках. Она не плакала. Просто дышала — глубоко, тяжело, будто с каждым вдохом пыталась вытолкнуть из себя ту часть, которую он сейчас хотел сломать.

— Поняла, — выдохнула Кира, еле слышно, но в голосе не осталось ни строптивости, ни злости — только усталость.

— Что поняла? — спросил он, не убирая руки.

— Что нельзя смотреть, — сказала она, едва шевеля губами.

— И? — его голос был резче.

— Что вы можете всё, — глухо проговорила она, сглотнув кровь, чувствуя, как с каждой секундой лицо наливается болью.

Он отпустил её запястье — кожа тут же побелела, потом начала наливаться синяком. Пальцы он отдёрнул быстро, будто случайно коснулся чего-то горячего.

— Вот и умница, — сказал Владимир ровно, почти буднично. — Учи быстрее, меньше будет боли.

Она не ответила, только опустила взгляд, чувствуя, как всё внутри горит — от стыда, от злости, от бессилия.

Кормилец медленно отступил в тень, опуская глаза, словно не хотел видеть то, чему сам не может помешать.

— Плохо, — сказал он негромко, почти себе. — Слово не забудет.

— Пусть не забудет, — бросил Владимир, не оборачиваясь. — Зато поймёт.

Он сел обратно на лавку, налил себе из кувшина густого мёда, сделал большой, шумный глоток — не сводя глаз с Киры, всё ещё стоявшей на коленях посреди душной, напряжённой горницы.

За её спиной дружинники молчали. В комнате будто прибавилось тени. И только Кира, не поднимая головы, медленно, но упрямо пыталась удержать себя в теле — не раздавиться под этим взглядом, не потерять себя окончательно.

— Встань, — сказал он после короткой паузы. Голос был усталым, чужим, будто слова соскользнули сами.

Кира поднялась, шатаясь, держась за край скамьи. Колени горели, будто их только что выжгли каленым железом. В груди было пусто, но спина оставалась прямой — наперекор боли, наперекор страху.

— Вон, — бросил он коротко, не глядя. — Стража знает, куда.

Двое дружинников тут же шагнули к ней, взяли под локти. Руки крепкие, грубые, одна — чуть помягче, моложе, взгляд его скользнул по ней мимолётно, виновато, но пальцы не ослабил, держал цепко.

— Куда ведёте? — спросила Кира, голос почти исчез в гуле крови и шума.

— Сама узнаешь, — буркнул старший, уводя взгляд.

— Я... я ничего плохого не сделала, — выдохнула она, даже не пытаясь вырваться.

— Сказано — наказать, — отрезал он, будто не слышал её. — Значит, за дело.

Они втолкнули её в узкий проход, где пахло угаром, сырым деревом, плесенью. Стены были мокрые, в щелях копилась чёрная вода. Дверь впереди — низкая, скрипучая, отворялась туго, как будто никогда прежде не пускала внутрь свет.

Когда она шагнула внутрь, холод ударил сразу, будто вышла наружу, в ночь — сырой воздух, ветер, который пах снегом и старой золой.

— Сюда, — сказал страж и толкнул её внутрь, без грубости, но с таким равнодушием, будто вёл не живого человека, а мешок.

Полумрак пах землёй, ржавчиной и чем‑то прелым. Кира опустила взгляд — земляной пол, пятна влаги, кое‑где валялись тёмные комки. Сначала она подумала — камни. Но потом послышалось тихое, едва различимое шуршание, как будто кто‑то рассыпал сухое зерно.

Она присмотрелась. Горох. Целый слой гороха, перемешанный с грязью.

— На колени, — приказал один.

— Зачем? — голос её был глухим, осевшим, но в нём ещё теплился остаток сопротивления.

— Так велено, — ответил страж коротко, будто устал повторять очевидное.

— Это… детское… — начала она, но не успела договорить — её толкнули. Колени врезались в острые зёрна, боль ударила сразу, тупо, горячо. Воздух вырвался из груди, и она едва не вскрикнула.

— Сиди. Чисти, — сказал старший, бросая у её ног кольчугу.

Кольчуга упала тяжело, как мёртвое тело, звякнула звеньями, пахнула железом, потом и чем‑то застарелым, липким — смесь крови и соли. Свет от факела за дверью скользнул по стальному плетению, выхватил блеск — мутный, жирный, словно кольца были живыми.

— До утра, — добавил он. — Чтоб сверкала.

— Чем чистить? — спросила она, голос дрожал от холода, от усталости, от одиночества, в которое её только что втолкнули.

— Вот, — бросил один из стражей деревянный скребок и глиняную кружку с резким запахом. — Пока не блеснет.

— Сколько? — спросила она, глядя в пол, чтобы не дать увидеть слёзы.

— До вечера, — буркнул второй, уже поворачиваясь к двери. — А там видно будет.

Они ушли, дверь скрипнула, хлопнула, и за ней сразу стало глухо, как в могиле. Кира осталась одна, в холодном, сыром полумраке, где даже эхо шагов чужих быстро растворялось.

Она наклонилась, пальцы с трудом подняли тяжёлую, липкую кольчугу — вся она казалась одним сплошным узлом ржавчины, грязи, въевшегося пота. Каждый замок, каждое кольцо были как отдельный мир: в одном — засохшая кровь, в другом — зелёный налёт, в третьем — чёрная, маслянистая грязь.

Тряпка, обмакнутая в уксус, сразу пропитала всё вокруг едким запахом. В носу защипало, глаза заслезились, дыхание стало частым, поверхностным.

— Господи... — выдохнула она непроизвольно, не думая, просто от бессилия, и тут же прикусила язык, будто слова были лишним.

Песок шуршал под коленями, скребок противно скрёб металл, оставляя по рукам рваные царапины. Казалось, сама жизнь теперь уместилась в этой бесконечной, тупой работе — кольцо за кольцом, снова и снова.

Через полчаса пальцы стали серыми — кислота разъела кожу, на костяшках открылись трещины, кровь выступила по ребристой поверхности, но Кира не останавливалась, не позволяла себе ни вдоха, ни слезы.

Вдруг дверь скрипнула, отворилась. Холодный воздух ворвался внутрь, и тень легла поперёк её рук.

— Ну что, лекарка, — хмыкнул один из дружинников, наклоняясь в проём, тень его легла на пол. — Не по руке, да?

Кира не подняла головы. Просто продолжила водить скребком по кольцам — царап-царап, как нож по кости.

— Молчит, — заметил второй, стоявший позади. — Видишь, не сломалась.

— Ничего, — усмехнулся первый. — Горох — учитель терпения.

— Пусть хоть выть начнёт, — сказал второй. — А то глядит — словно не с ней всё это.

Дверь снова закрылась — резко, будто они боялись, что её взгляд может выскочить наружу следом.

Кира продолжала тереть. Вдох. Выдох. Рука — вниз. Вниз ещё раз. Скрежет скребка. Песок под коленями хрустел, словно кто-то жевал косточки. Запах уксуса резал нос, но теперь уже стало всё равно — глаза и так жгло, кожа щипала от холода и кислоты.

Через час появилась кровь. Сначала тонкие полоски на костяшках — розовые, почти прозрачные. Потом точки — багровые, глубокие, будто металл начал пить её.

Она остановилась на секунду, только чтобы втянуть воздух, но не позволила рукам дрогнуть. Кольчуга всё ещё была грязной — а значит, остановка запрещена.

Холод пробирался через платье, вверх по позвоночнику. Пол тянул сыростью, будто хотел всосать её колени, растворить в земле.

Она продолжила. Скребок дрожал в пальцах, будто у него самого были нервы. Металл звякал на каждой связке, тяжёлый, как чужой приговор.

Кровь стекала по её пальцам на кольца — тёмные капли ложились на железо, тут же размазывались уксусом, становились частью работы. Каждый раз, когда боль прошивала руку, она закрывала глаза на долю секунды, но затем снова открывала — и видела перед собой всё те же тусклые, немые кольца.

Работа не кончалась.

— Chamomilla... Hypericum... Achillea... — шептала Кира, будто считала чьи‑то имена, или вызывала в себе силу чужих растений. С каждой латинской фразой боль в руках и коленях становилась острее, но терпимее — будто слова становились щитом, хоть и хрупким.

К полудню кольчуга уже поблёскивала — кое‑где сталь заиграла грязным серебром, но на коленях кожа лопнула, под тряпкой кровь подсыхала пятнами. Руки тряслись, скребок выскальзывал из пальцев.

Дверь опять открылась, и в проёме возник кормилец. Высокий, сутулый, с тяжёлым лицом, в котором не осталось ни усталости, ни жалости.

— Всё? — спросил он, и голос его был хриплым, чуть сиплым от холода.

Она кивнула — раз, медленно, чтобы не закружилась голова.

Он посмотрел на пол — увидел кровь, перемешанную с горохом, серые разводы от уксуса, и задержал взгляд на кольчуге, которая теперь напоминала мокрый, оживший панцирь.

— Встань, — сказал он, и в голосе не было ни злобы, ни сожаления — просто необходимость.

Она попробовала, не смогла — ноги дрожали, как у человека после лихорадки. Тогда обхватила рукой стену, медленно поднялась, стараясь не стонать, не показывать слабости.

— Кто велел тебя сюда — сам пусть и решает, — произнёс кормилец после короткой паузы. — Я бы отпустил.

— Он не отпустит, — сказала она, и слова прозвучали так тихо, будто только себе.

Кормилец взглянул ей в глаза, губы сжались в тонкую линию — то ли зло, то ли жалость, а может, и то и другое.

— Тогда запомни, — проговорил он тихо, медленно, будто отмерял каждое слово. — Кричать поздно. Лучше не молчи, пока бьют. Молчат только мёртвые.

Она смотрела на него, не зная — это угроза или совет, ища в глазах хоть какой‑то ответ, но ничего не увидела, кроме усталости.

Он отвернулся, шагнул к двери.

— Жива, — бросил стражам у порога. — Значит, сильная. Пусть моет руки и идёт.

Когда они ушли, Кира осталась стоять у стены. Ноги почти не держали, но она стояла, вцепившись пальцами в щель между брёвен, ощущая, как холод впивается под кожу.

«Я это пережила», — подумала она, и в этом чувстве было больше злости, чем облегчения.

За дверью кто‑то громко засмеялся, звук метнулся по коридору, будто холодный ветер.

«Ещё — не конец», — сказала она себе, сжимая кулаки, пока не заныло в костяшках.

Глава 19. Взгляд Малуши

Рабыня повела Киру по узкому, тёмному проходу, где пахло прогорклым маслом и пылью, и кивнула на низкую дверь, обитую досками.

— Иди. Тиуна ждёт, — шепнула она, почти не глядя в глаза, исчезла в тени.

Кира вошла. Воздух в комнате был тяжёлый, чуть сладковатый — запах мёда смешивался с пряной горечью трав. В углу жужжало веретено, девушки сидели рядком, молча, глядя в пол, их лица будто стёрлись, только длинные тени от их спин ползли по стенам. Они работали так ровно и тихо, что казались частью мебели, частью этого приглушённого мира.

Малуша сидела на лавке, перебирала крупу — зерно за зерном, ловко, терпеливо. На ней была простая тёмная рубаха, волосы убраны под платок, лицо спокойное, невыразительное, будто и не случилось ничего особенного. Только глаза задержались на Кире чуть дольше обычного.

— Садись, — сказала она негромко, не поднимаясь.

Кира опустилась на край лавки, руки скользнули по шершавому дереву. Спина, колени, плечи ныло от усталости, но она старалась не выдать этого.

— Пей, — сказала Малуша, придвигая к ней глиняную чашу. — Сбитень. Тёплый. Помогает.

Кира колебалась, но взяла, сделала глоток. Горячий сбитень обжёг язык, чуть не обжёг горло — сладко, горько, пряно.

— Не боишься, что отравлю? — спросила Малуша, перебирая крупу, не поднимая взгляда.

— Зачем бы вам? — ответила Кира. В голосе не было ни вызова, ни страха, только усталость.

— Разное бывает, — усмехнулась Малуша, губы чуть дрогнули. — Лекарка ведь. Знаешь, как бывает.

— Я не лекарка. Я... я просто немного умею, — тихо сказала Кира, сжимая чашу в ладонях.

— Немного, — повторила Малуша, будто взвешивая на весах. — А руку княжичу лечила как? Немного?

— Случайно получилось, — выдохнула Кира.

— Случайно? — Малуша подняла бровь, взгляд стал колким. — Случайно живёшь, случайно лечишь. Случайно слова подбираешь. Случайная девка, значит.

Кира крепче сжала чашу, горячая керамика чуть обожгла пальцы. Молчала, не зная, что ещё сказать, потому что в каждой фразе Малуши было что-то, что нельзя было опровергнуть или оправдать.

— Я издалека, — тихо сказала Кира, и голос у неё был уже неуверенный, будто она сама не до конца верила в слова. — Из деревни под Переяславлем.

— Под каким? — перебила Малуша сразу, не давая подумать. — Под ближним или дальним?

— Ближним, — ответила Кира быстро, даже слишком быстро.

— Там лес или поле? — не отпуская, продолжила Малуша.

— Поле, — выдохнула Кира.

— Врёшь, — сказала Малуша спокойно, даже без удивления. — Под ближним — болото.

Кира опустила глаза, губы дрогнули.

— Не помню, — пробормотала она.

— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Малуша, но взгляд оставался холодным, колючим. — А отец кто был?

— Пахарь, — сказала Кира, сжимая пальцы вокруг чаши, будто боялась уронить.

— Пахарь, — повторила Малуша, пересыпая крупу из ладони в ладонь, смотрела на зерно, будто искала в нём ответ. — Крепкий, небось. Пил?

— Нет, — тихо ответила Кира.

— Все пьют, — сказала Малуша. — И твой пил. Только скажи.

— Нет, — повторила Кира, упрямо. — Он... рано умер.

— А мать? — коротко спросила Малуша.

— Тоже, — едва слышно.

— И кто ж тебя кормил? — чуть смягчилась Малуша.

— Бабка. Повитуха.

— А имя у бабки было? — спросила она, внимательно следя за Кира.

— Агафья, — выдохнула Кира, и только после этого поняла, как звучит её голос: будто от чужого лица.

— А по отцу? — быстро, жёстко, будто ловила на ошибке.

Кира замялась. Руки похолодели, сбитень в чаше перестал греть.

— Не помню, — выдохнула Кира, плечи её ссутулились, пальцы сжали чашу крепче.

— Не помнишь, — повторила Малуша, выдохнула медленно, словно взвешивала каждую Кирино «не помню» на ладони. — У тебя много, вижу, не помнится.

Она взяла горсть крупы, бросила в корыто — зёрна стукнули глухо, как дождь по крыше, но ни одна не откатилась в сторону.

— А травы-то где учила? У той бабки?

— Да, — ответила Кира, глядя в пол.

— А чернобыльник от чего прикладывать?

— От лихорадки, — сказала Кира, чуть уверенней.

— От какой?

— От... горячей, — на миг запнулась, но ответила.

— От горячей? — Малуша хмыкнула, уголок губ дрогнул. — Бывает и холодная.

— Я знаю, — тихо ответила Кира, всё же не поднимая глаз.

— А при холодной что даёшь?

— Полынь, — сказала Кира, но после вопроса Малуши чуть замешкалась.

— Горькую или чёрную?

Ответа не было. Тишина повисла, только веретено в углу жужжало, будто кто-то скреб лезвием по камню.

— Молчи? — спросила Малуша, не осуждая, а будто подтверждая свои мысли. — А ведь должна знать. Если училась.

— Не всё помню, — Кира тихо, с трудом выдавила из себя.

— Конечно, — с короткой усмешкой кивнула Малуша, и вдруг наклонилась вперёд, взглянула пристально. — А читать умеешь?

Кира вздрогнула — будто что-то острое кольнуло между лопаток.

— Нет, — ответила Кира, пытаясь не выдать дрожи в голосе.

— Точно? — голос Малуши стал чуть мягче, но за этой мягкостью чувствовалась сталь, опыт многих лет. — А то греки говорят, ты на их черты глядела, будто понимаешь.

— Я... я просто смотрела, — Кира сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло.

— Просто, — повторила Малуша, ни тени доверия.

— Я не умею читать, — чуть громче, упрямо, будто хотелось выдавить из себя эту ложь силой.

— Не умеешь, — медленно кивнула Малуша. — А слова твои какие‑то… не те. Не здешние.

— Я... выросла не здесь, — пробормотала Кира, глядя в пол.

— Где ж?

— У бабки…

— У бабки, — перебила Малуша, уже почти с усталостью. — Вижу. Всё у бабки. И трава от бабки, и слова от бабки, и память у бабки осталась.

Она поднялась с лавки, подошла ближе. Девушки у прялок чуть замедлили движение рук, не отрывая взгляда от своих нитей, но в комнате будто стало теснее.

— Смотри на меня, — тихо сказала Малуша.

Кира подняла глаза, стараясь не отступить — взгляд Малуши был глубоким, внимательным, холодным, будто она искала что‑то у неё под кожей.

— Не бойся, — произнесла Малуша тем же мягким голосом, в котором всё равно чувствовалась власть. — Я ведь не кусаюсь.

— Я не боюсь, — соврала Кира, чувствуя, как сжимается горло.

— Хорошо, — чуть улыбнулась Малуша. — А теперь скажи — что ты сделала княжичу, когда лечила руку?

— Очистила, — сказала Кира, руки сжались крепче на чаше.

— Чем?

— Уксусом.

— Где взяла уксус?

— У грека.

— У грека, — повторила Малуша, всматриваясь в неё пристальнее. — А грек тебе дал просто так?

— Он... не видел, — выдохнула Кира.

— Украла, значит.

— Нет. Я взяла немного. Потом вернула.

— Вернула, — повторила Малуша, чуть усмехнувшись. — Всё возвращаешь, вижу. И слова, и травы, и чужое добро. Только прошлое не возвращаешь.

Пауза повисла, тяжёлая, вязкая. Слышно было, как где‑то капает воск со свечи — ровно, упрямо, как время.

— Скажи, — произнесла Малуша, подбрасывая крупу в ладони, — ты что умеешь ещё? Кроме трав?

— Шить, — тихо сказала Кира, глядя в край лавки.

— И всё? — спросила Малуша, не отрывая взгляда от зерна.

— Да, — ответила Кира, упрямо, будто сама себе не верила.

— А лечить мужика от ссоры умеешь? — спросила Малуша неожиданно.

Кира не поняла, посмотрела вопросительно.

— Что?

— Чтобы не ругался, не бил. Есть травы такие, — пояснила Малуша, голос стал почти ласковым.

— Нет, — выдохнула Кира. — Не знаю таких.

— Значит, не знаешь самого нужного, — с усмешкой подытожила Малуша и снова села на лавку, перебирая крупу медленно, задумчиво. — У нас мужики-то как? Один день ласков, другой — словно беса в него впустили. Тут без травы не обойдёшься.

Кира молчала, опустила взгляд, сжимая подол рубахи так, что костяшки побелели.

— Ну ладно, — наконец сказала Малуша. — Не всех бабкам учат по уму. Некоторые только листья сушат да шепчут что-то. А у вас, говоришь, деревня какая?

— Под Переяславлем, — тихо повторила Кира.

— Под Переяславлем, — кивнула Малуша, будто для себя, — а река у вас там какая течёт?

Кира не сразу поняла, что вопрос не просто так. Молчала, стараясь вспомнить хоть что-то, что бы могло прозвучать правдой.

Сердце заколотилось сильнее.

— Большая, — сказала Кира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Широкая...

— Широкая, — повторила Малуша медленно, будто перетирая каждое слово сквозь зубы. — Как Днепр, что ли?

— Ну... да, может быть, как Днепр, — неуверенно пробормотала Кира, глотая слюну, чтобы не выдать волнения.

— Рыбу ловите? — неотрывно спросила Малуша, не сводя глаз.

— Ловят, — выдохнула Кира, и это было уже просто словом, спасательным кругом.

— А плотины там есть? — чуть тише спросила Малуша, будто невзначай.

— Есть, — вырвалось у Киры, не подумав. — Большие... с мостами...

Пальцы Малуши остановились, зерно рассыпалось по корыту с глухим, неровным стуком.

— Плотины, говоришь? — медленно повторила она, теперь каждое слово тянулось вязко, с паузой.

Кира моргнула, как будто не расслышала, но молчание давило сильнее, чем любой окрик.

— Я... — начала она, но слова застряли в горле.

— Что — ты? — тихо спросила Малуша, и взгляд стал острым, цепким, как игла в пальцах. — Какие такие плотины?

— Ну... я не знаю... так у нас называют... запруды, наверное, — быстро проговорила Кира, едва не запнувшись на слове. — Чтобы воду держать.

— Запруды, — повторила Малуша, не отводя глаз. — А мосты при чём?

— Так... через воду... — Кира сглотнула, взгляд метнулся к полу. — Чтобы переходить.

— Через запруду? — уточнила Малуша, и голос стал чуть тише, будто она проверяла, дрогнет ли что‑то в Кирином лице.

— Ну... — Кира замялась, в голове путая все слова, ища хоть какую‑то спасительную правду. — Я... не помню точно.

— Не помнишь, — тихо сказала Малуша, кивнув, как будто уже знала ответ заранее. — А говоришь, большая.

— Большая, — прошептала Кира.

— Широкая, — добавила Малуша, перекладывая горошины с одной ладони на другую. — С плотинами. С мостами.

Кира опустила глаза, чувствуя, как под ногами будто разливается холод — тяжёлый, вязкий, похожий на тот, что был ночью на земляном полу.

— Может, я не так сказала, — попыталась оправдаться Кира, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы всерьёз возразить.

— Может, — почти мягко повторила Малуша, как будто подыгрывала. — Может, и не так.

Она вытащила из корыта пригоршню зерна, стала медленно пересыпать его из ладони в ладонь, наблюдая за каждым зернышком.

— Слова у тебя чудные, — проговорила наконец, не глядя прямо, будто задумалась вслух. — Не как у здешних. То травы называешь непонятно, то реки с мостами…

— Я стараюсь говорить, как могу, — тихо сказала Кира, но на последних словах чуть дрогнула.

— Как можешь, — кивнула Малуша, взгляд на миг стал мягче, почти усталый. — Видно.

Пауза. За окном затрещал ветер, а в комнате всё так же размеренно стучало веретено, отбивая свой глухой счёт времени.

— А скажи, — вдруг обронила Малуша, будто между делом, — вода у вас зимой замерзает?

— Да, — быстро ответила Кира. — Всегда.

— Всегда? — переспросила Малуша, прищурившись. — А течёт всё равно?

— Нет… останавливается, — выдохнула Кира, нервно теребя край рукава.

— Значит, и плотины, и мосты стоят?

— Да… — начала Кира, но тут же осеклась. — То есть… не знаю.

— Не знаешь, — повторила Малуша, голос её стал твёрже. — А говоришь, видела.

— Давно это было, — глухо выдохнула Кира, чувствуя, как неуверенность накрывает её, будто холодная вода.

— Понятно, — тихо отозвалась Малуша. — Давно.

Она медленно отложила корыто с крупой, вытерла ладони о подол, и на мгновение в комнате стало так тихо, будто ни одна из девушек за прялками не дышала.

— Умная ты, — сказала Малуша, не отводя взгляда, будто пыталась разглядеть не только лицо, но и то, что за ним скрыто. — Много знаешь. Слишком много.

— Я... не хотела... — Кира вскинула глаза, в голосе мелькнуло отчаяние. — Я не...

— Не хотела говорить, да сказала, — перебила Малуша жёстко. — Слово — оно живое. Изо рта вылетело — не поймаешь.

Она встала, обошла стол, словно невзначай, но в каждом её шаге чувствовалась сила. Тени на стенах качнулись, словно за ней двигалось что-то ещё, старое и неусыпное.

— Знаешь, что я думаю? — спросила она, остановившись совсем близко.

Кира промолчала, дыхание стало коротким, неровным.

— Думаю, ты не просто девка из деревни. Слишком ты глядишь странно, слова выбираешь осторожно. Не от бедности это. От страха.

— Нет, — выдохнула Кира, — я правда из деревни.

— С плотинами, — не без иронии добавила Малуша.

Кира опустила голову, почувствовав, как щеки снова горят.

— Я не то имела в виду.

— Я верю, — произнесла Малуша, и в этом «верю» слышалась угроза, почти как обещание. — Конечно, верю.

Она подошла почти вплотную. Запах трав, воска, горячей глины стал густым, душным, как перед грозой.

— Только ты, девка, помни, — произнесла она негромко, глядя в упор. — Здесь слово не просто звук. Оно след оставляет. Ты говоришь — я слушаю. Потом придумаю, где этот след найдётся.

Кира выдавила из себя:

— Я не хотела.

— Никто не хочет, — ответила Малуша спокойно, но в её голосе было что-то, от чего по спине бежал холодок. — Всё выходит само.

Она отступила, махнула рукой, будто отпуская на волю:

— Иди. Завтра княжич позовёт — смотри, чтобы опять не заговорилась. А то потом не отмоешься ни мёдом, ни травой.

Кира поднялась, стараясь не показывать, как дрожат руки, и шагнула к двери.

— Ступай, — повторила Малуша, взглядом словно проводила её до порога. — Да и про мосты забудь. Здесь по воде ходят только боги.

Кира вышла, не оглядываясь, ступая осторожно, чтобы не споткнуться о собственную тень. За спиной осталась душная, вязкая тишина, и только в глубине комнаты долго ещё не раздавался ни один звук, пока Малуша, не шелохнувшись, смотрела на ладонь, где осталось несколько зёрнышок крупы, и наконец едва слышно прошептала:

— Плотины... мосты... Значит, не наша.

С того дня всё изменилось — едва заметно, как вода, начинающая медленно подтачивать берег.

К вечеру в тесную, полутёмную каморку, где Кира дремала, привалившись к стене, неслышно вошла молчаливая девка из поварни. В руках у неё была миска пшеничной каши, кусок белого, мягкого хлеба — свежий, с хрустящей коркой, и маленький горшочек густого золотого мёда. Хлеб был не чёрствый, не ржаной, а настоящий — такой здесь подавали только княжичу да тиуне.

— Это... не мне, — растерянно пробормотала Кира, глядя на угощение.

— Тебе, — коротко ответила девка, не задерживаясь. — Тиуна велела.

— Малуша? — Кира не поверила, даже привстала с лавки.

— А кто ж ещё, — бросила та с лёгкой усмешкой, будто это было очевидно.

Кира смотрела на еду: на круглый ломоть хлеба, на янтарный, тягучий мёд, на пар, поднимающийся от каши. Всё это выглядело неправдой, каким-то знаком, за которым скрывалась угроза.

— Сказала, чтоб ела вся, — добавила девка, окинув взглядом посуду. — До крошки.

— Зачем? — спросила Кира тихо, боясь услышать любой ответ.

— А кто её знает, — отмахнулась девка, и в голосе прозвучала усталость. — Сказано — делай.

Девка ушла, дверь закрылась, в комнате снова стало тихо, только запах хлеба висел в воздухе, тяжёлый и сладкий. Кира долго сидела, не притрагиваясь — рассматривала корку хлеба, тёмный мёд, будто в каждом была спрятана загадка, испытание или милость.

«Что это — милость? Проверка? Капкан?», — думала она, ломая хлеб на крошки. Ела медленно, не спеша, пробуя на вкус каждую ложку, будто яд.

Когда закончила, за окном уже серел рассвет. И почти сразу её снова позвали — на этот раз не к Малуше, а куда-то дальше, где воздух был прохладнее, где пахло древесиной и свежим хлебом, где начинался новый порядок жизни, к которому Кира пока не знала ни одного слова.

— Ты, — сказала старшая служанка у двери, в её голосе не было ни злобы, ни сочувствия — только усталый приказ. — За мной.

— Куда? — Кира поднялась, пытаясь хоть немного пригладить волосы, чтобы не выглядеть совсем убого.

— На двор, — коротко ответила та, не дожидаясь, пошла вперёд.

Морозный воздух полоснул по лицу, будто пытался выжечь всё, что осталось после ночи. Деревянный настил был скользким, по доскам текли пятна талой воды. Возле стены стояли два вёдра — одно с мутной водой, другое пустое — и щётка, толстая, выщербленная, рядом совок с ржавым ободком.

— Вот, — сказала служанка, показывая на дальние нужники у изгороди. — Вычерпывай, мой.

— Я... — начала было Кира, — но ведь вчера...

— Вчера ела сладко, — перебила та, в голосе появилась злая насмешка. — Сегодня будет горько.

— Это приказ? — спросила Кира, сжав руки в рукава.

— Само собой, — отмахнулась служанка.

— От кого? — глухо спросила Кира, не поднимая глаз.

— Угадай, — сказала служанка, ухмыльнувшись уголком рта, и ушла, даже не обернувшись.

Кира осталась одна, вокруг было пусто, только хрустел снег под ногами и тянуло смрадом. Запах стоял такой, что от него мутилось в голове, во рту пересохло. Она закатала рукава до локтей, подошла к вёдрам, зачерпнула первое, мокрое, тяжёлое, и начала выливать, скоблить, вычищать — стараясь не думать, не дышать глубже, делать всё быстро, механически, чтобы не думать о смысле этого труда.

Через полчаса она вытерла лоб рукавом, пальцы задубели, кожа покраснела от холода и грязи.

В этот момент к ней подошла Малуша — медленно, не спеша, как будто никуда не торопилась.

— Работай, работай, — спокойно сказала Малуша, подойдя ближе. — Пол чистый должен быть.

Кира не подняла глаз, руки машинально скребли щёткой по доскам, по грязи, что намертво въелась в щели.

— Слышала, что сказала? — повторила Малуша.

— Слышала, — глухо ответила Кира, не останавливаясь.

— А не слышишь, — прозвучало чуть жёстче. Малуша наклонилась, ткнула пальцем в тёмное пятно у самой стены. — Вон там, под стенкой, не дочистила.

Кира молча взяла щётку, пошла туда, где указала. Руки дрожали, пальцы опухли от холода и воды.

— А то, небось, подумала — раз хлеб тебе дали, значит, теперь не тронут, — продолжила Малуша, шагнув вбок. — Не спеши радоваться. Тут не кормят просто так.

— Я не просила, — ответила Кира, едва слышно, будто оправдывалась сама перед собой.

— Просить не надо, — отмахнулась Малуша. — Здесь дают, чтобы смотреть, как берёшь.

Кира вытерла лоб рукавом, не переставая работать.

— Что вы хотите от меня? — спросила тихо, не оборачиваясь.

— Чтобы ты была как все, — сказала Малуша ровно. — А ты не умеешь. Всё делаешь тихо, будто не живёшь.

— Я стараюсь, — чуть громче сказала Кира, сжав щётку в ладони.

— Нет, — отрезала Малуша. Она наклонилась ближе, в голосе прозвучала угроза. — Ты притворяешься.

Кира подняла на неё взгляд — впервые за всё время. В глазах было упрямство, и что-то ещё, почти неуловимое.

— Я ничего не делаю, — проговорила она.

— Вот именно, — усмехнулась Малуша, — ничего. Ни злости, ни жалобы, ни страха настоящего. Как камень. А камень я тоже умею ломать.

— Мне нечего сказать, — ответила Кира, усталость звучала в каждом слове.

— А ты и не говори, — сказала Малуша, выпрямляясь. — Работай. Только смотри, не перепутай — сегодня тебе дали сладкое, завтра горькое. Не привыкай ни к тому, ни к другому.

— Вы... вы специально? — спросила Кира, не сдержавшись.

— Конечно, — с усмешкой ответила Малуша. — Чтобы знать, что ты за зверёк. С мёдом мягче, с грязью крепче? Проверим.

В воздухе повисло тяжёлое, вязкое молчание. Кира продолжала работать, а Малуша смотрела на неё пристально, как охотник на незнакомую дичь.

Снег за забором скрипел, где-то хлопала дверь, пахло холодом и старой, въевшейся жизнью.

— Ешь, значит, мёд, — сказала Малуша, стоя уже в дверях, и голос её был обычным, без гнева, почти с интересом. — Пусть силы прибавит. Завтра снова помоешь.

— Сколько — завтра? — спросила Кира, не поднимая головы, голос едва держался.

— Пока я не скажу «достаточно», — отозвалась Малуша.

— Это наказание? — вырвалось у Киры.

— Это жизнь, — ответила та просто. — Здесь всё наказание.

Она повернулась, медленно пошла к выходу. Уже у двери задержалась и бросила через плечо:

— И не думай, что я злюсь. Мне просто интересно.

— Чем? — спросила Кира, сжимая щётку.

— Тобой, — сказала Малуша. — Потому что ты не похожа ни на одну из тех, кого я ломала раньше. — Она обернулась, в глазах не было ни злости, ни жалости, только тихая, напряжённая любознательность. — А значит, тебе будет труднее.

Она ушла, дверь хлопнула глухо.

Кира ещё долго стояла на коленях, опершись на щётку. Когда сил больше не осталось, медленно встала, вымыла последнюю доску. Руки дрожали, запах въелся в кожу, в волосы, даже в мысли.

Вечером пришла та же немая девка, принесла миску — горячая похлёбка, каша, кусочек яблока сверху. Кира не сразу взяла, глядела на еду, как на вопрос.

— Опять мне? — спросила она, не веря.

— Тиуна сказала — пусть не падёт духом, — с невидимой усмешкой ответила девка.

— А завтра? — спросила Кира.

— Завтра, может, снова вонючку, — пожала плечами та, и ушла быстро, будто боялась, что передумают.

Кира долго смотрела на кашу, размешивая ложкой так, что сверху соскочило яблоко.

«Если ем — значит, соглашаюсь. Если откажусь — обижу. И то, и другое — ловушка», — подумала она, и всё же взяла ложку, почувствовала на языке привкус детства, безопасности, но не позволила себе даже всплакнуть.

Снаружи мимо двери прошёл кто‑то, потом стало слышно, как за углом тихо переговариваются.

— Мёд она съест. Но в следующий раз — помойку. Пусть знает, что жизнь качается, как ведро на цепи. Пока не привыкнет.

— А если привыкнет? — спросил чужой, глухой голос.

— Тогда будет моя, — ответила Малуша, и в этих словах не было ни страха, ни сомнения. Только усталость человека, который слишком хорошо знает цену чужой покорности.

Глава 20. Травля и крыса

Сначала — зола в супе. Горсть, не больше, но достаточно, чтобы испортить вкус, чтобы ложка стала тяжёлой, а еда — наказанием.

Кира села за общий стол среди других служанок. Вокруг жужжали разговоры, кто-то смеялся, кто-то глотал кашу большими ложками, спешил — еда быстро остынет, если медлить. Она взяла свою миску, поднесла ложку ко рту. На зубах тут же хрустнуло что-то мелкое, будто песок попал между корнями. На языке — горечь, густая, дымная, словно глотнула не суп, а пепел из печи.

Она не подняла головы. Глаза уткнулись в деревянный край миски, ладони сжали ложку. Каждый глоток давался труднее, но Кира продолжала есть, не замедляя темпа — как будто ничего не случилось, как будто так и должно быть.

Вокруг кто-то косился, кто-то усмехался краем губ, а кто-то нарочно отворачивался — потому что в чужой беде всегда есть опасность примерить её на себя.

Зола оседала на языке, между зубами скрипел песок, и вся эта пища стала вдруг не едой, а чем-то, что нужно пережить, как боль или страх.

Кира жевала, глотала — глухо, упрямо, не позволив себе ни слёзы, ни взгляда в сторону Малуши.

— Что, не нравится? — спросила одна из старших, толстая, с красным лицом.

— Всё хорошо, — сказала Кира тихо.

— А то, говорят, у нас не так варят, как у вас, — добавила другая, помоложе. — Ты ведь не отсюда, правда?

— Не отсюда, — признала Кира.

— Вот и видно, — прошептала третья. — У нас еда простая, без ваших приправ.

— Я не жалуюсь.

— Да кто тебя спрашивает, жалуешься ты или нет, — усмехнулась толстая. — Ешь.

Кира кивнула. Ела. Суп тянуло дымом, зола хрустела на зубах. Она доела всё, потом поднялась, отнесла миску.

— Уронила бы хоть ложку, — сказала кто-то. — Хоть бы вид был, что не нравится.

— Да не, — ответила другая. — Она ж не живая. Сидит — и будто не человек.

— Говорят, ночью не спит, глядит в стену, — шепнула третья.

— Потому что ведьма.

— Ведьма не ведьма, а княжичу руку спасла, — ответила старшая. — Вот и злость берёт.

— Так и я бы спасла, если б знала как.

— А ты не знаешь. Вот и завидуешь.

— Зависть не грех, если на правду, — сказала толстая и плюнула в сторону. — Пусть подавится.

Кира молча вышла.

Ночью — иголки в тюфяке.

Кира рухнула на жёсткую постель позже всех, в комнате давно стихли шаги, гасли свечи. Усталая, почти бессильная, она коснулась головой подушки — и тут же что-то укололо в бок, остро, словно кусок стекла. Она пошевелилась, думая — показалось, но когда легла на бок, боль вернулась: короткий, резкий укол где-то под рёбрами, будто в кожу вонзили горячую булавку.

Кира села, в полутьме осторожно нащупала ткань тюфяка. Провела рукой — и снова почувствовала острую боль в ладони. Тогда она медленно встала, подняла край мешка, потрогала внутри — кончики пальцев тут же наткнулись на острое железо. Ткнула ещё раз — железо, холодное, шершавое.

Она достала иглы одну за другой: три штуки, ржавые, вбитые остриём вверх. У каждой зазубренный, тёмный стержень, как у бабкиных штопальных игл, только злее и тяжелее.

Кира долго держала их в ладони, глядя, как они тускло поблёскивают в слабом свете. Сердце колотилось не от страха — от бессилия, от унижения, от ощущения, что за каждым шагом, за каждым словом здесь прячется чужая рука.

Она подошла к окну, бросила иглы в угол, где скопилась чёрная, мёртвая паутина. Потом легла на бок, обняв колени, стараясь не прикасаться ни к чему лишнему, слушая, как за стеной кто-то тихо смеётся, будто в темноте всегда есть зрители.

— Случайность, — сказала она сама себе. — Случайность.

Но утром, когда Кира выносила солому, у двери стояли две служанки, шептались и смотрели в сторону.

— Ночь-то тихая была? — спросила одна.

— Тихая, — ответила Кира.

— А то слышно было, как кто-то крутился, — сказала вторая с усмешкой. — Может, блох ловила?

— Может, — коротко ответила Кира.

— Ну, смотри, — добавила первая, — не проси потом новую солому. Жаловаться некуда.

Кира прошла мимо.

Через пару дней — навоз в сапогах.

Кира вставала ещё до рассвета, босыми ногами нащупывала сапоги под лавкой. Натянула их быстро, торопливо — пол холодный, щели тянут сыростью. Только ступила — сразу почувствовала, что внутри что-то скользкое, мягкое, вязкое. Запах ударил в нос, тяжёлый, навязчивый — ни с чем не спутаешь, будто сразу оказалась в хлеву.

Сняла сапоги на крыльце, подняла — внутри густая, липкая масса, тёмная, ещё тёплая, будто кто-то только что подсунул её, рассчитывая увидеть её реакцию. Навоз прилип к подкладке, размазался по пятке, между пальцами.

Кира выдохнула, опустила сапоги на порог, села на корточки, вытерла ладони о траву. На зубах проступила злость — не жгучая, не жёсткая, а усталая, вязкая, как эта жижа.

Она вошла в избу, оставив сапоги за дверью, шагнула на босую ногу по жёсткому полу. В комнате кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, прижимая к губам ладонь.

Кира молча подняла ведро, ушла мыть сапоги за угол, не сказав ни слова. Ни обвинения, ни мольбы — только холодная решимость, что всё это надо просто пережить, пока не кончится.

— Кто это сделал? — спросила она.

— А чего ты орёшь? — ответила толстая. — У нас тут не конюшня.

— В сапоги навалили.

— Может, сама. — кто-то засмеялся — Вон, у тебя привычки городские, может, спутала.

— Зачем?

— А ты спроси у своих духов.

— У каких духов? — спросил кто-то.

— У тех, что тебе травы шепчут.

Смех усилился.

— Идите своей дорогой, — сказала Кира.

— Слышали? — передразнила одна. — Идите своей дорогой.

— Молчи, — рявкнула старшая. — Пусть сама разбирается.

Кира вышла.

Вечером в мыльне ей велели чистить овечью шерсть — работа долгая, трудная, вся в пыли и липкой ланолиновой смазке. Куча на полу казалась обычной, только присела Кира рядом — почувствовала: пальцы вцепились не только в жёсткие, жирные клочья, но и во что-то острое, сухое.

Разгребла шерсть ладонью — высыпался репейник, стебли с крючками, сухие колючки, забившиеся в самую сердцевину. Они цеплялись к коже, царапали ногти, кололи подушечки пальцев. Время от времени попадались длинные жёсткие остюки — от трав, что торчат на поле уже после сенокоса, — и каждый такой укол жёг, как игла.

Кира работала молча, не жалуясь — колола, вытаскивала, отбрасывала на край. Пыль забивала нос, щипала глаза. В груди нарастал глухой, жгучий гнев, но он не выливался наружу — только пальцы становились быстрее, жёстче, будто хотела перебрать всё сразу, чтобы уже не чувствовать ни шерсти, ни репейника, ни этого тоскливого запаха овчины и хлевного тепла.

К вечеру руки были исцарапаны, ладони горели, ногти сломались — но Кира всё равно сложила шерсть ровно, ни слова не сказав ни девушкам, ни бабе, что принесла этот ворох.

Взгляд её стал чуть жёстче, а шаг — тише.

— Вот, — сказала служанка, подавая чесалку. — Чеши, да поаккуратней.

— А раньше шерсть чистая была, — сказала Кира.

— Значит, грязная стала, — ответила та. — Ты ведь у нас счастье приносишь, да? Вот и почисти.

Кира вздохнула и начала. Колючки царапали руки, до крови.

— Глянь, глянь, — шептала одна из девок, проходя мимо. — Кровь идёт. Значит, работает.

— А может, от сглаза, — ответила другая.

— Может, и от сглаза, — усмехнулась первая. — У нас тут ведьма одна завелась, кровь чужую любит.

Кира не ответила. Чесала дальше.

Через день — разломанный веник под дверью.

Утро было мутное, сырое, в каморке тянуло от стены ледяным сквозняком. Кира, ещё не проснувшись толком, вышла на крыльцо и увидела: под самой дверью, поперёк порога, валялся веник — половина прутьев выдернута, ручка треснула, а сама связка растрёпана, будто кто-то с силой мял её и бросал об угол.

Кира молча наклонилась, взяла веник в руки. Щетина кололась, оставалась в ладонях, в волосах застряла пара жёстких палок. Порога под ним почти не было видно — только серая грязь и корни, да следы чужих ног.

Она посмотрела сначала на веник, потом на сам порог, как будто там должна была найти ответ — или хоть какое‑то объяснение, кроме самого простого: «убирай». В дверях послышался смешок, кто‑то шепнул за спиной, но Кира не обернулась.

Она присела, стала собирать рассыпавшиеся ветки, сложила их рядом с порогом. Взяла в руки остаток ручки, раздумывая, чинить веник или просто вымести руками.

Потом аккуратно, почти с уважением, стала убирать грязь этим поломанным веником — медленно, старательно, ни разу не оглянувшись на окна, где уже собрались чужие глаза.

— Что это значит? — спросила у стоявшей рядом девки.

— Это чтоб ушла, — ответила та. — Веник ломаный — к ссоре.

— А кто положил?

— Никто не знает.

— Все знают.

— А толку? Всё равно не докажешь.

Кира кивнула.

— Пусть.

— Пусть что?

— Пусть будет.

Девка посмотрела на неё странно.

— Ты что, не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда вы победите.

Та замолчала, потом пробормотала.

— Говорят, ты не спишь ночами. Глядишь куда-то.

— Работаю.

— А что делаешь?

— Считаю.

— Что считаешь?

— Людей.

Девка отшатнулась.

— Сдурела, — прошептала и убежала.

Кира наклонилась, подняла веник, выбросила в печь.

Позже, в избе, за столом, когда все ели, одна из служанок сказала.

— Слыхала я, Малуша ей снова горшок мёду дала.

— Вот потому и терпит, — ответила другая. — Кто мёд ест, тот потом дерьмо выгребает.

— Может, она сама хочет.

— Сама? Ха! Не бывает такого.

— Всё равно — не человек, — толстая плюнула на пол. — Глядишь на неё — как на привидение. Ни слова, ни смеха.

— Потому что знает — слово скажет, потом утонет.

— Да утопить бы её, — сказала третья. — Чтоб не морочила головы.

Кира сидела в углу, слышала каждое слово. Не повернулась.

Она поднялась, поставила миску, вышла.

Дверь скрипнула. За спиной кто-то тихо сказал:

— Смотри, и вправду ведьма. Даже шагов не слышно.

Она вернулась поздно — изба была уже тёмная, в углу давно догорела тонкая лучина, воздух стоял тяжёлый, пропитанный сыростью и чем‑то угарным, будто зола за ночь просочилась сквозь стены. Кира скинула накидку, бросила её на край лавки, тяжело опустилась, потёрла плечи: всё тело ломило, в коленях стреляло от сырости, руки дрожали от усталости.

Она нащупала в темноте свой тюфяк — пальцы скользнули по грубой ткани, нащупали что‑то мягкое и неприятно влажное. Рука сразу вздёрнулась — ладонь осталась липкой, тёплой, будто окунула в простоквашу или сырую глину.

Кира медленно отдёрнула край тюфака, пошарила осторожно. Под тряпкой лежал комок — тряпичный, весь пропитанный какой‑то тягучей жижей, тяжёлый и холодный. Запах ударил в нос — кисловатый, почти как от прелого теста, с примесью сырого мусора.

Она замерла, только плечи вздрогнули от неприязни.

В комнате было тихо — только в щелях посвистывал ветер, а где‑то далеко поскрипывали половицы: кто‑то ходил на цыпочках, чтобы не разбудить никого, кто не должен знать, что эта ночь снова стала длиннее, чем обычно.

Кира встала, вытерла ладонь о край лавки, сложила мокрую тряпку в узел, бросила в угол. Потом снова присела, обняла колени, долго смотрела в темноту, пока глаза не начали видеть в ней светлые полосы — чужие лица, руки, что-то неясное, что нельзя прогнать, ни сказав, ни вытерев.

— Что за… — выдохнула она.

Пальцы пахли гнилью.

Кира, дрожа, нащупала сухую лучину, зажгла её от тлеющей золы. Огонёк вспыхнул тускло, тени дрогнули, поползли по стенам, и вдруг в полосе света она увидела — на самом тюфяке, прямо там, где только что лежала её ладонь, раздулась огромная крыса. Шерсть у неё клочьями облезла, кожа натянулась, местами пожелтела, брюхо вздулось, как у бочки, глаза помутнели, и из орбит выползали белые личинки, копошились у самой пасти.

Запах ударил так, что перехватило горло — сладкий, гнилостный, с кислинкой дохлятины и чем-то мучным, будто всю комнату залило тухлым молоком.

Кира вскрикнула, попятилась, споткнулась о край лавки, больно ударилась спиной о стену. Лучина выпала из руки, зашипела на полу, клубами пошёл едкий дым — свет закачался, вырвался, в комнате стало ещё темнее.

В глазах прыгали тени, в ушах стучала кровь. На миг показалось, что крыса повернулась, и этот разлагающийся комок собирается слезть с тюфака, уползти за ней в угол, оставить за собой след из гнили и личинок.

Кира стояла, прижавшись к стене, не в силах сделать ни шага. На языке стоял привкус ржавчины и страха, а в горле — сухая, беспомощная злость.

— Господи... — прошептала она. — Кто?

Тишина заполнила всё — даже собственное дыхание стало чужим, слишком громким. Сверху по лестнице прошёл кто-то тяжёлый, быстро — шаги сдавленно отдавались в потолке, за ними короткий, спешный смешок, будто чья-то радость вытекла сквозь зубы и сразу же спряталась.

Кира наклонилась, подняла лучину — огонь снова трепетал, плясал по стенам. Она подошла ближе, опустилась почти на корточки. Крыса лежала точно по центру, большая, пухлая, как мешок с мокрым зерном, хвост аккуратно свернут кольцом, под брюхо подложен лоскут — её старая рубаха, когда‑то выцветшая, теперь испачканная в грязи. Всё было сделано нарочно — с таким старанием, что даже страх уступил место чужому презрению.

Она стояла, глядя на этот мёртвый комок, не дыша, не шевелясь.

«Это — послание. Чтобы знала своё место», — мелькнуло у неё внутри, и эта мысль легла тяжелее крысы.

У двери вдруг раздались шаги. Доска под ногой скрипнула — коротко, нарочно.

Кира обернулась, лучина дрогнула в руке.

В темноте замаячила фигура — кто‑то ждал, чтобы увидеть её реакцию.

— Что, не спишь? — голос женский, знакомый, одна из тех, что чаще других косилась на неё в избе.

— Нет.

— А что там у тебя пахнет крысятиной, что ли? — голос стал нарочито громким.

Кира молчала.

— Слышь, девки, иди сюда, — сказала та. — У нашей-то гостьи тут праздник, крыса с ней спать легла!

Послышались шаги, хихиканье.

— Тьфу, чтоб я сдохла, — сказала одна. — Глянь, какая жирная! Самое то для ведьмы.

— Может, она сама её приласкала, — добавила другая. — Греется, небось, с ней.

— Воняет, как от трупа, — третья закрыла рот рукавом. — Господи, вынеси это хоть!

Кира не двинулась.

— Я сказала, вынеси, — повторила первая.

— Это вы положили, — тихо сказала Кира.

— Мы? — старшая рассмеялась. — Да чтоб я такое руками трогала? У тебя своих крыс — тьма.

— Врёшь, — вырвалось у Киры.

Смех оборвался.

— Что сказала?

— Врёшь.

— Слышь, ведьма, — произнесла старшая уже без смеха. — Я тебе язык-то отрежу, если ещё раз слово поперёк скажешь.

— Отрежь, — сказала Кира. — Всё равно не поверите.

— Слышь, а смелая, — хмыкнула младшая. — С мёртвыми спит — не боится.

— Я не сплю, — ответила Кира. — Я работаю.

— Работай, работай, — буркнула первая. — Только крысу убери, пока княжич не узнал. А то скажет — ты сама её принесла, чтоб сглаз навести.

— Уберу, — сказала Кира.

— Сейчас?

— Сейчас.

Они стояли, глядя, как она взяла тряпку, обернула крысу, зажала хвост в кулак.

— Глянь, не морщится, — прошептала одна. — Смотри, будто не чувствует.

— А что ей? Ведьма, — ответила другая.

Кира вышла.

Двор был пуст — ни звука, только снег падал мягко, густо, лип к щекам, к волосам, таял и стекал за шиворот. Тёмное небо нависало низко, ночь казалась плотной, вязкой. За сараем, в тени, лежала куча сырой щепы, с морозными иглами по краям.

Кира вынесла крысу, держа её двумя пальцами за шкирку, стараясь не смотреть на личинок, которые то и дело выпадали из распоротого брюха. Положила сверху, на самую макушку кучи, подальше от стены, чтобы ветер уносил запах.

Нашла в углях живое тепло, принесла тлеющую лучину — огонь занялся сразу, быстро, словно ждал именно этого момента. Языки пламени облезали шерсть, ползли по хвосту, тот дёрнулся, будто в последний раз крыса пытается убежать, потом тело вздулось, резко треснуло, с глухим хлопком брызнула жирная копоть.

Запах был такой сладкий, густой, с примесью гнили и мёда, что даже снег, падая на лицо, не спасал — подступала тошнота, хотелось зажать нос ладонью, уйти подальше. Кира стояла, не двигаясь, смотрела, как огонь слизывает последнюю шерсть, пока даже клочья её старой рубахи не исчезли в красных углях.

Только когда всё превратилось в чёрный комок, она отвернулась и ушла в темноту, не оглядываясь, будто и самой хотелось стереть память об этом запахе, о чужой злобе, о себе, которая осталась здесь — между дымом и снегом.

— Что делаешь?

Голос был хриплый, мужской, один из стражников.

— Сжигаю.

— Что это?

— Крыса.

— А зачем?

— Подарок, — сказала Кира.

— Кто подарил?

— Те, кто боятся.

Он хмыкнул.

— Ты бы не шалила с этим. Скажут потом — чары какие-то.

— Пусть говорят.

— А если донесут княжичу?

— Значит, пусть.

Страж покачал головой.

— Дурная ты, — сказал он. — Надо терпеть тихо.

— Я терплю, — ответила Кира.

— Не вижу.

— Потому что вы не смотрите.

Он хотел что-то сказать, потом махнул рукой.

— Делай, что хочешь. Только пепел убери.

Кира дождалась, пока крыса сгорит, осталась только зола. Она собрала её в ладонь, тёплую, липкую.

Вернулась в каморку. На пороге стояли те же женщины.

— Что, избавилась? — спросила старшая.

— Да.

— И куда делась?

— В огонь.

— А пепел?

— Со мной.

Они переглянулись.

— Зачем? — спросила одна.

— Чтобы не вернулась, — ответила Кира.

— Смотри, чтоб и ты не вернулась, — прошептала другая.

Кира прошла мимо, не оборачиваясь. На лице щипал снег, за воротом холод, а внутри будто всё сжалось в один комок — ни злости, ни страха, только усталость, тугая, тягучая.

В каморке было тесно и сыро, воздух пропитался дымом, сладкой гарью, мёртвой шерстью. Она сняла накидку, встряхнула с волос снег, села на пол, высыпала из горсти золу — ещё тёплую, пахнущую костром. Аккуратно, не спеша, размазала её пальцем по полу, вывела кривой крест — не молитву, а просто знак, чтобы хоть как‑то отгородиться от того, что было ночью.

Потом легла, не раздеваясь, спрятала руки под голову, закрыла глаза. Долго слушала, как за стеной кто-то храпит, кто-то ворочается.

Сверху послышались осторожные шаги — лёгкие, как мыши в осенней трухе. Кто-то задержался над самой головой, потом, почти не дыша, прошептал.

— Не кричала?

— Нет.

— Значит, не человек.

А Кира лежала, слушала и думала только одно: «Теперь они будут бояться больше».

Наутро во дворе повисла та самая тишина — вязкая, тревожная, как перед бурей. Все ходили тише обычного, смотрели в сторону, будто каждый ждал, кто первый заговорит. Снег валялся кучами, вперемешку с грязью и золой, утоптанный так, что земля стала серой, тяжёлой, местами проступала старая солома. Над костром клубился сизый дым, тянулся полосой вдоль изгороди, в нём чувствовался не только обычный запах пепла, но и что‑то едва уловимое — палёная шерсть, горькая, чужая, неестественная нота.

Кира вышла из-под навеса. В руке сжимала комок серой золы, тёплой ещё, будто хотела унести с собой память о ночи или просто оставить знак. Она шла медленно, почти нарочно, чтобы никто не мог не заметить её шаги. Глаза по краям следили за ней — и те, кто скреб снег у ступеней, и та, что кормила кур, и даже мальчишка у ворот, притворяясь, что чистит сапоги.

Она остановилась возле костра, высыпала золу у самых углей, наблюдая, как она медленно слипается с пеплом, исчезает в буром снегу.

Вокруг стояла тишина, из тех, что говорят больше слов: все уже знали, что случилось, но делали вид, будто ничего не было. Кто‑то кашлянул, кто‑то потёр руки, но ни одна реплика не прозвучала. Только дым стлался по двору, тянулся в сторону ворот, словно напоминая — ночь не ушла, она осталась с ними, в каждом углу, в каждой щели.

— Гляди, идёт, — шепнула одна.

— Вон у неё в руке... что это?

— Не тронь, дурная, — прошипела старшая. — То самое, с ночи.

Кира подошла ближе к костру, раскрыла ладонь. Зола осыпалась, лёгкий пепел поднялся вверх.

— Всё чисто, — сказала тихо. — Огонь сжёг.

Никто не ответил.

— И будет жечь, — добавила она. — Если тронете снова.

— Чего ты пугаешь? — первой не выдержала та, рыжая, с ожогом на шее. — Мы ничего не делали.

— Нет? — Кира посмотрела прямо. — Тогда кто?

— Может, кот у тебя в постель залез, — сказала другая, стараясь усмехнуться.

— Крысы сами не приносят лоскут из моей рубахи, — ответила Кира.

— А ты откуда знаешь? — вмешалась старшая. — Может, и приносят. Ты ж с ними живёшь.

— С вами, — сказала Кира спокойно.

Несколько женщин вздрогнули.

— Слушай, девка, — сказала одна, пониже ростом. — Ты, может, думаешь, раз княжич тебе доброго слова сказал, то тебе всё можно?

— Я ничего не думаю.

— А ведёшь себя, будто думаешь, — та подошла ближе, но не решилась приблизиться к самому костру. — Люди тебе не враги. Зачем это всё?

— Это не я начала.

— А кто? — вспыхнула рыжая. — Мы, что ли? Мы хлеба вместе ели, ты на лавке сидела, никто слова не сказал!

— До первого дня, — сказала Кира. — Пока в суп не посыпали золы.

— Никто не сыпал! — выкрикнула та.

— Ложка хрустела на зубах. Сыпали.

— Врёшь!

— Не вру.

Тишина. Только треск дров в костре. Старшая кашлянула, сказала, стараясь говорить ровно.

— Ладно. Допустим. Ну, а теперь чего ты хочешь? Чтобы боялись?

— Нет. Чтобы не трогали.

— Так бы и сказала.

— Я говорю.

— А зачем это... — старшая кивнула на золу в её ладони. — Пеплом махать?

Кира сжала пальцы, пепел просыпался между ними.

— Потому что вы понимаете только это.

— Что — это?

— Когда страшно.

— А, значит, пугать будешь?

— Не надо пугать. Я просто покажу, — Кира открыла ладонь, подула. Пепел поднялся облаком, пролетел над огнём. — Всё, что вы делаете, сгорит так же.

Женщины отступили.

— Ведьма, — прошептала кто-то.

— Да чтоб вам пусто было со своими ведьмами, — резко сказала старшая. — Пошли все к делу, хватит стоять!

Толпа у двора зашевелилась — кто-то притворился занятым, кто-то начал подбирать снег у крыльца, мальчишки метнули короткие взгляды, женщины замедлили шаг, поправили платки. Взглядов стало чуть меньше — не наглых, не весёлых, а осторожных, скользящих, будто каждый пытался угадать: что она сделает, как поведёт себя теперь.

В их взглядах исчезла прежняя насмешка — осталась только тихая настороженность, будто после ночной грозы, когда молния уже ушла, а воздух всё ещё трещит от напряжения.

Кира стояла у костра, не двигаясь, только руки были скованы странной тяжестью. На снегу перед ней чёрное пятно золы — неправильной формы, как тень, которую нельзя отмыть.

Одна из молчаливых, совсем молодая, с узким бледным лицом, не решаясь, подошла ближе. В руках у неё была корзинка с тряпками. Она замялась, переминаясь с ноги на ногу, потом всё же подняла глаза.

— Это ты... крысу ночью вынесла? — спросила вполголоса, быстро, будто боялась, что её осудят за сам вопрос.

Кира кивнула, не отвечая вслух. В этот момент между ними повисла короткая, хрупкая пауза — и в ней было всё: и страх, и уважение, и осторожное, почти невидимое признание того, что ночь выстояна, что страх можно пережить.

— Слушай... — начала она тихо. — Ты их не слушай. Они... просто боятся.

— Я вижу.

— Они говорят, ты не спишь. Что ты что-то шепчешь. Это правда?

— Иногда.

— Зачем?

— Чтобы не забыть.

— Что?

— Кто я.

Девка опустила глаза.

— Я... я могу помочь тебе убирать солому. Если хочешь.

— Не надо.

— Ну... если что. — Она кивнула и отошла, быстро, будто испугалась своей же смелости.

Старшая снова взглянула на Киру.

— Запомни, девка, — сказала она громко. — Кто огнём играет, тот потом сам горит.

Кира ответила спокойно.

— Главное — чтобы не за чужой счёт.

Старшая, заметив остановку у костра, фыркнула громко, будто выдавала себя за хозяйку, и махнула рукой: мол, нечего тут стоять. Пошла к дверям широкой походкой, бросая на ходу короткие, недовольные взгляды. Остальные потянулись за ней, торопливо, шепча друг другу — кто-то с усмешкой, кто-то с тревогой, но все с оглядкой, будто опасались случайно пересечься с Кирой глазами.

Двор быстро опустел, только по ветру метались клочки дыма и последние, почти невесомые хлопья пепла, что подхватил пронизывающий сквозняк. Они закружились над черным пятном золы, над снегом и утоптанной землёй, поднимались вверх и исчезали за изгородью.

Кира осталась одна у костра. Она опустила взгляд на ладонь — в складках кожи застряла чёрная пыль, въелась в линии, будто отметка за прошедшую ночь. Пахло дымом, гарью, сыростью.

«Теперь они не тронут. Но и не простят», — пронеслось внутри, и от этой мысли стало не легче, только холоднее.

Она вытерла ладонь о край юбки, повернулась и пошла прочь по двору, не оглядываясь ни на костёр, ни на окна, ни на расчищенные дорожки, где чужие взгляды всё ещё держались за её спину, будто не могли решить — бояться её или жалеть.

Глава 21. Диалог в тишине

Кира стояла у самой двери, обе ладони крепко вцепились в глиняную чашу. Над отваром клубился плотный пар, разносился по сеням терпкий, с горчинкой, запах трав — будто степь ночная шагнула в избу. Она, затаив дыхание, толкнула дверь плечом. Створка неохотно поддалась, скрипнула; внутрь хлынула полоска света, тут же потонувшая в темноте.

Внутри стоял духотливый мрак, такой вязкий, что казалось — воздух можно тронуть руками. Тепло било в лицо, тянуло с печи и от человеческого тела, будто вся изба дышала чьей-то болью.

Владимир сидел на лавке, полуголый, только штаны на бёдрах, тело блестит от пота в тусклом свете. Голова его была низко опущена, обе ладони крепко сжимали виски. Шея, напряжённая, изогнутая, тянула за собой жилистые плечи, на которых подрагивали и переливались капли пота. Вена на шее ходила ходуном, дрожала, будто и сама не справлялась с жаром, что жёг его изнутри.

— Кто там? — хрипло спросил он, не поднимая головы.

— Это я, — тихо ответила Кира. — Я принесла отвар.

— Ночью? — удивился он, всё ещё не глядя на неё.

— У тебя лихорадка, — объяснила она.

Он поднял глаза. Его зрачки были расширены, взгляд казался мутным, словно застланным дымкой.

— Я сам это вижу, — сказал он, но не двинулся с места. — Что за отвар?

— Калган с мёдом и багульник, — ответила она.

— От багульника пахнет болотом, — заметил он.

— Зато он снимет жар, — возразила Кира.

Он фыркнул, но протянул руку. Его пальцы дрожали, выдавая слабость.

Кира подошла ближе и поставила чашу на стол. Дерево скрипнуло под её рукой, и Владимир вздрогнул от звука.

— Тише, — прошептал он. — Голова гудит, как колокол.

— Пей, — сказала она.

Он взял чашу, понюхал отвар и поморщился.

— Горько будет? — спросил он.

— Да, — честно ответила она.

— Чёрт, — выдохнул он и сделал глоток. Его лицо исказилось, но он допил до конца.

Кира стояла рядом, наблюдая за его дыханием. Его грудь поднималась тяжело, неровно, с долгими паузами.

— Хочешь воды? — спросила она.

— Не надо, — ответил он, опираясь локтем на колено и ставя чашу обратно. — Горло всё равно горит, как огонь.

— У тебя сильный жар, — сказала она.

— А ты откуда знаешь? — спросил он, прищурившись.

— По глазам видно, — ответила она. — И кожа красная, как у ожога.

Он слабо усмехнулся, почти беззвучно, словно у него не осталось сил.

— Ты всё замечаешь, да? — сказал он.

— Это моя работа, — ответила Кира.

— Работа, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А если я не хочу, чтобы ты работала надо мной?

— Тогда ты умрёшь, — сказала она.

Он посмотрел на неё долго, будто проверяя, врёт ли она.

— Тебе страшно? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Врёшь, — сказал он.

— Немного страшно, — призналась она.

— Почему тогда пришла? — спросил он.

— Потому что никто больше не придёт, — ответила она.

Он отвёл взгляд и провёл рукой по лицу, словно стирая усталость.

— Все думают, что я сплю, — сказал он. — А я слышу, как они шепчутся под дверью. Говорят, что княжич болен, что его сглазили. Что ты.

— Что я ведьма? — подсказала Кира.

Он поднял голову, и в уголке его губ мелькнула тень улыбки.

— Так говорят, — подтвердил он.

— Пусть говорят, — сказала она.

— Тебе всё равно? — спросил он.

— Я привыкла, — ответила Кира.

— Быстро привыкла, — заметил он.

— Быстро учусь, — возразила она.

Он хмыкнул, затем схватился за виски, поморщившись от боли.

— Голова будто гвоздями пробита, — сказал он.

Кира подошла ближе, ступая на цыпочках, чтобы пол не скрипел.

— Можно посмотреть? — спросила она.

— Что? — переспросил он.

— Я проверю твой лоб, — пояснила она.

Он кивнул, не открывая глаз. Кира коснулась его лба тыльной стороной ладони. Кожа горела, словно раскалённый камень.

— Надо сбить жар, — сказала она.

— Чем? — спросил он.

— Холодной тряпкой, — ответила она.

— Делай, — сказал он.

Кира осторожно взяла кувшин с водой, склонилась к лохани, нашарила на полке грубую льняную тряпку. На ощупь она была жёсткая, пахла мылом и чем-то прелым. Кира опустила её в воду, подержала, выжала обеими руками так, что вода тонкой струйкой стекала обратно в кувшин.

Она подошла ближе к лавке, слыша, как половицы предательски скрипят под её шагами. Владимир всё так же сидел, не шелохнувшись, только грудь у него тяжело поднималась и опускалась, каждое дыхание резало тишину, словно он боролся за каждый глоток воздуха.

Кира опустилась на корточки рядом, медленно, чтобы не напугать. Осторожно приложила мокрую тряпку к его шее, чуть ниже уха. От ледяного прикосновения он резко вздрогнул, плечи его дрогнули, и по телу пробежала слабая судорога.

— Терпи, — сказала она.

— Я терплю, — ответил он. — Просто тряпка холодная.

— Так и должно быть, — пояснила Кира.

Наступила пауза. В углу потрескивали угли, их слабый свет дрожал на стенах.

— Ты не спишь ночами? — спросил он, не открывая глаз.

— Бывает, что не сплю, — ответила она.

— Думаешь обо мне? — спросил он.

— Думаю, как тебя вылечить, — сказала Кира.

— Лжёшь, — сказал он.

— Не лгу, — возразила она.

— Все лгут, — сказал он.

— Не все, — ответила Кира.

Он открыл глаза. Его взгляд был мутным, но цепким, словно он пытался разглядеть её мысли.

— Ты не боишься меня, да? — спросил он.

— Боюсь, — призналась она.

— А всё равно приходишь, — сказал он.

— Потому что иначе нельзя, — ответила Кира.

Он вздохнул тихо, словно сдаваясь.

— Ладно, делай, что хочешь, — сказал он.

Кира выжала тряпку, сменила её на новую. Её пальцы случайно коснулись его плеча — кожа была горячей и влажной.

Он чуть приподнял голову.

— Тяжело смотреть на меня, да? — спросил он.

— На что? — переспросила Кира.

— На меня, — сказал он. — Я не княжич сейчас, не герой. Жалкий.

— Я видела хуже, — ответила она.

— Где? — спросил он.

— Далеко, — сказала Кира.

Он усмехнулся, слабо, но искренне.

— Ты всегда так отвечаешь, будто не здесь живёшь, — сказал он.

— Может, и не живу, — ответила она.

Он снова закрыл глаза.

— Ты странная, — сказал он.

— Да, — согласилась Кира.

— И упёртая, — добавил он.

— Тоже да, — подтвердила она.

— Ладно, — сказал он, повернув голову и глядя на неё сбоку. — Если выживу, скажу Малуше, чтобы не трогала тебя.

— Это не нужно, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что она не поверит, если ты скажешь, — пояснила она.

Он усмехнулся, чуть шире.

— А ты поверишь, если я скажу, что мне жаль? — спросил он.

Кира замолчала, обдумывая его слова.

— Смотря чего тебе жаль, — ответила она.

— Что я сломал тебе жизнь, — сказал он.

— Никто её не ломал, — возразила Кира.

— Врёшь, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты всегда врёшь, когда не хочешь плакать.

Кира отвернулась и сменила тряпку, стараясь не смотреть на него.

— Пей ещё отвара, — сказала она.

— Он горький, — пожаловался он.

— Потерпи, — ответила она.

Он взял чашу, сделал глоток и поморщился.

— Если я умру, ты будешь плакать? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Опять врёшь, — сказал он.

— Я устану, а не заплачу, — пояснила она.

Он поставил чашу, обхватил голову руками и замолчал надолго.

— Не уходи пока, — сказал он наконец. — Здесь тихо, но страшно одному.

— Я посижу, — ответила Кира.

— Спасибо, — сказал он.

Она присела на лавку рядом, не глядя на него.

Пламя дрожало, отражаясь в его глазах. Дым медленно тянулся к потолку.

— Кира, — прошептал он, уже почти засыпая. — Если я умру, сожги меня чисто. Без песка. Только огонь.

Она ответила тихо:

— Ты не умрёшь.

Он не сказал ни слова — только дышал, тяжело и хрипло, но постепенно его дыхание становилось тише, ровнее, будто он боролся с собственным телом и, наконец, начал брать верх.

Кира осталась рядом, не решаясь уходить. Она сидела на полу, поджав ноги, локти упёрлись в колени, пальцы привычно сжали ткань юбки. Слушала, как за его спиной сперва мерцал, а потом медленно угасал светильник. Огонёк жалобно трепетал, бросая длинные тени по стенам, но вот и он исчез, и горница провалилась в густую, липкую темноту.

Она не двигалась, чувствуя, как тяжёлый, насыщенный жар от его тела медленно расползается по воздуху, наполняя комнату липкой вязкостью. Было душно — запах пота, влажного железа, будто ржавчина проступала сквозь доски, смешивался с травяной горечью отвара. За стеной, где‑то далеко, скрипел снег — коротко, будто кто‑то пробежал рядом, но никто не открывал двери, никто не звал.

Владимир всё ещё дышал неглубоко, иногда ловко спотыкался на вдохе, будто ему что‑то мешало, а потом опять переходил на ровное, тихое дыхание. Его веки дрожали, а лоб был весь мокрый, в каплях пота. Не открывая глаз, он медленно повернулся на бок, как человек, уставший до самого дна.

— Ты всё ещё здесь? — спросил он хрипло, почти не разлепляя губ.

— Да, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Слежу, чтобы жар не поднялся снова, — пояснила она.

Он чуть качнул головой.

— Он не поднимется, — сказал он.

— Я не знаю, — ответила Кира.

— Всё равно сидишь, — заметил он.

— Уйти — хуже, — сказала она.

Он выдохнул резко, носом, будто хотел возразить, но не нашёл в себе сил для спора. Тяжёлый, отрывистый выдох растворился в темноте, как след в сыром воздухе.

Кира скользнула взглядом по его руке, что лежала на лавке так близко, что казалось — стоит потянуться, и можно коснуться. Пальцы нервно подрагивали, то сжимаясь, то вновь расслабляясь, будто от холода или внутреннего напряжения. Кира машинально потянулась, чтобы поправить мокрую тряпку у него на шее, но остановилась на полпути, не решаясь дотронуться.

В этот момент он резко открыл глаза — взгляд упал на неё, тяжёлый, но уже не враждебный. В этом взгляде не было ни недоверия, ни злости, только усталость, глубокая, пропитавшая все черты его лица. Глаза у Владимира были тусклыми, зрачки расширены, и в них отражался слабый свет, пробивающийся сквозь щели.

— Не тронь, — сказал он. — Я сам.

Кира кивнула.

Он попытался приподняться, но рука дрогнула и задела чашу, которая покатилась к краю стола. Кира успела её поймать.

— Осторожно, — сказала она.

— Да, вижу, — ответил он и криво усмехнулся. — Сила ушла.

— Она вернётся, — сказала Кира.

— Ты уверена во всём, да? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Только в этом.

Он снова уставился на неё молча.

— Что? — тихо спросила Кира.

Он пожал плечами.

— Просто странно видеть, что кто-то смотрит на меня не как на княжича, — сказал он.

— А как? — спросила она.

— Как на больного, — ответил он.

— А ты и есть больной, — сказала Кира.

— Грубо, — заметил он.

— Это правда, — возразила она.

Он опять усмехнулся, затем поморщился от боли в висках.

— Ты всегда так прямо говоришь? — спросил он.

— Когда нужно, — ответила Кира.

— А со мной нужно? — уточнил он.

— Да, — подтвердила она.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты не слушаешь, если говорить мягко, — пояснила она.

Он тихо засмеялся, коротко, но искренне.

— Это верно, — согласился он.

Кира опустила взгляд и поправила тряпку на его плече.

Он наблюдал за ней, затем спросил.

— Тебя пугает быть здесь, да? — сказал он.

— Да, — призналась она.

— Но ты не показываешь, — заметил он.

— Если покажу, будет хуже, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты привык, что тебя боятся, — пояснила она.

Он долго молчал, обдумывая её слова, затем тихо сказал:

— Не все боятся.

— Все, — возразила Кира.

— А ты? — спросил он.

Она подняла взгляд. Он смотрел прямо, глаза мутные от жара, но живые.

— Не знаю, — ответила она. — Иногда да, иногда нет.

Он коротко кивнул, словно соглашаясь с чем-то, что не было произнесено вслух, принимая это молча, как единственно возможную правду в этот час. Тишина плотным слоем легла в горнице, всё сгустилось — воздух, полумрак, ожидание.

Светильня на столе слабо трепетала, пламя у самой кромки масла вдруг стало синее, отбрасывая холодные, зыбкие тени на стены и на лица. Тени скользнули по полу, по его плечу, по её рукам.

Владимир медленно, будто в нерешимости, протянул руку — движением тугим, как если бы каждый сустав сопротивлялся. Его ладонь легла на её локоть, едва касаясь, неуверенно, не крепко, как бывает у людей, что сами удивляются своим поступкам. Кира не отдёрнулась, не пошевелилась — только сердце забилось чаще, и где‑то внутри кольнул страх, но она осталась неподвижна.

«Сейчас нельзя», — мелькнула у неё мысль, острая, как лезвие, но тело её не подчинилось.

Владимир убрал руку сам, медленно, без слов, будто сам себя одёрнул, и снова опустил её на колено, пальцы сжались в кулак.

— Ты холодная, — сказал он. — Как вода.

— А ты горячий, как уголь, — ответила Кира.

— Значит, мы в равновесии, — сказал он.

Кира чуть усмехнулась, не глядя на него.

— Тебе жар спал, — сказала она. — Лоб уже не горит.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Он глубоко вздохнул и закрыл глаза.

— Тогда можешь идти, — сказал он.

Кира поднялась с пола медленно, чувствуя, как затекли ноги. Несколько секунд она стояла у порога, невидимая в темноте, вглядываясь в его лицо, различая по светлой полосе лба, по тени от скулы, что он всё ещё не спит.

Владимир снова открыл глаза, встретился с её взглядом — спокойно, прямо, без обычной жёсткости, без привычной требовательности. Ни приказы, ни угроза не звучали в этом взгляде, только усталое принятие и что-то почти мягкое, чужое ему самому.

Кира впервые не отвела глаз, не спряталась за привычной покорностью, осталась стоять, будто пытаясь что-то сказать без слов. Тишина в комнате становилась иной, не той давящей пустотой, что глухо нависала раньше, а почти лёгкой, дышащей вместе с ними.

Они оба не сказали ни слова. Лишь короткий, осторожный кивок — знак, больше похожий на соглашение, чем на прощание, будто между ними что-то впервые стало понятным.

Она шагнула в сени, стараясь не скрипнуть половицей. Дверь закрылась за ней мягко, без единого звука, будто уступая её уходу.

В горнице осталась тишина, наполненная дыханием двоих — не врагов, не чужих, просто живых.

Утром Кира несла ведро воды через сени, когда дверь горницы распахнулась. Изнутри донёсся голос Владимира — резкий, уверенный, командный, словно ночью он не лежал в жару, а вовсе не болел.

— Подай щит, — сказал он дружиннику. — Нет, этот, дубовый.

Кира остановилась у стены, чуть в стороне, чтобы не попасться под ноги. Владимир прошёл мимо, высокий, с повязкой на руке, в меховом плаще, и не взглянул на неё. Он даже не замедлил шаг.

— Быстрее, чего стоишь! — бросил он кому-то позади, и всё — будто Киры не существовало.

Она опустила глаза и поставила ведро у стены. Вода качнулась и плеснула через край.

«Правильно, — подумала она. — Днём я никто».

Весь день он не звал её ни словом, ни взглядом. Он проходил мимо, разговаривал с греками и тиунами, смеялся громко, чуть нарочито. При ней его смех всегда звучал громче, чем нужно.

Однажды вечером Кира проходила с кувшином мимо его двери и услышала:

— Скажи Малуше, пусть не пускает посторонних в мои покои, — сказал он.

Их взгляды встретились на секунду. Он посмотрел холодно, почти равнодушно.

— Посторонних, — повторил он чуть громче.

Кира кивнула в ответ, не пытаясь найти слов — одно лишь движение головы, короткое, решительное, как у человека, принявшего что-то важное.

Первую ночь после этого она не пришла к нему. Лежала, уткнувшись лбом в жесткую подушку, в своей крохотной каморке, слушала, как где-то наверху скрипят половицы под чужими шагами, как за тонкой стеной кто-то невидимый покашливает, а потом дом погружался в вязкую, почти липкую тишину. Сердце билось слишком часто, сон не шёл, и каждый звук казался вдвойне громче.

Вторая ночь началась похожей. Но снова, где-то в глубине дома, раздался кашель — долгий, глухой, сиплый, будто кто-то сражался с болью и не хотел сдаваться. Под дверью горницы из-под щели растекался слабый, жёлтый свет, дрожал на полу неровным пятном.

Кира поднялась босиком, не надевая лаптей, прошла по тёмному коридору, стараясь не шуметь, чтобы никто не услышал её шагов. Руки привычно сжали кувшин, холодный на ощупь, и она осторожно открыла дверь.

Владимир сидел за столом, полутень ложилась ему на плечи. Простая, серая рубаха была накинута на плечо, одна рука плотно перевязана куском ткани, пальцы другой руки крепко держали край стола. Кувшин с водой стоял рядом, но его не трогали.

Он поднял взгляд, встретился с её глазами — в этом взгляде не было ни ожидания, ни недовольства, только усталое, тяжёлое молчание, будто они оба уже знали, зачем она пришла.

Кира подошла ближе, аккуратно поставила кувшин, взяла чашу, налила воды и молча придвинула к нему.

Он протянул руку, взял чашу обеими ладонями, пил медленно, делая короткие глотки. Потом отставил чашу в сторону, не сводя с неё глаз, и тихо выдохнул.

— Ты пришла сама? — тихо спросил он.

— Да, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Ты кашлял, — пояснила она.

— И что? — спросил он.

— Я думала, у тебя снова жар, — ответила Кира.

Он покачал головой, глядя в огонь камелька.

— Жара уже нет, — сказал он.

Кира не уходила, стоя немного сбоку.

— Садись, — сказал он после паузы.

Она села на край лавки, подальше от него.

Молчание растянулось. Только треск дерева в огне нарушал тишину.

Владимир держал руки на коленях и смотрел в пламя.

— Я велел не пускать никого, — сказал он наконец.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Значит, ты ослушалась, — заметил он.

— Да, — подтвердила она.

Он еле заметно усмехнулся.

— И не боишься? — спросил он.

— Боюсь, — ответила Кира.

— Тогда зачем пришла? — спросил он.

— Потому что ты не спал, — пояснила она.

Он кивнул медленно, словно обдумывая её слова.

— Непокорная, — тихо сказал он. — Такие долго не живут.

— Зато не зря, — ответила Кира.

Он перевёл взгляд на неё, затем обратно в огонь.

— Ты говоришь, будто знаешь, что такое «зря», — сказал он.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Откуда? — спросил он.

— Просто знаю, — сказала она.

Он не стал уточнять.

Они долго молчали. Только огонь потрескивал, бросая свет на его лицо — бледное, с тенью синяков под глазами.

Владимир взял кувшин, налил воды и протянул чашу Кире.

Она не сразу поняла, что он делает.

— Пей, — сказал он. — Вода холодная.

— Я не хочу, — ответила Кира.

— Пей, — повторил он.

Кира сделала глоток и поставила чашу обратно.

— Всё равно горько, — сказала она.

— Отвар ещё чувствуешь? — спросил он.

— Да, — ответила Кира.

Он усмехнулся.

— Теперь мы оба на вкус одинаковые, — сказал он.

— Что? — переспросила Кира.

— Горькие, — пояснил он.

Кира не ответила. Он снова посмотрел в огонь.

— Скажи, — вдруг сказал он, не глядя на неё, — ты рассказываешь обо мне?

— Кому? — спросила Кира.

— Никому, — ответил он.

— Тогда нет, — сказала она.

— Даже Малуше? — уточнил он.

— Особенно ей — нет, — ответила Кира.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— А ты? — спросила Кира.

Он обернулся медленно.

— Что я? — переспросил он.

— Рассказываешь обо мне? — уточнила она.

Он чуть сжал губы, затем покачал головой.

— Нет, — ответил он. — О тебе молчат. Потому что не знают, что сказать.

— А ты? — спросила Кира.

— А я не знаю, что думать, — сказал он.

Наступила пауза, длинная и почти тяжёлая.

Кира смотрела в огонь, он — в стену.

— Почему ты всё время приходишь? — тихо спросил он.

— Потому что ты жив, — ответила Кира.

— А если бы я умер? — спросил он.

— Тогда бы не приходила, — сказала она.

Он хрипло засмеялся.

— У тебя всегда есть ответ, да? — спросил он.

— Почти всегда, — ответила Кира.

— И ты не боишься ошибиться? — спросил он.

— Боюсь, — призналась она.

— Но всё равно говоришь, — заметил он.

— Да, — подтвердила Кира.

Он смотрел на неё несколько секунд, затем устало сказал:

— Ладно. Сиди. Только молчи.

Кира кивнула, не отводя взгляда, и тишина в комнате снова стала ощутимой, почти тёплой.

Они сидели долго — каждый на своей стороне стола, будто разделённые полосой не света, а общего, невидимого утомления. Пламя в светильне трепетало, отбрасывая неровные тени по стенам: огненные пятна ползли по бревну, цеплялись за сучки, исчезали в углах. Где-то в темноте монотонно капала вода — то ли с протекающего потолка, то ли с небрежно оставленной чаши; этот звук сливался с дыханием, растворялся в сумраке.

Владимир опустил руку на стол, не глядя, будто сам не заметил этого движения. Кисть медленно легла на шершавое дерево, пальцы дрожали чуть заметно, и в этом жесте чувствовалась усталость, слишком глубокая для слов.

Кира машинально пододвинула чашу ближе — бесшумно, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину. Владимир кивнул ей, коротко, сдержанно, но в этом движении было что-то настоящее — почти благодарность, не нуждавшаяся в словах.

Снова всё стихло. Но теперь эта тишина была не тяжёлой и не неловкой — рабочей, наполненной, живой. В ней звучал не отказ, а принятие; словно оба, не сговариваясь, понимали — иногда молчание гораздо важнее любых разговоров.

Владимир прикрыл глаза, дыхание стало ровнее, глубже, плечи понемногу расслабились. Было видно, как ночь берёт над ним верх, медленно вытесняя боль и тревогу.

Кира осталась сидеть, не отходя, глядя на огонь, как будто пыталась прочесть в нём что-то важное. Пламя отражалось в её зрачках, лицо казалось отстранённым, но внутри всё было напряжено до предела.

«Он снова строит стену днём и рушит её ночью».

Она ничего не сказала. Только в этой общей немоте, в медленном, размеренном дыхании рядом они, казалось, понимали друг друга куда больше, чем могли бы объяснить за сотню чужих слов.

Глава 22. Чёрное зеркало

Кира стояла под раскидистым старым дубом, чёрным и толстым, будто выросшим из самой земли, с корнями, выползающими наружу. Верёвка грубо стягивала ей запястья за спиной — витки впивались глубоко в кожу, оставляя красные, тугие следы; руки уже давно не чувствовали ничего, только тупая, ноющая боль и холод поднимались по венам, как ледяная роса.

Толпа теснилась кругом, напирая неровной, живой стеной: одни кричали прямо в лицо — громко, разгорячённо, со злостью в голосе; другие пятясь, шептались за спинами, переглядывались, будто искали в её взгляде признание или испуг. Некоторые отводили глаза, но были и такие, что смотрели пристально, с чужой, почти жадной жестокостью. Между ногами мужиков стлался тяжёлый, сырой дым — костёр разгорелся плохо, сучья тлели и давали едкий дым, что полз по земле, поднимался к лицу, лез под веки, заставляя щуриться и моргать, сдерживая слёзы.

Перед ней, чуть впереди всех, стоял староста — согбенный, сгорбленный, будто сам вырос на этом же месте. Лицо его всё в глубоких морщинах, каждая складка как трещина в старой, пересохшей древесине. В руке — длинный посох, на конце которого, неестественно болтаясь, висела тряпка, пропитанная смолой; от неё тянуло густым запахом хвои и горечи. Староста не спешил заговорить, смотрел внимательно, тяжело, будто вчитывался в неё глазами, оценивая, сколько в человеке осталось стойкости перед чужим приговором.

— Мы не хотим проливать кровь, — сказал он сиплым голосом, — но оставить это нельзя. Дружинник мёртв. Его тело почернело, от него исходит смрад. Это не от богов.

— Не от богов! — отозвались голоса из толпы.

— Это от неё! — выкрикнула молодая женщина с красным платком на голове. — Я видела, как она кипятила ножи, словно в аду! Чистую воду брала, а в неё железо кидала!

— Молчи, дура, — зашипел кто-то рядом. — А вдруг и тебя заодно сожгут?

Грек-лекарь, опираясь на палку, выступил вперёд. Ветер трепал его седую бороду.

— Я предупреждал! — кричал он, поднимая руку. — Я говорил князю: она лечит не по науке! Она не читает молитвы, а бормочет непонятные слова. Это она сгубила твоего мужа, староста, сгубила!

— Я никого не сгубила! — крикнула Кира, но голос сорвался. — Он был заражён. В рану попала грязь, начался гной. Нужно было отрезать ногу, но вы мне не позволили!

— Что ты несёшь? — перекрестился кто-то в толпе. — Отрезать ногу живому человеку? Это сатанинское дело!

— Так не бывает, — буркнул староста. — Отнять ногу — значит отнять душу.

— Лучше потерять одну ногу, чем умереть! — выкрикнула Кира, но её слова потонули в гуле толпы.

Грек поднял обе руки, призывая к вниманию.

— Видите? Она не знает меры! Она кромсает плоть, как мясник. Разве это не ведовство?

— Ведовство! — подхватили голоса из толпы. — Сжечь её!

Кто-то бросил ком земли. Он ударил Киру в плечо, оставив грязное пятно на одежде.

— Я помогала, — хрипло сказала Кира, глядя прямо на старосту. — Я хотела спасти его. Он всё равно бы умер.

— Зачем тогда ты лезла в его тело ножом? — крикнул мужчина в потёртом кожухе. — Чтобы впустить злого духа?

— Чтобы выпустить гной! Чтобы облегчить его страдания!

— Облегчить? — взвизгнула женщина с платком. — Он умер в муках, а ты стоишь здесь! Смеётся, ведьма!

— Я не смеялась, — возразила Кира.

— А глаза? — выкрикнул другой голос. — Видели, как её глаза сверкают? Ночью она что-то шепчет!

— Я молюсь! — сорвалось с её губ. — Я просто молилась!

Староста поднял посох, и шум постепенно стих.

— Тише! — глухо произнёс он. — Пусть говорит грек. Он учёный.

Грек шагнул ближе, его глаза горели праведным гневом.

— Когда кровь течёт, её нужно останавливать, а не открывать новые раны! Она разрубила плоть! Она лила кипяток! Она шептала чужие слова! Я сам это видел!

— Это дезинфекция! — почти выкрикнула Кира, не осознавая, что слово им незнакомо. — Это нужно, чтобы убить заразу, чтобы рана не гноилась!

— Убить! — Грек торжествующе взмахнул рукой. — Слышали? Она сказала «убить»! Вот её истинная суть!

Толпа загудела громче.

— Сжечь её! — крикнули сзади. — Пусть её дух уйдёт вместе с дымом!

Староста посмотрел на кучу дров, затем перевёл взгляд на Киру.

— Если ты невиновна, боги тебя спасут. Огонь не тронет чистую душу.

— Дрова сырые, староста, — тихо заметил кто-то. — Они не разгорятся.

— Разгорятся, — отрезал староста. — Смолой всё обмазано.

Кира дёрнула плечами, верёвка скрипнула, врезаясь глубже в кожу.

— Владимир знает, — хрипло сказала она. — Я лечила его. Пусть он скажет, что я не ведьма.

Толпа на мгновение затихла. Несколько человек обернулись, ища княжича глазами.

— Не зови княжича, — прошептал кто-то. — Он не для таких, как ты.

— Пусть скажет! — закричала Кира. — Пусть подтвердит, что я помогла ему!

Грек коротко засмеялся.

— Княжич не станет вмешиваться в правосудие.

— Он не знает! — голос Киры сорвался, переходя в рыдание. — Я делала всё, что умела. Я не хотела никому зла.

— Все ведьмы так говорят, — буркнул староста. — Пока огонь не поднесут к их ногам.

Он махнул рукой резко, как отсёк что-то невидимое. Из толпы сразу отделились двое — плечистые, с мраком на лицах, в руках у каждого дрожали факелы. Огонь на концах плясал, рвался в разные стороны, оставляя за собой следы копоти и горячего дыма.

Кира машинально втянула воздух, пытаясь отогнать головокружение, но дым тут же врезался в горло, обжёг лёгкие. Глаза резануло болью — каждый вдох отдавался слезами, и всё вокруг стало размываться, терять очертания. Фигуры перед ней казались двойными, чужими. Огонь от факелов отражался в их зрачках — то ли угроза, то ли призыв к началу.

Она попыталась моргнуть, но на ресницах уже осели крупицы сажи. Всё тело стало каким-то чужим, ватным, а в ушах звенел глухой, вязкий шум, будто земля сама ждала, когда рухнет первый крик.

— Подожди, — сказал один из мужчин, молодой и худой. — Может, лучше бросить её в воду?

— Вода святая, — староста покачал головой. — Её нельзя осквернять. Пусть огонь решает.

Толпа снова зашумела. Женщины крестились, мужчины придвинулись ближе.

— Я не ведьма, — тихо повторила Кира. — Я человек.

Никто не ответил. Только ветер, застрявший в кронах дуба, гудел низко, как старый зверь, и от этого звука всё внутри сжалось.

Один из мужчин шагнул ближе и наклонил факел. Кончик пламени коснулся смолёной тряпки — короткий, злой шипящий звук прорезал тишину, словно чья‑то кожа обожглась. Дым взметнулся вверх густым столбом, в нём мелькали оранжевые искры, похожие на глаза, и сразу потянуло смолой, горелыми травами, смертью.

Кира зажмурилась, стараясь не дышать.

«Если сгорю — всё кончено. Если выживу — тоже конец», — пронеслось у неё в голове, как удар, тихо, без жалости к себе.

Первое прикосновение жара было почти терпимым — лёгкий укол, будто кто‑то провёл горячим пером по коже. Потом — резкий толчок боли, как нож, как вспышка. Тело дёрнулось, колени подогнулись, верёвка натянулась сильнее, и боль в запястьях соединилась с жжением у ног. Смола зашипела громче, дрова начали трещать, будто смеялись, — коротко, нервно, отрывисто.

Кто‑то в толпе выкрикнул что‑то, голос сорвался, и другие подхватили, не разобрав слов. Воздух вокруг будто задрожал, стал плотным, наполненным горячим гулом, и Кира поняла — началось.

— Пошло! Горит, смотрите!

Кира попыталась вдохнуть, но дым ударил в горло. Воздух был густым, липким, с привкусом жира и гари.

— Боги видят! — кричал староста. — Если она чиста, огонь её не тронет!

— Не тронет! — подхватили десятки голосов.

Кира зажмурилась, чувствуя, как волосы прилипают к мокрому от пота лицу. В этот момент она вспомнила: в полене под ногами, которое подсунули как подставку, был тайник. Пакет из коры. Внутри — телефон.

«Если сейчас — то всё».

Кира опустилась чуть ниже, насколько позволяли натянутые верёвки — каждая жилка в руках тянулась, будто готовая лопнуть. Коленом она нащупала что-то под ногами — рыхлая кора, обугленные щепки, а под ними вдруг холодный, гладкий край. Пальцы с трудом заскользили вниз, на ощупь — металл, стекло… знакомая прохлада, будто из другого мира. Смартфон.

Она не поверила сразу — дыхание сбилось, сердце ухнуло вниз.

«Он здесь. Он всё ещё здесь».

Дым лез в рот, в глаза, лип к коже. Толпа вокруг уже ревела — кто-то кричал: «Жги!», кто-то швырял в костёр пригоршни земли и соломы, будто помогая огню ожить. Пламя вспыхивало рывками, прыгало к её ногам, облизывая подол, жадно хватая воздух.

Кира подняла руки, насколько позволяли путы. Верёвки натянулись до боли, но экран вдруг блеснул между пальцами — чисто, хищно, холодным светом, как осколок льда в этом раскалённом аду. Мгновение — и в его отблеске отразилось всё: лица в толпе, пламя, старый дуб, и она сама — стоящая, как призрак из будущего, в мире, где огонь всё ещё судил людей.

— Что она делает? — выкрикнул кто-то. — Смотрите! В её руках светится камень!

— Это Перунов знак! — закричала женщина. — От него глаза горят!

— Ложись! Не смотри! — старик схватился за голову.

Кира нажала кнопку.

Свет ударил в лица — резкий, холодный, белый. Толпа закричала — то ли от страха, то ли от боли. Несколько человек упали на колени.

— Господи! — заорал кто-то. — Она выжигает нам глаза!

— Это божий огонь! — выкрикнули с другой стороны.

Грек-лекарь бросился ближе, заслоняясь рукавом.

— Убейте её! Выбейте этот камень из её рук! — крикнул он.

— Не тронь! — Владимир рванулся вперёд, но двое дружинников схватили его. — Стой, княжич! Там нечистое!

Кира плохо видела их сквозь дым и свет. Лица людей казались перекошенными. Она подняла руки выше и прохрипела:

— Это не Перун! Это свет из другого мира!

— Молчи! — закричал староста. — Закрой ей рот!

— Они видят вас, — выдохнула Кира. — Мои духи. Через это стекло. Они слышат.

Толпа отпрянула.

— Какие духи? — выкрикнул мужчина в кожухе. — Где они?

Кира нажала ещё раз. Экран вспыхнул сильнее.

— Вон! — закричал кто-то, указывая на отражения в экране. — Смотрите, там лица!

На чёрной поверхности экрана отражались искажённые, красные от огня лица — толпа видела саму себя.

— Это зеркало! — прошептала старуха. — Чёрное зеркало! Оно крадёт души!

— Не смотри! — кричали одни. — Глаза сгорят!

— Это знак! — орали другие. — Сама дочь Велеса явилась!

Грек пытался перекричать шум:

— Это колдовство! Это обман! Она держит камень на солнце!

— Нет солнца! — огрызнулся кто-то. — Тучи кругом! Откуда свет?

Кира вцепилась в телефон. Кровь текла по пальцам, но она не чувствовала боли.

— Смотрите! — хрипела она. — Смотрите на себя! Это вы!

— Замолчи! — Грек схватил факел и замахнулся.

Но Владимир уже подошёл ближе.

— Отойди, старик, — сказал он тихо, но так, что все услышали.

— Княжич, нельзя! — прохрипел грек. — Это демон!

— Отойди, я сказал.

Владимир шагнул прямо в свет, заслоняя Киру собой. Его глаза были прищурены, рука с мечом опущена.

— Что это? — спросил он глухо. — Что ты сделала?

— Спасаю, — выдохнула Кира.

— Кого?

— Себя. Тебя. Всех.

— Я ничего не понимаю.

— И не надо. Просто не дай им, — она не договорила. Пламя лизнуло край столба.

Толпа гудела, но никто не решался подойти ближе.

— Она держит гром в руке! — кричали люди. — Это кара!

— Княжич! Убери её! Пока не поздно!

— Замолчать всем! — рявкнул Владимир, и голоса стихли.

Он посмотрел на Киру, затем на блестящий прямоугольник, всё ещё сияющий в её ладонях.

— Это сила? — спросил он.

— Это свет, — прошептала она. — Оттуда, где нет богов.

— Ты лжёшь.

— Нет.

— Тогда покажи.

Кира дрожащими пальцами нажала ещё раз. Экран вспыхнул — белым, чистым, как рассвет. Свет отбросил длинные тени, толпа застонала.

— Смотрите! — шептали люди. — Он её не убивает!

— Перун бы сжёг обоих!

— Значит, она угодна богам!

Владимир смотрел, не мигая. Затем выдохнул.

— Погаси.

Кира нажала — экран погас. Наступила тишина. Даже огонь, казалось, притих.

— Развяжите её, — сказал Владимир.

Староста не двинулся.

— Я сказал — развяжите!

Двое мужчин, сгорбившись, спешно подошли к дубу. В руках у них блеснули ножи — широкие, с тёмными пятнами на лезвии. Один, тяжело дыша, ухватил верёвку на запястьях, стал резать, суетливо, с силой, словно боялся, что путы сами оживут. Второй торопливо подрезал узел на ногах — сухая пенька заскрипела, осыпалась волокнами, и наконец руки Киры стали свободны. Кожа там сразу вздулась красными полосами.

Вокруг стояла такая тишина, будто все разом забыли, зачем пришли. Никто не выкрикнул ни слова, не посмел приблизиться. Кто-то в толпе медленно опустился на колени прямо в грязь, кто-то, дрожащей рукой, перекрестился, прижимая ладонь к губам. Лица вытянулись, взгляды скользили по ней, как по живому чуду или страшной угрозе.

Кира стояла, не чувствуя ног. Телефон в руках казался невероятно тяжёлым, кожа на пальцах побелела от напряжения. Она дрожала — от холода, от жара костра, от того, что только что произошло.

Владимир, стоявший позади, развернулся к людям. Его лицо было бледным, губы сжаты в узкую линию, но взгляд был твёрдым, резким — он смотрел в толпу, не отводя глаз, и в этом взгляде было что-то неотвратимое, почти страшное, будто он теперь не позволит ни одного слова лишнего.

— Это знак. Огонь её не взял. Боги видели. Пусть живёт.

— А если она вернётся? — шепнул кто-то.

— Тогда я сам её сожгу, — ответил он. — Но не вы.

Он взял у Киры смартфон и повертел в руках. Свет от костра отражался в чёрном стекле.

— Холодный, — тихо сказал он. — Как лёд.

— Это экран, — прошептала Кира.

— Камень, — поправил он. — Камень света.

Он бросил взгляд на толпу.

— Разойтись. Всем.

Люди медленно начали расходиться, перешёптываясь. Кто-то крикнул издалека:

— Чёрное зеркало! Она осталась с ним одна!

Владимир обернулся.

— Пусть останется, — сказал он. — Пусть покажет мне, что ещё может этот камень.

Кира стояла прямо на сырой земле, босиком, ступни в грязи, колени слегка согнуты — так, как после долгой пытки, когда тело ещё не верит, что можно двигаться свободно. По лицу размазалась копоть, щеки в пятнах сажи, губы треснуты от сухого дыма. Телефон она прижимала к груди обеими руками, крепко, будто тот мог защитить лучше любых молитв и заклинаний.

И впервые — впервые за всё это время — её больше не трясло. Внутри стояла такая тишина, что она почти слышала, как бьётся сердце. Дыхание стало ровным, коротким, как у человека, только что выбравшегося из-под воды.

Толпа не расходилась — сбившись у края площади, люди стояли в неясном, тревожном полукруге. Молча переглядывались, перешёптывались на ухо, не решаясь ни уйти, ни приблизиться. В их взглядах смешались страх, изумление и что-то детское, беспомощное, будто они вдруг увидели воочию то, чего никогда не должно было быть.

— Видели? Свет без огня.

— Это ведьма, говорю вам, ведьма.

— Или святая. Кто теперь разберёт?

Владимир медленно подошёл ближе. Под ногами чавкала грязь, снег смешался с пеплом. Он остановился в шаге от неё.

— Отдай, — тихо сказал он.

Кира сильнее прижала смартфон к груди.

— Зачем?

— Я сказал, отдай.

Она не двинулась.

— Это не твоё, — глухо произнесла она.

— Здесь всё моё, — ответил он. — Даже ты.

— Я не вещь.

— А кто? Богиня? — в его голосе появилась усмешка. — Тогда молись своим богам, может, твой камень снова засветится.

— Он разрядился, — устало ответила она. — Всё.

— Тогда покажи.

— Не могу.

— Ты врёшь.

— Не вру.

Он шагнул ближе и схватил её за запястье. Её кожа была холодной, влажной от копоти и снега.

— Это ты сделала? — спросил он, глядя в упор. — Этот свет сам появился?

— Я его включила.

— Как?

— Кнопкой.

— Что за кнопка?

— Вот, — она попыталась показать, но он не отпустил её руку.

— Если я нажму, тоже будет свет?

— Нет. Нужно зарядить.

— Откуда?

— Из, — она запнулась, — из света.

Он прищурился.

— Из света? Значит, всё-таки бог?

— Нет. Это, — она сглотнула, — это просто вещь. Из моего времени.

Он не понял.

— Какого твоего времени?

— Из будущего.

Он молчал секунду, затем усмехнулся без веселья.

— Ты думаешь, я поверю в сказки?

— А ты видел, чтобы камень светился сам по себе?

Он нахмурился.

— Может, в нём живёт демон.

— Там нет демона.

— Тогда кто?

— Никто. Это техника.

— Что?

— Неважно.

Он сжал её руку сильнее.

— Значит, ты можешь сделать это снова.

— Если будет заряд.

— Заряд, — он повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Ты найдёшь. Сделаешь.

— Я не могу. Здесь нет ничего подходящего.

— Тогда я найду, — сказал он. — Для тебя.

— Зачем?

— Чтобы ты показала.

— Кому?

— Всем.

Кира посмотрела на него, и её губы дрогнули.

— Им? Они хотели меня сжечь.

— А теперь будут кланяться, — спокойно ответил он. — Им нужен страх. Мне — власть.

— Я не твоя игрушка.

— Нет, — он усмехнулся. — Игрушки ломаются. Ты живая. И светишься.

Она попыталась выдернуть руку, но он не отпустил.

— Пусти.

— Поздно. Теперь ты моя.

— Я спасла себя, не тебя.

— Ошибаешься. Ты спасла меня, — он говорил тихо, почти шёпотом. — Я видел, как они смотрели. Теперь они боятся не меня, а тебя. Через тебя — меня.

— Ты больной, — выдохнула она.

— Может. Но живой.

Он отпустил её руку. На коже остались следы его пальцев.

— Принесите одежду, — бросил он через плечо дружиннику. — И еду. Хорошую, не из котла.

— Куда её, княжич? — спросил дружинник.

— В терем.

— В терем? — мужчина замялся. — Но ведь.

— В терем, я сказал.

Толпа снова зашепталась:

— Он её к себе ведёт.

— Говорил же, ведьма будет под княжичем.

Владимир обернулся.

— Ещё слово — и я вырву вам языки.

Все тут же притихли.

Он взял Киру за руку и повёл вперёд. Она шла медленно, словно во сне. Под ногами было скользко, снег смешался с золой.

— Куда ты меня ведёшь? — тихо спросила она.

— Домой.

— Это не мой дом.

— Теперь будет.

— Зачем я тебе?

— Чтобы помнить.

— Что?

— Как ты горела.

Она остановилась, но он потянул её сильнее.

— Не бойся. Никто тебя не тронет.

— Я и не боюсь.

— Ещё бы. После такого кого бояться?

Они дошли до ворот. Дружинники стояли по бокам, опустив глаза. Владимир не отпускал её руку.

— С ней осторожно, — сказал он. — И принесите браслеты, те, золотые.

— Для кого? — спросил старший дружинник.

— Для неё.

Кира резко повернулась.

— Зачем?

— Чтобы знали, чья ты.

— Это цепи.

— Это золото, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Разницы нет.

Она замолчала.

Они вошли в терем. Тепло ударило в лицо, пахло мёдом и дымом.

— Садись, — сказал он.

— Я стою.

— Садись.

Она не двинулась.

Он подошёл ближе.

— Ты поняла, да? — сказал он негромко. — Теперь ты не просто живая. Ты — чудо.

— Я человек.

— Нет. Уже нет.

Он кивнул на потухший смартфон.

— Ты — с этим.

Кира посмотрела на экран, холодный и чёрный, и тихо сказала:

— Он больше не работает.

— Пока, — ответил он. — Пока я не захочу, чтобы он работал.

— Ты не сможешь.

— Смогу, — он усмехнулся. — У меня всегда получается.

Он вышел, оставив дверь открытой.

Через минуту вошёл слуга с подносом, на котором лежали золотые браслеты.

Кира не шевелилась.

«Вот и всё, — подумала она. — Спасла жизнь — потеряла всё остальное».

За дверью слышался голос Владимира.

— Пусть никто к ней не заходит. Без моего слова.

Слуга, не поднимая глаз, аккуратно поставил поднос на лавку. Металл звякнул о дерево, отозвавшись глухо в тесной комнате. Затем он молча отступил к стене, стараясь стать невидимым, и замер, склонив голову.

Кира смотрела на браслеты, что лежали на бархатной подкладке. Тонкие, будто выточенные из чистого золота, они казались слишком мягкими для кандалов, блестели на свету каплями — будто солнце расплавилось и застыло, сохранив всю свою силу внутри металла. Края гладкие, ни одной царапины, ни зазубрины — в них было что-то пугающе совершенное.

Она поняла — в тот самый миг, когда брала их в руки: это не подарок, не украшение, не награда. Это ключ. Только от новой, незаметной клетки, чьи стены не из дерева и камня, а из власти, страха и тишины.

Глава 23. Язык подарков

Дверь распахнулась резко, без стука, и холодный сквозняк пронёсся по комнате. Кира не успела даже поднять головы — только замерла, услышав, как доски под тяжёлой ногой заныли, пружиня под весом.

Владимир вошёл без слов, тень от его фигуры растянулась по стене, и воздух сразу стал плотнее, холоднее, будто в комнате вдруг исчезло тепло. В руке у него что-то сверкнуло — тяжёлый блеск металла на миг отразил свет одинокой свечи, полыхнув резким бликом в полумраке.

Он подошёл к лавке, не задерживаясь, рука его легко, почти небрежно, метнула предмет на дерево. Серебро звякнуло о лавку, коротко, с глухим отголоском — звук застрял где-то между стен, не давая себя забыть.

— Носи это, — сказал он.

Кира не произнесла ни слова, только медленно подняла взгляд. На лавке, возле самого края, лежала тяжёлая гривна — массивная, чуть потемневшая по краям, словно долго хранилась в сырости или под землёй. Металл был холоден даже на вид, тускло отливал в желтоватом свете.

На замке, едва заметно, был выгравирован княжеский знак — крохотный, будто скрытый от лишних глаз, но уверенный, властный, не оставляющий сомнений, кому она принадлежала раньше и кому теперь должна принадлежать. Гривна казалась не украшением, а печатью — знаком, который нельзя снять и невозможно не заметить.

— Что это такое? — спросила она.

— Не притворяйся. Ты видишь, — ответил он.

— Это гривна, — уточнила она.

— Умная. Наденешь её, и все поймут, кто ты теперь, — сказал он.

— И кто же я? — спросила она.

— Ты под моей рукой, — ответил он.

— Я не вещь, — возразила Кира.

Он усмехнулся коротко, без улыбки.

— Кто сказал, что ты вещь? Это честь. Это защита. Никто не посмеет тронуть тебя даже пальцем, — пояснил он.

— Потому что я твоя? — спросила она.

— Потому что ты моя, — подтвердил он.

Кира взяла гривну и взвесила её на ладони. Металл был холодным, тяжёлым, словно мокрый камень.

— Это защита или цепь? — спросила она.

— Откуда тебе знать? У вас, у тех, откуда ты, свои обычаи. У нас — свои, — ответил он, слегка запнувшись.

— У вас обычай дарить оковы? — уточнила она.

— У нас обычай знать, кому кто принадлежит, — сказал он.

— Так и скажи — это метка, — бросила она.

Он сжал кулаки.

— Хочешь ходить по улицам без гривны? Чтобы тебя снова потащили к дубу? Чтобы мне потом пришлось вырезать половину двора? — спросил он резко.

— Я не просила об этом, — ответила она.

— Тебя никто не спрашивает, — отрезал он.

— Я знаю, — сказала она.

Он подошёл ближе, наклонился, поднял гривну с лавки и повертел в руке.

— Это чистое серебро. Полоцкие мастера. Я сам заказывал. Для тех, кто под моей защитой, — пояснил он.

— А если я не надену? — спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ты наденешь, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

Он замер.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Я не надену, — повторила она.

— Ты не поняла. Это не просьба, — сказал он.

— Я всё поняла, — возразила она.

Он шагнул ещё ближе.

— Надень, — потребовал он.

— Нет, — ответила она.

— Зачем ты споришь? — спросил он.

— Потому что я не собака, — сказала она.

Он шумно выдохнул, будто получил удар.

— Ты не понимаешь, что делаешь. Люди видят. Они думают, что княжич не может управлять женщиной. Что будет потом? Они перестанут слушать меня, — объяснил он.

— А если я надену, они подумают, что ты можешь. И будут бояться не тебя, а меня, — ответила она.

— Может, это и хорошо. Пусть боятся, — сказал он.

— Они боятся не защиты, а позора, — возразила она.

Он прищурился.

— Думаешь, я позорюсь из-за тебя? — спросил он.

— Думаю, тебе важно, как на тебя смотрят, — ответила она.

Он замолчал. В комнате было слышно только потрескивание свечи.

— Ладно, — сказал он наконец. — Делай, как хочешь.

Он развернулся и вышел, не глядя на неё. Дверь хлопнула за ним.

На следующий день Кира стояла у ворот терема, держа в руках узелок. Серебро внутри звенело глухо при каждом движении.

— Почём лён? — спросила она у торговки.

— Для княжьей будет дорого, — ответила женщина, но, заметив гривну в руках Киры, смягчила голос. — За серебро дам лучший.

Кира протянула гривну.

— Возьми всё, — сказала она.

— Всё? — переспросила торговка.

— Всё, — подтвердила Кира.

— А тебе что останется? — спросила женщина.

— Останется воздух, — ответила Кира.

Торговка растерялась, но взяла гривну. Лён был мягким, тонким, пахнущим дымом и солью.

Вечером Владимир вошёл снова. На этот раз он был без гривны.

— Где она? — спросил он сразу.

— Ушла, — ответила Кира.

— Куда ушла? — уточнил он.

— На бинты, — сказала она.

Он нахмурился.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Люди в нижних избах гноятся. Я купила лён. Белый, чистый. Перевязала их раны, — пояснила она.

Он шагнул ближе.

— Ты потратила моё серебро на тряпьё? — спросил он.

— На людей, — ответила она.

— Это было не твоё, — сказал он.

— А теперь — их, — возразила она.

— Ты хоть понимаешь, сколько стоила та гривна? — спросил он.

— Меньше, чем человек, — ответила она.

Он долго молчал. Его пальцы шевелились, будто он сдерживал себя.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он наконец.

— Потому что это правильно, — ответила она.

— Правильно? В моём доме? — уточнил он.

— Там, где больные лежат и умирают, нет твоего дома, княже. Там никто не ждёт милости, — сказала она.

Он отступил на шаг.

— Думаешь, я тебя ударю? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она.

— Не ударю, — сказал он, опустив руку. — Не сегодня.

— А завтра? — спросила она.

Он усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Завтра, может, ты и не доживёшь, — сказал он.

— Может, — согласилась она.

Он посмотрел на её голую шею, без металла.

— Тебе так легче? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— А мне — нет, — сказал он.

— Это уже не моё дело, — возразила она.

Он кивнул, будто соглашаясь сам с собой. Затем тихо сказал:

— Ты не понимаешь, что сделала.

— Понимаю, — ответила она.

— Нет, — возразил он, шагнув к двери. — Ещё поймёшь.

— Что пойму? — спросила она.

— Что свобода холоднее серебра, — ответил он.

Он вышел, не оборачиваясь, шаги его быстро стихли за дверью. Деревянная створка с грохотом захлопнулась, и от этого удара по комнате разлетелся тонкий сквозняк, качнув язычки свечей на подоконнике. Пламя вздрогнуло, стало выше, на мгновение осветив стены неровным, тревожным светом.

На побелённой стене, чуть выше лавки, мелькнула широкая, искажённая тень гривны — она будто повисла в воздухе, неразличимая, но ощутимо тяжёлая. Тень дрожала, скользила по неровностям дерева, исчезала и возвращалась с каждым новым дыханием пламени, будто напоминая: даже когда гривны нет на руке, вес её всё равно остаётся.

Владимир вошёл почти бесшумно, но Кира вздрогнула, словно по спине пробежал холодный сквозняк. Воздух сразу изменился — стал плотнее, настороженнее. Его шаги по дощатому полу были удивительно лёгкими для такого человека, но всё равно слышались, будто дерево само выдавало присутствие чужого.

Он подошёл близко, и в наступившей тишине раздался короткий, резкий металлический звук — словно обломок цепи или старинная монета ударилась о дерево. На стол перед ней лёг какой-то предмет — лёгкий, но с отчётливым звоном, будто внутри него таился скрытый вес.

— Зимой будет тепло, — сказал он.

Кира подняла глаза. На столе лежала белая лисья шкурка — густая, мягкая, с блеском, словно её только что сняли.

— Возьми, — добавил он. — Это не приказ. Просто носи.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы не мёрзла, — ответил он.

— У меня есть плащ, — возразила она.

— Этот лучше, — сказал он, пожав плечами. — И красивее.

— Я не просила, — ответила она.

— Не всё в жизни просят, — сказал он спокойно, но его нижняя челюсть слегка дёрнулась, будто он сдерживал раздражение. — Иногда просто дают.

— А иногда дают, чтобы показать, кто сильнее, — возразила она.

— Хватит, — сказал он, шагнув ближе. — Я не про это. Я не хочу, чтобы ты ходила в старой холстине. Люди смотрят.

— Пусть смотрят, — ответила она.

— Они смотрят на меня, когда видят тебя, — пояснил он.

— Вот именно, — сказала она.

Он сжал губы, затем протянул руку, поднял шкурку и набросил её на плечи Киры.

— Вот и всё, — сказал он глухо. — Теперь тебе тепло.

Кира сняла шкурку, аккуратно сложила её и положила обратно на стол.

— Спасибо. Мне не нужно, — сказала она.

— Зачем ты всё время сопротивляешься? — спросил он.

— Чтобы помнить, кто я, — ответила она.

Он коротко усмехнулся.

— Да кто ты здесь? Без имени, без рода, — сказал он.

— Тогда зачем тебе всё это? — она кивнула на мех. — Для кого эта игра? — спросила она.

— Это не игра, — ответил он, взяв шкурку и проведя пальцем по меху. — Знаешь, сколько стоит белая лиса? Сорок кун за хвост. Это тебе не тряпка.

— А человек? Сколько стоит человек? — спросила она.

Он поднял взгляд.

— Не начинай, — сказал он.

— Я просто спрашиваю, — возразила она.

— Хватит, Кира. Возьми и носи. Я не повторю дважды, — потребовал он.

— Тогда не повторяй, — ответила она.

Он резко положил мех обратно, так что со стола слетела пучка сухой травы.

— Делай, как хочешь. Только потом не жалуйся, — сказал он.

Он развернулся и вышел.

К вечеру Кира медленно спускалась по узкой улочке нижнего посада, прижимая к груди маленький узелок, обмотанный потрёпанной тряпицей. Ветер свистел вдоль стен, гнал по земле колючий, мелкий снег, который тут же таял на щёках, оставляя мокрые дорожки. Люди спешили мимо — кто с корзиной, кто с поленом на плече, — лица у всех были укутаны шарфами, на глазах усталость, тревога, равнодушие к чужим бедам.

Запахи смешивались в тяжёлую, удушливую пелену: дым от печных труб, горелая солома, кисловатый навоз, — всё это висело в воздухе, въедаясь в одежду, пропитывая город снизу доверху. Возле чёрного, закопчённого крыльца, прямо на холодных камнях, сидела старая вдова. На ней были тонкие обмотки — бледные, почти прозрачные, как вываренная бумага; из‑под них торчали узловатые, синие от холода пальцы. Она почти не двигалась, только иногда прижимала к губам ладонь, будто согревая дыхание, и взгляд её скользил поверх голов прохожих, не цепляясь ни за одно лицо.

— Эй, бабушка, — позвала Кира. — Холодно?

— А ты кто такая? — прищурилась старуха. — Из терема?

— Просто Кира, — ответила она.

— Кира, не Кира, а по голосу слышно — не наша. Что надо? — спросила старуха.

Кира развернула узелок и достала мех.

— Возьми, — сказала она.

— Что это? — спросила старуха.

— Шкура. Белая лиса. Тёплая, — пояснила Кира.

— Э-э, нет, нет, мне такое нельзя, — замахала руками старуха. — Это княжье.

— Теперь твоё, — сказала Кира.

— Перестань, — возразила старуха. — За такое и голову снять могут.

— Возьми, — твёрдо сказала Кира и сама накинула мех на плечи старухи. — Застегни под горлом, вот так.

Старуха стояла, дрожа.

— Батюшки, какая мягкая, — сказала она, проведя рукой по меху. — Я такую только на иконах видала.

— Грейся, — сказала Кира.

— А тебе что? — спросила старуха.

— У меня другое тепло, — ответила Кира.

— Благодарю тебя, дитя, — сказала старуха, низко поклонившись. — Господь вернёт тебе добро.

Кира молча кивнула и пошла прочь.

С утра во дворе кипела жизнь — кто-то возился у сарая, менял изношенные ремни на сбруе, кожа лязгала о железо; у колодца сгрудились двое подростков, вытаскивали ведро за ведром, брызги воды тут же превращались в ледяные капли на досках. Кира вышла на крыльцо с тяжёлым коромыслом, едва ступила на двор, как замерла на месте.

Посреди двора, в полушубке нараспашку, стоял Владимир. Он разговаривал с дружинниками — трое мужчин, вооружённых, внимательно слушали, кивая, а кто-то нервно теребил ножны на поясе. В голосе Владимира слышался ледяной металл, все напряжённо ждали его слова. Но вдруг он повернулся, заметив движение — и увидел старуху.

Старуха медленно шла через двор, закутавшись в белый, выцветший мех, что казался почти прозрачным на холоде. Она низко кланялась каждому встречному, ловко обходя грязные лужи, и глаза её блестели настороженно, чуть суетливо. Люди расступались перед ней, кто-то крестился, кто-то тихо бормотал пожелание доброго дня.

Владимир смотрел на неё несколько секунд, лицо его напряглось. Он сразу всё понял — по походке, по этим поклонам, по тому, как все вокруг вдруг стали осторожнее, словно ждали беды.

— Что это? — спросил он тихо, будто сам себя.

Никто не ответил. Он подошёл к старухе и остановил её.

— Откуда у тебя это? — спросил он.

— Ой, — старуха запнулась, глядя в землю. — Мне дали.

— Кто дал? — уточнил он.

— Девица из терема. Та, что с травами, — ответила старуха.

Кира стояла чуть в стороне. Их взгляды встретились. Владимир медленно подошёл к ней.

— Ты что, с ума сошла? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Это был дар, — сказал он.

— Я передала его дальше, — пояснила она.

— Ты издеваешься? — спросил он.

— Она мёрзла, — ответила она.

— И что? Все мёрзнут. Я дал его тебе, — сказал он.

— Я не мёрзну, — возразила она.

— Ты делаешь это специально, — сказал он.

— Может быть, — ответила она.

Он смотрел на неё молча, затем размахнулся и ударил кулаком по стене сруба. Раздался глухой звук, дерево треснуло. Кровь выступила на его костяшках.

— Клянусь Перуном, — выдохнул он, не глядя на неё, — ты меня не сломишь, женщина.

Он двинулся прочь, даже не обернувшись. Шаги были быстрые, решительные; вокруг него расступались молча, словно боялись задеть взглядом. За спиной раздались глухие, гулкие голоса — кто-то затаил дыхание, кто-то что-то шептал, но никто не посмел окликнуть.

Старуха остановилась на середине двора, крепко прижав к груди облезлый белый мех. Она замерла, потерянная, растерянная, её острые глаза метались по лицам, пытаясь понять, что случилось. Все оборачивались, но никто не протянул ей руку — только шагали дальше, пряча лица.

Кира осталась одна посреди двора. Крупные снежинки медленно падали на волосы, таяли, превращаясь в ледяные капли, которые стекали за шиворот. Было тихо, как в церкви перед службой.

«Он злой, — мелькнуло у неё в голове, — но не потому, что я отказала. Потому что не смог купить».

Она подняла взгляд и заметила на бревенчатой стене тёмный след — кровь. Чёткая полоса, впитавшаяся в трещины, медленно растекалась, словно что-то невыносимо важное осталось здесь, не отпущенное, не смытое. Никто не решился стереть этот след. Он был слишком явным — знаком того, что случилось, и того, чего никто не хотел вспоминать.

Владимир вошёл вечером, не затруднив себя стуком, как всегда, но в этот раз его шаги были едва слышны, словно он не хотел тревожить лишний раз. Дверь скрипнула тихо, лишь один короткий звук разрезал тишину. Кира, занятая переборкой сухих, ломких листьев зверобоя на столе, вздрогнула, подняла голову. Тусклый свет падал на её лицо, выхватывая уставшие тени под глазами.

Владимир стоял на пороге, плечи чуть опущены, будто нёс груз, невидимый для других. В руке у него сверкнул тяжёлый предмет — золото, плотное, тёплое, будто поймавшее закатный свет. Металл отразил огонёк свечи, полоснул по стене солнечным пятном, бросив отсвет на её ладони.

— Подойди, — сказал он коротко.

Кира не двинулась.

— Подойди, я сказал, — повторил он.

Кира встала и подошла медленно, словно к больному, которого боялась спугнуть.

— Что это? — спросила она.

Он разжал ладонь. На ней лежал перстень — широкий, с красным камнем, который будто светился изнутри.

— Надень, — сказал он.

— Зачем? — спросила она.

— Потому что я так сказал, — ответил он.

— Я не хочу, — возразила она.

Он усмехнулся.

— Не хочешь? Это не оберег, не украшение. Это знак, — пояснил он.

— Как гривна? — уточнила она.

— Лучше. Гривна — для слуг. Перстень — для тех, кто под моей рукой, — сказал он.

— То есть всё то же самое, — ответила она.

Он вздохнул, будто устал от спора.

— Не тяни, — сказал он, взял её руку и сам надел перстень. — Теперь все будут знать, чья ты.

— Я не чья, — возразила она.

— Будешь так говорить — снова окажешься под дубом, — сказал он.

— Пусть, — ответила она. — Лучше там, чем в золотой клетке.

— Заткнись, — сказал он тихо, но в голосе что-то хрустнуло. — Ты даже не понимаешь, что я делаю для тебя.

— Понимаю. Только не просила, — ответила она.

Он смотрел на неё с минуту, затем резко отступил и сел за стол.

— Уходи, — бросил он.

Она ушла.

Через несколько дней Владимир увидел это — случайно, но взгляд его задержался. Кира стояла в светлице у длинного стола, в полутени, и разливала густой травяной отвар по глиняным чашам. Её движения были привычны, быстры, плечи напряжены от усталости, но не от страха.

Рука, которой она держала кувшин, была голой. Запястье тонкое, чуть покрасневшее от холодной воды, но совершенно свободное — ни золота, ни серебра, ни тонкого браслета, к которому он так привык за последние дни. Свет из окна падал на кожу, делал её почти прозрачной, уводил в тень синие жилки и розовые пятна от ремней.

Владимир задержался в проёме, и его взгляд стал тяжёлым. Он молчал, следя за каждым её движением, за тем, как она, не торопясь, разливала горячий отвар, за тем, как осторожно поднимала чаши обеими руками, не пряча больше ни одной раны.

— Где перстень? — спросил он.

— В шкатулке, — ответила она.

— Почему не на пальце? — уточнил он.

— Я его не ношу, — сказала она.

— Почему? — спросил он.

— Он не мой, — ответила она.

Он медленно поставил кубок и наклонился к ней.

— Всё, что я даю, твоё, — сказал он.

— Ты ошибаешься, — возразила она.

— Хочешь сказать, я лгу? — спросил он.

— Нет. Просто ошибаешься, — ответила она.

Он тихо ударил кулаком по столу. Чаша дрогнула.

— Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — спросил он.

— Вижу, — ответила она.

— Что «вижу»? — уточнил он.

— Ты хочешь, чтобы я боялась, — сказала она.

— Нет. Я хочу, чтобы ты понимала, где твоё место, — пояснил он.

— Я нашла своё место, — ответила она.

— Где? — спросил он.

— Не под твоей рукой, — сказала она.

Он поднялся.

— Тогда посмотрим, — сказал он.

Вечером того же дня дверь распахнулась так же тихо — и в проёме снова возник Владимир. На этот раз он шагал медленно, не сводя с Киры взгляда. В руке, сжимая крепко, он нёс кубок — тяжёлый, высокий, серебряный, весь покрытый замысловатыми узорами.

Серебро блестело в полумраке светлицы, остро, как лёд весенней ночью: на гладкой поверхности играли блики от огня, на миг ослепляя, превращая кубок почти в орудие или знак власти. Каждый его шаг отзывался глухо — доски под ногами чуть поскрипывали, но всё остальное казалось неподвижным, будто вся комната замерла, ловя его движение.

Владимир подошёл ближе, не говоря ни слова, и поставил кубок на край стола, прямо перед Кирой. От прикосновения металл отозвался чистым, звенящим эхом, словно напоминая о чём-то, что нельзя было забыть или вернуть.

— Что это теперь? — спросила Кира.

— Кубок, — ответил он, наливая мёд почти до краёв. — Пей со мной.

— С тобой? — переспросила она.

— Да. Это, — он запнулся, — так делают, когда клянутся. Когда соединяют судьбы.

— Я клятв не даю, — сказала она.

— Я не просил. Просто пей, — ответил он.

— Нет, — возразила она.

— Почему опять «нет»? — спросил он.

— Потому что не хочу, — ответила она.

Он шагнул ближе и подал кубок ей в руки.

— Возьми, — сказал он.

— Не буду, — ответила она.

— Возьми! — рявкнул он, и кубок чуть не выскользнул из его пальцев. — Это приказ!

Кира взяла кубок, посмотрела на него, затем на Владимира.

— Что ты хочешь этим доказать? — спросила она.

— Что ты со мной, — ответил он.

— А если нет? — уточнила она.

Он усмехнулся.

— Тогда ты против меня, — сказал он.

Кира кивнула.

— Значит, против, — ответила она.

— Осторожнее, Кира, — предупредил он.

— Поздно, — сказала она.

Он медленно потянулся вперёд, намереваясь забрать кубок, пальцы едва коснулись холодного серебра. Но Кира опередила его — схватила кубок обеими руками, быстро, с неожиданной для неё силой, и резким движением со всей яростью швырнула его в стену.

Глухой звон сотряс всю светлицу, словно кто-то ударил по старому колоколу. Тяжёлый мёд выплеснулся из разбитого кубка — густыми каплями заляпал пол, окатил край бревна, растёкся по доскам, добрался до его сапог. На мгновение в воздухе повис сладкий, терпкий запах, как напоминание о празднике, который не состоялся.

Кубок разлетелся: одна половина тяжело покатилась к тёмному углу, вторая осталась в её руке — тонкая, искривлённая, с рваными краями, будто свежая рана на теле. Металл дрожал, выскальзывая из пальцев, оставляя на коже липкую полоску меда.

Владимир застыл посреди комнаты, не шелохнувшись. Его лицо стало каменным, глаза не моргали — он просто смотрел на неё, на разбитый кубок, на капли мёда, стекающие по полу, и будто не мог поверить, что всё это происходит на самом деле.

— Ты, — его голос сорвался. — Ты.

— Я не пью с хозяином, — тихо сказала Кира.

В комнате воцарилась такая тишина, что каждый звук становился отдельным ударом. Было слышно, как густой мёд капал с обломка кубка — тяжёлыми, липкими каплями на деревянный пол. Эти капли расползались в лужицы, сладко пахли и оставляли за собой клейкие следы, ломая хрупкое равновесие между тем, что было, и тем, что случилось.

Владимир смотрел на Киру так пристально, будто видел её впервые. Не рабу, не чужую, не покорную пленницу, а человека, которого нельзя заставить склониться. Его взгляд стал тяжелее, медленнее — в нём не было ни гнева, ни угрозы, только растерянность и что-то новое, острое, что долго не находило названия.

Она стояла напротив, сжав в руке острый, изломанный край серебра, и в этой немоте между ними уже не было ни страха, ни старой покорности — только голая, отчаянная свобода.

— Убирайся, — сказал он наконец.

— С радостью, — ответила она.

Кира аккуратно, без лишнего звука, поставила на стол остаток кубка — обломок с рваными краями, на котором поблёскивали капли мёда. Ни слова, ни взгляда — только твёрдая, ровная походка, когда она вышла за дверь, прикрыв её за собой.

Владимир остался один. За дверью он медленно опустился на лавку, плечи осели, как под грузом, который нельзя сбросить. Руки поднялись к голове — он сжал виски ладонями, прикрыл лицо. На костяшках пальцев свежие, не до конца зажившие ссадины — багровые полоски, следы от удара о стену, который случился в ту же ночь, когда не было никого, кто мог бы увидеть.

Он поднял голову, долго смотрел на расколотый кубок, лежавший на столе, среди пролитого мёда и осколков. В груди бушевало сразу всё — злость, досада, острое чувство утраты. Но вдруг, сквозь этот глухой гнев, проступило нечто иное — непривычное, тяжёлое, едва различимое уважение.

Впервые он не мог понять, что сильнее: злость, как всегда, или то новое, чужое чувство, которому не было названия.

Владимир стоял посреди горницы, будто врос в пол — плечи тяжёлые, подбородок опущен, лицо в тени. Под ногами, разбросанные, лежали две половинки кубка: серебро тускло блестело в слабом свете, а густой мёд тонкой дорожкой полз к порогу, медленно затекая в щели между досками. В комнате стояла такая плотная тишина, что даже далёкое потрескивание полена в печи казалось оглушающим, каждым щелчком напоминая о настоящем.

Кира стояла у стены, спиной почти касаясь холодных, шероховатых брёвен. Она держала руки крепко прижатыми к груди, будто стараясь удержать внутри себя всё, что так рвалось наружу. Глаза её были ясны, взгляд — прямой, спокойный, будто ничто уже не могло поколебать эту внезапную, упрямую решимость.

Владимир долго стоял, не поднимая глаз, тяжело дыша. Наконец он поднял голову, медленно, как будто преодолевал невидимую тяжесть. Его взгляд встретился с её — и на мгновение между ними не осталось ни стены, ни страха, только открытое, почти равное молчание.

— Зачем ты это сделала? — спросил он.

— Потому что не хотела пить, — ответила она.

— Не про кубок, — сказал он хрипло. — Про всё остальное.

— А остального нет, — возразила она.

— Есть, — сказал он, шагнув ближе. — Есть, Кира.

— Нет, — ответила она.

— Думаешь, я не понимаю? — спросил он.

— Понимаешь. Только делаешь вид, что нет, — ответила она.

Он коротко усмехнулся, будто без воздуха.

— Ты не знаешь, что такое власть, — сказал он.

— А ты не знаешь, что такое свобода, — возразила она.

— Свобода? — он резко поднял взгляд. — Свобода — это слово. За него головы летят.

— Пусть летят, — ответила она.

— Ты, — он осёкся, провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я не мог бы тебя заставить?

— Мог бы, — согласилась она.

— Почему тогда не боишься? — спросил он.

— А зачем? Бояться — значит признать, — ответила она.

— Признать что? — уточнил он.

— Что я твоя, — сказала она.

Он опустил руку.

— И всё же ты здесь, — сказал он.

— Я здесь, потому что некуда идти, — возразила она.

— Значит, всё равно моя, — сказал он.

— Нет. Я просто живу в твоём доме, — ответила она.

— Это одно и то же, — сказал он.

— Нет, Владимир. Не одно, — возразила она.

Он подошёл почти вплотную. От него пахло дымом и железом.

— Ты делаешь это специально, — сказал он глухо. — Специально всё ломаешь. Гривну, мех, кубок, перстень. Что дальше?

— Ничего. Всё уже сломано, — ответила она.

— Не смей, — сказал он.

— Что не смей? — спросила она.

— Так говорить, — ответил он.

— Почему? Потому что ты не привык слышать «нет»? — уточнила она.

Он шагнул и схватил её за запястье.

— Замолчи, — сказал он.

— Отпусти, — ответила она.

— Нет, — сказал он.

— Отпусти, Владимир, — повторила она.

— Нет, — сказал он, почти шепча, но держа крепко. — Ты не понимаешь, что творишь.

— Понимаю, — ответила она.

— Нет, — возразил он, качнув головой. — Ты сама себя губишь.

— А ты думаешь, что спасаешь? — спросила она.

— Я держу тебя при себе, — ответил он.

— Вот именно. Держишь, — сказала она.

Он отпустил её резко, будто обжёгся.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Возможно, — ответила она.

— Это не смелость, Кира. Это глупость, — сказал он.

— Пусть будет глупость. Зато моя, — ответила она.

Он отвернулся, прошёл к столу, налил себе из кувшина, но не пил. Он просто держал чашу, глядя в тёмную жидкость.

— Думаешь, я не вижу? — сказал он тихо. — Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь?

— Я вообще не смотрю, — ответила она.

— Вот именно. Это хуже, — сказал он.

— Что хуже? — спросила она.

— Когда не смотрят. Когда будто тебя нет, — пояснил он.

— А я и не твоя, — ответила она.

Он поставил чашу и шагнул к ней снова.

— Замолчи, — сказал он.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, если скажешь ещё хоть одно слово, — он осёкся.

— Что? Ударишь? — спросила она.

Он не произнёс ни слова. Только стоял, смотрел на неё пристально, не отводя глаз, и в этом взгляде читалось всё сразу: и боль, и упрямство, и какая-то непрошеная, почти детская растерянность. Воздух между ними был тяжёлым, наполненным напряжением, которое становилось почти физически ощутимым.

Молчание тянулось, вытягивалось, как тонкая нить — секунда за секундой. Пламя в печи потрескивало всё громче, мёд медленно стекал по полу, заполняя тишину липким, сладким запахом.

Кира не выдержала этой тишины, этого взгляда, в котором было больше, чем она могла вынести. Сердце забилось чаще, в груди стало тесно, как перед бурей. Она опустила глаза, плечи дрогнули, и всё её тело словно потянулось к двери, к выходу — прочь из этого слишком тесного, слишком откровенного пространства.

— Я не твоя, — сказала она тихо. — И никогда не буду.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, сдерживая себя из последних сил. Ни крика, ни вздоха — только белые костяшки на краю стола, так крепко вцепился, что ногти угрожающе скрипнули по дереву.

Когда он снова открыл глаза, взгляд был отстранённый, ледяной, ни злости, ни жалости — одна лишь стальная пустота.

— Уходи, — произнёс он глухо.

— Куда? — тихо спросила Кира, стоя у самой двери.

— Неважно. С глаз моих, — голос был усталым, но не поднялся выше шёпота.

Кира медленно подошла к двери, остановилась на пороге. Сердце билось глухо, в груди пустота. Она обернулась через плечо.

— Ты можешь меня запереть. Но это ничего не изменит, — сказала она, не пытаясь спорить.

Владимир не ответил, не шелохнулся.

Кира вышла за дверь, не оглянувшись.

Он остался один, посреди растёкшейся тишины, между обломков кубка и полос липкого мёда. Долго стоял, не шевелясь, глядя в одну точку — туда, где блестела на полу разбитая чаша. Взял одну половинку, сжал в ладони до боли; острый край впился в кожу, но он не почувствовал, как кровь потекла на шкуру у его ног, капая густо, оставляя багровые пятна.

Он не заметил ни боли, ни крови — только тяжёлую пустоту внутри.

«Она ломает меня, — пронеслось в голове. — А я позволил».

Свечи низко гудели, воск капал толстыми слезами. За дверью послышались чьи-то шаги, потом всё стихло, комната снова погрузилась в плотную тишину.

Владимир вдруг понял — впервые за много лет ему по-настоящему страшно.

Глава 24. Театр ревности

Гул в гриднице стоял такой, что стены дрожали — всё пространство напоминало кузницу, где искры вместо металла летят из каждого слова. Громкий, заливистый смех сотрясал воздух, кубки встречались со звоном, мёд плескался через край, капал на бороды и усы. Запах жареного мяса перемешивался с душистой хвоей, с дымом от костра, с потом разгорячённых мужчин.

Дружина веселилась с размахом: кто‑то бил кулаком по столу, требуя продолжения рассказа, кто‑то громко спорил о том, чья сабля острее и чья кровь гуще. Смешались голоса — один перекрикивал другого, кто‑то подпрыгивал на лавке, сотрясая посуду и выливая мёд на соседей.

В самом конце длинного стола, под самой стеной, гусляр перебирал струны: сиплый голос его вырывался из-за хмельной суеты, тонко, неровно, будто и сам был пьян. Рожок протянул низкую, густую ноту, от которой в груди дрожало, как от хорошего вина.

В этот момент княжич поднял свой кубок — в руке кубок играл светом, на щеке вспыхнул отблеск огня. Тишина не наступила, но шум стал глуше, будто все ждали его слова или нового знака к веселью.

— За мир с Полоцком! — крикнул княжич громко, перекрывая весёлый гомон. — И за тех, кто умеет держать слово!

Гул усилился, кубки взлетели в воздух, мёд полился через край, залив столы, лица, усы. Все разом пили, перекрикиваясь, кто‑то хлопал соседа по плечу, кто‑то склонился, чтобы перехватить падение чаши.

У дальней стены стояла Рогнеда, держа в руках тяжёлый кувшин с травяным отваром. На ней была простая льняная рубаха, тонкая, просвечивающая, босые ступни слегка дрожали от холода, волосы сползли на плечи тёмным облаком. Она стояла, почти не шевелясь, только пальцы крепко вцепились в ручку кувшина.

Княжич нарочно выбрал момент, когда в гриднице было особенно шумно, и, поднявшись, выкрикнул:

— Эй, Марена! Подойди-ка сюда.

Марена вздрогнула, будто её окликнули во сне, но всё же подошла, тихо ступая по половицам. Это была дочь боярина — лицо её было белым, как воск, губы плотно сжаты, глаза опущены к полу, в плечах — ни тени гордости, только усталое смирение.

— Не бойся, — сказал он, усмехнувшись, взял нож и отрезал кусок мяса со своего собственного блюда. — Ты должна знать, каков княжий стол на вкус. Открой рот.

Она послушно открыла рот.

— Вот так. Хорошо, — сказал он, положил ей кусок в рот и подержал пальцы чуть дольше, чем следовало. — Видишь, ничего страшного.

Раздался смех. За столом кто-то крикнул.

— Княжич, поосторожней! Батя её видит!

— Пусть смотрит, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Пусть учится, как заключают дружбу.

Марена сглотнула, кашлянула и тихо шепнула.

— Княжич, не надо.

— Надо, — отрезал он. — Улыбнись.

Марена натянула на лицо улыбку — неуверенную, едва заметную, как тонкую трещинку на стекле. Губы дрогнули, но глаза оставались опущенными, ресницы отбрасывали длинные тени на щёки.

Владимир резко обернулся в сторону Киры, будто заметил её случайно — взгляд скользнул по залу, задержался на ней на миг. Она стояла у стены, всё так же недвижимо, с кувшином в руках, не выдав ни одним движением своих мыслей.

Он прищурился, что-то быстро решил для себя, и снова, перекрывая шум и песни, крикнул на весь зал.

— Добрыня! А где твоя дочь, та, что поёт, как соловей?

Толпа засмеялась, и кто-то подтолкнул вперёд чернобровую девчонку.

— Вот она!

— Подойди, — сказал Владимир.

— Я не умею, — прошептала она.

— Умеешь. Все умеют, — ответил он, поймал её за косу и притянул ближе. — Пей.

Он поднёс ей кубок и придержал подбородок. Девчонка дрожала, словно щенок.

— Пей, не бойся, — сказал он.

Она отпила глоток, и мёд потёк по её подбородку.

— Вот, смотри, — засмеялся Владимир. — Разлила княжий мёд!

Смех раздался грубый и гулкий. Он провёл пальцем по её шее и стёр липкий след.

— Ладно, ступай, — сказал он.

Она отступила, низко кланяясь. Владимир снова посмотрел на Киру. Она стояла всё так же ровно, с глазами, холодными, как лёд.

«Ничего. Не дрогнула», — подумал он.

— Эй! — крикнул он громче. — Кира, сюда!

Кира подошла медленно, будто шла через воду.

— Налей, — сказал он.

Она налила в его кубок отвар.

— Ты не трусишь? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— А зря, — сказал он, усмехнувшись. — Здесь страшнее, чем под дубом.

— Я вижу, — ответила она.

— Ха! — хохотнул кто-то из дружины. — Вот смелая-то!

— Молчи, — сказал Владимир, даже не повернув головы.

Он протянул кубок ей.

— Пей, — потребовал он.

— Нет, — ответила она.

— Почему? — спросил он.

— Потому что ты уже пил из него, — сказала она.

— И что? — уточнил он.

— Я не пью после тебя, — ответила она.

Наступила тишина, сразу, будто воздух вынули из гридницы.

— Ты холодная, — сказал Владимир наконец. — Лёд, а не женщина.

— Ты сам сделал меня такой, — ответила она.

— Я? — переспросил он.

— Да, — подтвердила она.

Он чуть подался вперёд.

— Думаешь, я играю? — спросил он.

— Думаю, да, — ответила она.

— Ты ошибаешься, — сказал он.

— Тогда что это? — она кивнула на стол, где девчонки сидели, опуская глаза. — Что ты делаешь?

— Я веселюсь, — ответил он.

— Ты мстишь, — возразила она.

— Глупости, — сказал он.

— Нет. Ты мстишь, потому что не можешь ударить, — ответила она.

Он выдохнул.

— Осторожнее, Кира, — предупредил он.

— Я не говорю неправду, — сказала она.

Он встал и шагнул ближе.

— Замолчи, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Замолчи, я сказал, — повторил он.

— Нет, — ответила она.

— Думаешь, я не могу заставить? — спросил он.

— Ты можешь, — ответила она.

— Так чего ты добиваешься? — спросил он.

— Чтобы ты понял, что мне не больно, — сказала она.

Он на секунду замер, а потом резко ударил кулаком по столу. Кубки подпрыгнули, мёд пролился.

— Прочь! — крикнул он.

Кира не пошла.

— Я сказала то, что есть, — ответила она.

Он молчал. Его глаза были чёрными, без блеска.

Дружинники переглянулись. Один из них тихо сказал:

— Княжич, может, хватит уже?

Владимир резко обернулся.

— Ты мне что, совет даёшь? — спросил он.

— Нет, я, — начал тот.

— Сядь, — приказал Владимир.

Все замолкли. Только гусляр, не понимая, ещё тянул струну, пока Владимир не бросил ему:

— Замолчи!

Звук оборвался.

Владимир снова повернулся к Кире.

— Иди, — сказал он.

Кира молча кивнула и пошла к двери. Когда она выходила, он сказал тихо, так, что слышала только она.

— Ещё раз так — не прощу.

Кира остановилась.

— А ты уже всё сделал, Владимир, — ответила она.

Он не ответил, не сдвинулся с места, только взгляд остался прикован к двери, за которой исчезла Кира.

Кира молча вышла, не оборачиваясь, дверь за её спиной закрылась тихо, без скрипа.

Владимир остался стоять в той же позе, долго смотрел на притихшую гридницу, потом медленно повернулся к столу, взял свой кубок и сделал глоток. Мёд оказался непривычно горьким — вязкая сладость смешалась с чем-то острым, терпким, оставив на языке неприятный привкус.

Дружина замерла, будто боялась даже дышать громко. В зале повисла тревожная, вязкая тишина, нарушаемая лишь шумом огня да редким постукиванием чаш по столу. Только на другом конце стола кто-то, наклонившись к соседу, едва слышно прошептал.

— Не женщина она. Колдовка.

— Да, — тихо ответил Владимир, не глядя. — И вот с этим беда.

Гусляр всё ещё тянул струну, пока кто-то не крикнул.

— Падает! — и стукнул кулаком по столу.

Дочь Добрыни, та самая чернобровая, вдруг осела прямо со скамьи. Кубок опрокинулся, мёд пролился ей на грудь. Её глаза закатились, губы побелели.

— Ты перекормил её, княжич! — выкрикнул кто-то с краю. — Или сглазили!

— Отойдите, — рявкнул Владимир, но никто не двинулся.

Бояре попятились, дружинники переглядывались. Волхв вылез из-за столба и поднял руки:

— Богам не угодно! Это порча! Надо кровью очистить, иначе всем будет беда!

— Замолчи, старый! — кто-то бросил кость, попав ему в плечо.

Девушка хрипела, глотая воздух, судорожно сжимала руками шею — на бледной коже уже выступили красные полосы от собственных ногтей, дыхание становилось всё прерывистее. Глаза округлились, губы посинели, отчаяние скользило по лицу, словно волна.

Кира появилась рядом неожиданно — никто не заметил, как она оказалась в гуще людей, её шаги были тихими, почти неслышимыми на фоне всеобщей суеты. Не колеблясь, она протиснулась сквозь плечи, отодвинула в сторону парня в кольчуге — тот поскользнулся, не ожидая такого напора, и отступил, оторопело глядя на неё.

Кира склонилась к девушке, одной рукой уверенно придерживая её за плечи, другой быстро расстёгивая ворот и пробираясь к источнику беды. В зале стало ещё тише, будто все разом задержали дыхание, следя за каждым её движением.

— Уйди, — сказала она.

— Нечего бабе здесь, — начал он.

— Уйди, я сказала, — повторила она.

Он, немного опешив, отошёл в сторону, уступив место, — кольчуга заскрипела по полу, и парень, всё ещё не веря, оглянулся через плечо.

Кира не колебалась ни мгновения. Она опустилась на колени перед девушкой, быстро и уверенно, будто действовала на автомате, не думая о взглядах и толпе вокруг. Одним движением она разорвала ворот рубахи у девушки, ткань треснула под её руками — грубый лён расползся, открыв худую, бледную шею и верх груди, где уже начали проступать багровые пятна от удушья.

Пальцы Киры, привычные к работе, двигались ловко и быстро, в зале стояла напряжённая тишина, как перед бурей.

— Тихо, дыши, — сказала она тихо, почти шёпотом, хотя та не слышала. — Сейчас всё будет хорошо.

— Что она делает? — пробурчал кто-то.

— Смотри, тронет — и ей конец, — сказал другой. — На княжеском пиру порчу трогать — себе яму копать.

Кира не слушала. Она положила ладонь на лоб девушки, потом на шею.

— Пульс слабый, — пробормотала она. — Горячо. Дайте воды.

— Чего? — переспросил кто-то.

— Воды, быстро! Холодной! — потребовала она.

Кто-то из слуг метнулся. Владимир смотрел молча, не двигаясь.

— Не трогай её, — сказал он глухо. — Отойди.

— Поздно отходить, — ответила она.

— Я сказал, — начал он.

— Она умрёт, если я сейчас ничего не сделаю, — сказала она.

— Это не твоё дело, — ответил он.

— Тогда чьё? Волхва с ножом? — спросила она.

Волхв шипел себе под нос, тряся амулетом.

— Надо кровь пустить, — бормотал он. — Пусть кровь течёт, уйдёт порча.

— Замолчи, — отрезала Кира.

Слуга принёс воду. Кира обмакнула лён и приложила к вискам девушки.

— Ещё, — сказала она ровным, почти врачебным голосом. — Осторожно.

Кира достала маленький мешочек и рассыпала порошок в ладони.

— Что это? — спросил Владимир.

— Белена и мята, — ответила она.

— Яд? — уточнил он.

— Лекарство, — сказала она и посмотрела на него. — Хочешь — понюхай.

Он молчал.

— Подними ей голову, — сказала Кира.

— Не стану, — ответил он.

— Тогда стой и смотри, как она умирает, — сказала она.

Дружинник, стоявший ближе всех, вдруг глухо выругался, с шумом опустился на колени рядом. Его руки — крупные, неловкие — осторожно приподняли голову девушки, запрокинули её назад, чтобы она могла дышать. На мгновение взгляд его пересёкся с Кириным: тревога и растерянность в глазах, но он больше не мешал.

Кира, не тратя времени на объяснения, одной рукой придерживала подбородок девушки, а другой быстро достала из-за пояса маленький пузырёк. Осторожно, капля за каплей, влила тёмную, горькую жидкость между сжатыми губами. Голова девушки запрокинулась безвольно, губы были холодными, дыхание всё ещё рваное, но жидкость стекала по языку, и на мгновение в зале стало так тихо, что слышно было только, как кто-то нервно перебирает рукоять меча.

Взгляды дружинников устремились на Киру — теперь все ждали, что будет дальше.

— Глотай, давай, глотай, — сказала она.

Девушка всхлипнула и закашлялась.

— Всё, всё, — Кира придержала её. — Тише. Всё хорошо.

Мгновение — и в гриднице повисла тишина. Только тяжёлое дыхание девушки.

— Очнулась! — выкрикнул кто-то.

— Слава Перуну! — отозвался другой.

Девушка открыла глаза, мутные и непонимающие. Она увидела Киру и попыталась поднять руку.

— Спасибо, — прошептала она.

Кира кивнула.

— Всё. Дыши спокойно. Потом я дам отвар, — сказала она.

Кира медленно поднялась с колен, тяжело выдохнув. Руки дрожали, ладони были липкие от пота и лекарственной настойки. Она вытерла их о край собственного льняного подола — жестко, резко, будто старалась стереть не только грязь, но и напряжение последних минут.

Владимир стоял чуть в стороне, прямо, не делая ни шага. Весь его облик — от напряжённых плеч до неподвижных рук — был собранным, сдержанным, но взгляд… Его глаза стали острыми, как лезвие ножа: внимательными, тяжёлыми, и в них сквозило что-то, что невозможно было прочесть — тревога ли, одобрение, подозрение. В зале никто не осмеливался шевельнуться, и всё внимание, на короткое мгновение, оказалось приковано только к нему и к Кира.

— Ты знала, что делать, — сказал он медленно.

— Да, — ответила она.

— Откуда? — спросил он.

— Я училась, — сказала она.

— У кого? — уточнил он.

— Не здесь, — ответила она.

Он шагнул ближе.

— Ты поняла, что сделала? — спросил он.

— Я спасла ей жизнь, — ответила она.

— Нет, — сказал он, усмехнувшись. — На пиру. При всех. Ты показала, кто здесь сильнее.

— Мне всё равно, — ответила она.

— А мне нет, — сказал он.

— Это не моё дело, — возразила она.

Он резко схватил её за запястье.

— Думаешь, я не вижу? Все теперь смотрят на тебя. Не на меня, — сказал он.

— Отпусти, — потребовала она.

— Замолчи, — сказал он.

— Ты боишься, Владимир, — ответила она.

Он сжал сильнее.

— Не смей, — сказал он.

— Ты боишься, что без твоего слова кто-то может жить, — сказала она.

Он отпустил девушку, медленно, осторожно, будто опасаясь снова навредить. Сделал шаг назад, взгляд скользнул по её лицу, потом — к Кире, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.

Дружинники вокруг стояли, не шелохнувшись. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то отводил глаза, но большинство лишь напряжённо молчали, не зная, что теперь сказать. Тишину нарушил чей-то сдавленный кашель в дальнем углу, звук быстро затих под низким потолком.

Волхв, стоявший у стены, быстро перекрестился по‑своему, тремя пальцами, и что-то зашептал — одни губы двигались, беззвучно, словно бы призывая защиту или прогоняя страх. Его тень дрожала на стене, а глаза неотрывно следили за Кирой, будто искали в её поступках знак высшей воли.

— Колдовка.

— Лекарь, — сказала Кира, не глядя на него. — Просто человек.

— А человек, что лечит, сильнее, чем княжич, что губит, — добавил кто-то из дальнего конца.

Владимир резко обернулся.

— Кто сказал?! — крикнул он.

Никто не ответил.

Он стоял молча, потом ударил по столу кулаком.

— Все вон! — приказал он.

Толпа зашевелилась — кто-то сдвинулся с места, лавки заскрипели под тяжёлым весом, в зале пробежал глухой ропот. Люди переминались, переглядывались, кто-то украдкой крестился, кто-то оборачивался к двери, словно искал, куда бежать.

Кира осталась стоять на том же месте, у ног лежащей девушки, не сводя с неё внимательного взгляда. Плечи у Киры были прямые, лицо бледное, но спокойное, руки крепко сжаты в кулаки — она вся собрана, будто накануне суда.

Владимир смотрел на неё долго, взгляд его был тяжёлым, острым, как камень в ледяной воде. В этой тишине, среди всего этого гомона и напряжения, его молчание казалось громче любого слова. Глаза его изучали Киру — с подозрением, с растерянной злостью, с чем-то более сложным, чем простое недовольство.

— Уходи, — сказал он.

— Она должна отдохнуть, — ответила она.

— Уходи, я сказал, — повторил он.

— Я не трону её, — сказала она.

— Не трону, — повторил он. — Пока.

Кира подняла взгляд.

— Тогда пусть она живёт, — сказала она.

Кира, не оборачиваясь, направилась к двери. Ткань её рубахи задела край скамьи, на полу остались влажные, едва заметные следы от босых ног, ведущие сквозь всю гридницу.

Когда она вышла, Владимир всё ещё стоял посреди залы — среди клубящегося дыма, пролитого мёда, разбросанных костей и объедков. Его взгляд упёрся в следы, оставшиеся на досках, будто хотел что-то в них разглядеть, понять, как теперь быть. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: не простит ей ни одного слова, ни одного взгляда — но и без неё не сможет.

Дочь Добрыни уже поднялась с пола, тяжело дыша, опираясь обеими ладонями о доски. Щёки у неё были мертвенно-бледные, губы дрожали, глаза мутно блестели, будто всё происходящее было сном или наваждением.

Кира, проходя мимо стола, оперлась ладонями о край — на коже осталась липкая смесь мёда и крови, след от сегодняшнего вечера. Спина её была прямая, взгляд — твёрдый, лицо бледное и упрямое.

Толпа не смела поднимать шум. Даже самые пьяные бояре замолчали, будто что-то невидимое держало их за горло. Только где-то в углу, в тени, кто-то хрипло сказал, словно подводя итог всему, что случилось.

— Вот это сила.

Кто-то другой прошептал:

— Не княжич спас — баба.

— Молчи, — ответили ему. — Жить хочешь?

Кира выдохнула и вытерла руки о подол.

— Всё, — сказала она тихо. — Её не трогать. Дать воды. Потом отвар.

— Да кто ты такая, чтобы приказывать? — буркнул один дружинник, но не двинулся.

— Та, кто умеет лечить. А ты стой, — ответила она.

Девушка на полу схватила Киру за руку.

— Не уходи, — прошептала она.

— Тише. Всё хорошо, — ответила Кира.

— Спасибо. Ты как мать, — прошептала девушка.

Кира не сказала ни слова, только коротко кивнула, и аккуратно, почти ласково, убрала с дрожащей руки девушки свои пальцы. Она стояла, чуть склонившись вперёд, в напряжённой тишине, где каждый шорох казался слишком громким.

Где-то за столом раздался сдавленный смешок, почти шёпот, но сразу же оборвался — все замерли, когда Владимир поднялся. Сначала его ладонь легла на стол, сильная, бледная, с сжатыми пальцами. Затем распрямились плечи, и, будто преодолевая тяжесть, он выпрямился весь, возвышаясь над остальными.

В руке его, туго сжатой, кубок тихо звякнул, обдав залу кратким звоном серебра — этот звук разнёсся по гриднице, сразу возвращая всех к молчаливому вниманию.

— Сядь, княжич, — сказал кто-то осторожно. — Всё ведь кончилось.

Он не ответил — только смотрел, взгляд его становился всё тяжелее, острее, и в этой тишине все замерли, словно воздух стал гуще и плотнее.

Кира кожей ощутила этот взгляд, жёсткий, тянущий куда-то внутрь, будто он пытался силой воли согнуть её, сделать послушной. В этом взгляде не было одной только злости — было что-то глубже, давящее, холодное, не оставляющее ей ни шага назад.

Владимир медленно сделал шаг вперёд — шкура под ногами сдвинулась, скользнула, раздался тихий, неприятный звук. Второй шаг — и люди вокруг будто бы сами собой расступились, спины сутулились, головы опускались, никто не осмелился задержать взгляд.

В центре гридницы остались только он и Кира — все остальные отошли, растворились в полумраке, будто их и не было.

— Владимир, — тихо сказал Добрыня. — Не тронь. Она.

— Молчи, дядька, — отрезал Владимир.

Он подошёл.

— Встань, — сказал он.

Кира поднялась медленно, без поклона.

— Что это было? — спросил он.

— Лечение, — ответила она.

— Это я вижу. Я спрашиваю, зачем? — уточнил он.

— Потому что я могла, — сказала она.

— Могла? — он усмехнулся, но в глазах ничего не двигалось. — Потому что могла.

Он посмотрел на девушку, которая ещё дышала тяжело.

— Ты её спасла, — сказал он.

— Да, — ответила она.

— Ту, что я выбрал, — добавил он.

— Неважно, кого. Она человек, — сказала она.

Он кивнул.

— Человек, — повторил он, словно пробуя слово. — А я кто тогда?

— Ты княжич. Тебя это всегда спасает, — ответила она.

— Не всегда, — сказал он, посмотрев прямо в глаза. — Не с тобой.

Никто не дышал. Он сделал ещё шаг, теперь так близко, что Кира чувствовала жар от его плаща.

— Ты смотришь прямо, — сказал он глухо. — Даже сейчас.

— А зачем смотреть вниз? — спросила она.

— Чтобы жить, — ответил он.

— Я живу, — сказала она.

— Пока что, — добавил он.

Она не отвела взгляда.

— Ты убьёшь меня? — спросила она.

— Нет, — ответил он.

— Почему? — уточнила она.

— Потому что не знаю, как, — произнёс он тихо, почти себе.

Сбоку кто-то кашлянул, не выдержав тишины. Владимир резко обернулся:

— Вон отсюда, все! — крикнул он.

Лавки заскрипели, сапоги застучали. За минуту в гриднице остались только трое — он, Кира и всё ещё бледная дочь Добрыни.

— Она не должна была умирать здесь, — сказал Владимир наконец. — Не в моём доме.

— И не умерла, — ответила она.

— Благодаря тебе, — сказал он.

— Благодаря травам, — возразила она.

— Нет, — сказал он, сжав кулак. — Благодаря тебе. И все это видели.

— Пусть видят, — ответила она.

— Ты не понимаешь, — сказал он, и голос стал глуше. — Я хозяин этого дома. Моё слово — закон. А сегодня.

Он осёкся и махнул рукой.

— Сегодня ты сделала всё сама. И мне теперь говорят, что сила у тебя, — продолжил он.

— Пусть говорят. От слов ещё никто не умер, — ответила она.

— Умирают, — сказал он, глядя прямо, не мигая. — Иногда даже быстрее, чем от ножа.

Кира молчала.

— Я не боюсь тебя, — сказал он.

— А должен? — спросила она.

— Нет. Но понимаю, что не могу взять, — ответил он.

— Я и не вещь, — сказала она.

Он усмехнулся беззвучно.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Все они — бояре, дружина, даже волхв — все сейчас верят, что боги говорят через тебя.

— А ты? — спросила она.

— А я знаю, что нет, — ответил он.

— Тогда чего ты боишься? — спросила она.

Он отвернулся, прошёл к столу и поставил кубок. Звук серебра о дерево ударил, как меч.

— Потому что всё равно не могу не бояться, — сказал он.

Он посмотрел на ладонь — кровь выступила на костяшках. Он медленно вытер её об столешницу.

— Уходи, — сказал он.

— Ты уже говорил, — ответила она.

— Тогда иди сейчас. Пока я молчу, — сказал он.

Кира повернулась к двери. Когда она проходила мимо него, он вдруг тихо сказал:

— Ты меня победила. В моём доме.

— Я никого не побеждала, — ответила она.

— Не лги, — сказал он.

Кира остановилась.

— Я просто спасла жизнь, — сказала она.

— Вот именно, — сказал он. — Спасла. Не мне.

Кира не обернулась, не сказала ни слова. Она ушла тихо, шаги её стихли за дверью — только после этого Владимир остался один в опустевшей гриднице.

Он стоял несколько секунд неподвижно, плечи напряжены, дыхание сбилось. Затем сжал кулак до боли и с силой ударил по ближайшему бревну стены. Дерево глухо отозвалось, и на шероховатой поверхности осталось тёмное, неровное пятно крови — багровое, словно печать.

Снаружи всё было спокойно, только свечи потрескивали, а в тёмных углах слышался осторожный шёпот. Но в тереме больше никто не заговорил о том вечере. Все молчали — и лишь память о случившемся затаилась в каждом, в каждом взгляде, в каждом движении, будто незримая тень, от которой нельзя было уйти.

Глава 25. Битва воли

Пар висел в избе тяжёлым облаком, наполняя пространство нестерпимым жаром, от которого дрожали стены и тускло блестели закопчённые брусья потолка. Воздух был насыщен острым, навязчивым запахом ржавого железа, густым смрадом гноя и терпкой свежестью измятой травы, будто кто-то только что сорвал её и бросил в кипяток. Каждый вдох отдавался в горле вязкой горечью.

Из тёмного угла, скрытого за старым, покосившимся сундуком, доносились тихие, судорожные стоны — голос был сбивчивым, будто в нём боролась боль и стыд. Он прерывался на резких вздохах и снова замирал, сливаясь с треском огня в печи.

Кира стояла у очага, сутулая, с вздрагивающими плечами, крепко сжимая в руке тёмную деревянную ложку, такую же гладкую и старую, как сама изба. Она медленно поднимала крышку с массивного чёрного котла, из которого валил густой пар, обдавая лицо жаром. Глаза её блестели тревогой и усталостью, под ресницами запотевал пот.

Вода в котле била ключом, тяжело и глухо бурлила, словно в ней колотилось чьё-то сердце. Белая, ещё недавно чистая ткань теперь казалась почти светящейся в мутной воде, вздрагивала от натиска пузырей, которые лопались один за другим с приглушёнными хлопками. Кира осторожно помешивала кипяток ложкой, следя, чтобы ткань не прилипла ко дну, и бросала быстрые взгляды на угол, где между стонами вновь затаилась тишина.

— Давай быстрее, — прохрипел старший дружинник, крепко зажимая бедро рукой. — Пока не остыло.

— Не суетись, — коротко ответила она. — Сейчас всё будет готово.

— Только не режь сильно, а то потом всю ногу скрутит, — попросил он.

— Я знаю, — сказала Кира устало.

Дверь, заевшая в старой раме, протяжно скрипнула, и тяжёлый пар сразу словно рассеялся, уступая место сырой прохладе. В избе, до того наполненной горячей тревогой, будто на миг остановилось само дыхание. Каждый, кто был внутри, обернулся — одни медленно, с напряжённой осторожностью, другие резко, будто испугавшись постороннего присутствия.

В проёме стоял Владимир. Он вошёл без стука, шагнул мягко, почти неслышно, словно не хотел тревожить ни людей, ни домовой полумрак. Лицо княжича было усталым, чуть потемневшим от ветра и дороги, взгляд — твёрдым, сосредоточенным. По нему сразу было видно: здесь он чужой и свой одновременно.

На Владимире не было ни одной дорогой вещи — ни меховой накидки, ни украшений, каких ожидали бы от человека его положения. Простая, потускневшая от времени рубаха висела на плечах свободно, будто он только что поднялся с земли. Узкий ремень стягивал её на поясе, по ремню заметны были следы потёртостей. Сапоги, тяжёлые, глинистые, были забрызганы свежей грязью — княжич явно пришёл с дороги, не заботясь о внешности. Лишь от плеч до пят тянулся холод — он принёс его с собой снаружи, с ветра и сырого двора.

Глаза всех присутствующих, полные настороженности и невысказанных вопросов, следили за ним, не отрываясь.

— Княжич, — прошептал кто-то. — Хвала Перуну, сам пришёл.

Владимир не ответил. Княжич прошёл вперёд и остановился у котла.

— Что ты варишь? — спросил он.

— Полотно, — ответила Кира.

— Зачем? — уточнил Владимир.

— Чтобы было чистым, — сказала она.

Он посмотрел в пар, как будто в густой туман.

— Вода священна, — сказал княжич глухо. — Её нельзя губить паром.

Никто не понял сразу. Потом один из дружинников шепнул:

— Это приказ?

Владимир кивнул.

— Пусть земля сама берёт своё. Хватит этого, — сказал он.

Кира подняла голову.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Я сказал — довольно, — ответил княжич.

— Нельзя так делать, — возразила она.

— Я сказал, нельзя кипятить воду, — повторил Владимир.

— Тогда люди помрут, — сказала Кира.

— Не все, — ответил он.

Она резко отставила ложку.

— Это не тебе решать, кто выживет, — сказала Кира.

— Мне, — ответил княжич спокойно, почти тихо. — Всё под этой крышей моё.

— Даже гной? — спросила она.

Владимир чуть прищурился.

— Ты сейчас споришь с князем? — спросил он.

— С человеком, который не знает, что такое гной, — ответила Кира.

— Осторожней, — предупредил княжич.

— Осторожней надо с телом, а не с властью, — сказала она.

Он шагнул ближе.

— Я сказал, хватит, — повторил Владимир.

— А я говорю, если не прокипятить, он умрёт, — ответила Кира и указала на рану, где под повязкой сочилась тёмная жидкость. — Видишь? Это пойдёт по крови. За день.

— Пусть идёт, — сказал княжич.

— Ты не понимаешь! — воскликнула она.

— Понимаю, — перебил Владимир. — Ты лечишь их, а они потом молятся тебе. Не мне.

В избе стало так тихо, что слышно было, как капает вода с крышки котла в очаг.

— Они живы, — сказала Кира. — Вот и всё.

— Нет, — ответил он. — Не всё.

Княжич повернулся к дружинникам.

— Слышали? С этого дня без огня. Ни одного котла. Кто ослушается — кнут, — приказал Владимир.

— Княжич, — начал один из старших. — Она же спасала.

— Молчи, — резко бросил он.

Тот, кто стонал в углу, вдруг затих, медленно склонил голову, упрямо пряча лицо в тени. Плечи его задрожали едва заметно — то ли от боли, то ли от осознания чьего-то присутствия.

Кира осталась стоять у котла, не отводя взгляда. Она смотрела прямо, ни на миг не моргая, будто пыталась в темноте выхватить что-то, чего никто не видел. В её позе не было ни страха, ни смущения — только напряжённая, тяжёлая решимость. Пальцы по-прежнему крепко сжимали рукоять ложки, а дыхание стало поверхностным, почти неслышным. На лице проступили тени, но глаза блестели твёрдо, не уступая никому ни воли, ни права на последнее слово.

— Тогда сам лечи, — сказала она.

Владимир вскинул взгляд.

— Что ты сказала? — переспросил княжич.

— Сам лечи, — повторила Кира. — Ты теперь главный лекарь.

Кто-то из дружинников нервно хмыкнул коротко, будто не сдержался. Он медленно повернул голову.

— Кто это был? — спросил Владимир.

Тишина в избе сделалась густой, вязкой — ни один голос не прорезал её. Только лёгкий треск углей в печи да еле слышный плеск воды в котле.

Княжич, не меняя выражения лица, медленно обвёл всех взглядом. Его глаза, холодные и внимательные, задерживались на каждом по очереди — на Кире у очага, на скорчившемся в углу больном, на двух молчаливых парнях у стены. В этом взгляде не было ни угрозы, ни явной жалости, только требовательная, жёсткая настойчивость: Владимир ждал ответа, ждал признания или хотя бы намёка на признание.

Но никто не поднимал глаз. Каждый опустил голову, будто защищаясь — кто-то разглядывал свои руки, кто-то невидимую царапину на полу, кто-то морщил лоб, делая вид, что занят чем-то важным. Молчание повисло между ними, стало почти осязаемым, как плотная ткань, которой затягивают окна перед бурей.

— Все выйдите, — сказал он наконец.

Никто не двинулся.

— Я сказал — вон! — крикнул Владимир.

Люди в избе вдруг оживились, как по команде, будто только и ждали невидимого сигнала. Один молча склонился, отыскивая сапоги, грязные, с изъедёнными подмётками; движения его были резкими, нервными. Другой, постарше, тяжело сполз с лавки, опираясь на локти, сдавленно кряхтя и морщась от застарелой боли — ноги его гулко ударились о половицы, и он замер на миг, собираясь с силами.

Пахнуло сырым воздухом от приоткрытой двери, и оба поспешно выскользнули наружу, будто уносили с собой страх и напряжение. За ними осталась вязкая тишина и слабый сквозняк, смахнувший с пола пыль.

Кира не шелохнулась. Она осталась стоять у котла, не отпуская ложку, лицо её оставалось бесстрастным, только по дрожащей челюсти можно было угадать напряжение.

Владимир выжидал. Княжич не сводил глаз с двери, пока та не захлопнулась за последним. Звук старого дерева, ударившегося о косяк, показался слишком громким — изба словно содрогнулась.

— Ты слишком долго здесь живёшь, — сказал он.

— Я не живу. Я работаю, — ответила Кира.

— Ты думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? — спросил Владимир.

— Думаю, ты видишь только то, что пугает, — ответила она.

— Пугает? — переспросил княжич.

— Да. Что тебе больше не кланяются. Что теперь спрашивают меня, можно ли пить воду, — сказала Кира.

Он шагнул ближе.

— И ты гордишься этим? — спросил Владимир.

— Нет. Я просто делаю, чтобы они дышали, — ответила она.

— А я делаю, чтобы слушались, — сказал княжич.

— Так слушай сам. Гной пойдёт, — ответила Кира.

Владимир наклонился почти к самому её уху.

— Пусть идёт. Пусть всё гниёт, если без этого нельзя удержать порядок, — сказал он тихо.

— Ты сам начнёшь гнить первым, — ответила она тихо.

Княжич выпрямился.

— Ты не боишься меня, да? — спросил он.

— Боюсь. Но не тебя, — ответила Кира.

— Тогда кого? — уточнил Владимир.

— Тех, кто тебе верит, — сказала она.

Владимир медленно перевёл взгляд на Киру, задержал его, изучая, будто пытаясь разобрать по глазам всё, что она упрямо не произносила вслух. Молчание затянулось, стало тяжёлым, вязким, давило на виски. В этот момент в избе было слышно только, как кто-то сдержанно дышит и потрескивает смола в углу.

Неожиданно он шагнул вперёд, почти с яростью, и в один рывок опрокинул котёл, сбив его с опоры. Деревянная крышка глухо ударилась о пол, а из пасти котла хлынула кипящая вода, захлестнула половицы, сорвав с них остатки пыли и куски старых тряпок. С диким шипением пар взметнулся вверх, ударил в лица едким жаром; мгновенно всё вокруг заслонила облачная завеса, влажная и удушающая.

Пол стал мокрым и скользким, запах железа, травы и варёной ткани окутал избу густым, пряным облаком. Кира инстинктивно отшатнулась, но не сделала ни шага — стояла, словно приросла к полу, глаза её сузились, губы плотно сжались.

— Всё, — сказал княжич. — Нет больше кипячения.

Кира стояла молча, глядя на белую тряпку, что прилипла к земле.

— Когда умрут, — сказала она, не поднимая головы, — я не буду трогать. Пусть идут к тебе.

Владимир молчал, не удостоил её ни взглядом, ни словом. Его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня, но в глазах промелькнула тень — усталости или презрения, угадать было невозможно.

Он резко развернулся на каблуках, прошёл к двери, каждое его движение звучало в гулкой тишине тяжёлым, неотвратимым шагом. Дверная ручка заскрипела в его руке, и в избу хлынул холодный воздух снаружи, принося с собой запах мокрой земли и далёкой сырости.

Владимир остановился на пороге, не переходя за порог, застыв в проёме, словно решая что-то внутри себя. Тень от его фигуры легла поперёк пола, растекаясь до самого очага. Сквозняк разметал по избе остатки пара, дрогнули подвески на стенах, где висели старые травы и затёртые пояса.

— Если кто ослушается, отвечать будешь ты, — сказал он.

— Хорошо, — ответила она.

Княжич шагнул за порог, и дверь за его спиной тяжело затворилась, оставив после себя только глухой гул и быстро уходящий след на полу. В избе остался пронзительный запах мокрого железа — тот самый, что бывает после бури или раны, — вперемешку с гарью, поднятой кипятком и растоптанной золой.

Пар ещё стелился у самого пола, клубился у стен, но медленно оседал, уступая место прохладе и резкой пустоте. Кира молча наклонилась, подняла с пола опустевший, почерневший от жара котёл; руки её дрожали едва заметно, но взгляд оставался сухим, упрямым. Она осторожно водрузила котёл обратно на железный круг очага, будто возвращала на место не просто вещь, а часть разбитого порядка.

— Принесите ещё воды, — произнесла она, не глядя ни на кого, голос её прозвучал резко, сухо, обрывая остатки тишины.

— Княжич запретил, — шепнул кто-то.

— А я не спросила, — ответила она. — Быстро.

Никто не шелохнулся пару секунд. Потом один из молодых отроков всё-таки шагнул к двери.

— Принесу, — сказал он.

Кира кивнула.

— Только тихо, — попросила она.

Пар вновь потянулся вверх из котелка — не так нагло и густо, как прежде, а тонко, осторожно, будто сам опасался лишнего шороха, стыдливо полз по стенам, исчезал под полками. Лёгкая дрожь от котелка отражалась в воздухе, и крышка, вздрагивая, издавала едва слышный, но постоянный звук, как дыхание в тревожной тишине.

За окном валил снег — целой стеной, глухо, без просвета, забивая щели, укрывая двор и всё вокруг безразличным, плотным саваном. Холод пробирался сквозь бревенчатые стены, царапал половицы, заставлял дышать чаще и ловить каждый редкий уголёк тепла у очага.

В избе теперь стоял особенный запах — острый, приторный, будто в воздухе разом смешались гниль, тухлая трава, затхлая вода, и ещё нечто мясное, старое, забытое, как будто кто-то давно сварил кусок костлявого мяса и не потрудился убрать остатки. Этот запах въедался в одежду, проникал в волосы, заставлял морщить нос и глотать слюну, чтобы не почувствовать его сильнее.

Кира стояла, почти не дыша, нависая над очагом. Двигалась медленно, каждое её движение было выверенным, приглушённым — чтобы, не дай бог, кто-то за стеной не услышал ни стука, ни царапанья. Лицо её было застывшим, тень от капюшона лежала на скулах, губы плотно сжаты, в глазах — напряжённая сосредоточенность. Рядом маленький котелок трясся на железном круге, а пар, словно виноватый, извивался над ним, таял в закопчённом сумраке.

— Тише, тише, — шептала она себе, когда вода закипела. — Только не булькай громко.

Кира осторожно опустила в котелок полосы ткани — чистые, отбелённые до неестественной белизны, они плавно скользили по её ладоням, влажные, тяжёлые, словно живые. Пар сразу поднялся густой, вязкой волной, ударил ей в глаза, ослепил, будто резким кипятком. Она отшатнулась, на миг зажмурилась, провела пальцами по лбу, смахивая горячую влагу.

Из-за стены, сквозь холодные брёвна, прорвался стон — сначала тихий, потом громче, срывающийся на сиплый выдох. Голос был тяжёлым, хриплым, старческим; в нём слышалась какая-то безысходная, звериная боль. Казалось, этот стон прокатывается по всему двору, по сыпучему снегу, по деревянным ступеням, цепляется за поленья и затихает где-то под крышей.

Кира вздрогнула, но не обернулась. Она только глубже втянула воздух сквозь сжатые зубы, стараясь удержаться, чтобы не выронить ткань из рук. В избе стало теснее, воздух тяжёлым, как гнилое железо в старом подвале.

— Эй, — позвал шёпотом. — Это ты, девка?

— Я, — ответила Кира.

— Идёшь сегодня? — спросил он.

— Когда остынет, — сказала она.

— Я думал, ты не придёшь больше, — сказал он. В голосе слышался страх, будто он сам себя убеждал.

— Прихожу всегда, если человек ещё жив, — ответила она.

Он кашлянул.

— А Глеб помер. Днём ещё дышал. К вечеру застыл, — сказал он.

Кира не ответила. Она только глянула в котёл — ткань желтела в воде.

— Не трогайте повязки без меня, — сказала она. — Кто тронет — гной разойдётся.

— Княжич велел снимать, — ответил он.

— Пусть княжич лечит, — тихо бросила она.

— Слыхали бы тебя, — сказал он.

— Не слышат. И слава богу, — ответила Кира.

Кира ловко вынула тряпки из котелка — они тяжело плюхнулись в миску, вода стекала по запястьям, жгла кожу огнём, будто она только что обожглась кипятком. Ладони налились багровым, дрожащим теплом, а пальцы на мгновение словно онемели. Не морщась, она выжала каждую полосу до последней капли, движение было механическим, словно давно привычным.

Отжимая, Кира шагнула к верёвке, натянутой над очагом между двумя вкопанными балками. Тряпки повисли рядами, по ним сразу зашуршал пар, поднялся тёплый, влажный дух, в воздухе запахло сыростью и мылом.

В этот момент дверь избы чуть скрипнула, открылась ровно настолько, чтобы в щели появился тонкий силуэт. На пороге стоял молодой отрок — совсем ещё мальчишка, с озябшими руками, вытянутыми вдоль туловища. Он был одет всего лишь в грубую холщовую рубаху, по плечам бежал морозный узор, волосы прилипли ко лбу, щеки побелели от холода. Глаза его были настороженными, чуть испуганными, и он мялся, не решаясь войти дальше.

— Там тот, что с рассечённым плечом, орёт. Гной пошёл, — сказал он тихо.

— Сейчас пойду, — ответила Кира и быстро собрала повязки в холст.

— Может, не надо, — сказал отрок тихо. — Сказано же — не трогать, а то опять будет.

— Опять — это смерть, — перебила она. — Ты идти поможешь или нет?

— Помогу, — сказал он и отступил.

Они шагнули наружу, сразу окунувшись в вязкую тишину зимнего вечера. Под сапогами сухо и громко хрустели доски крыльца, звук разносился по двору, будто ломались старые кости. Снег лежал плотным, цепким ковром, липнул к пяткам, трещал при каждом шаге. Воздух был густой, тяжёлый — дышать приходилось осторожно, чтобы не простудиться на морозе. Небо нависало низко, сплошное, цвета старого олова, без единой звезды — казалось, весь мир сжался, утратил цвет, замкнулся в ледяной скорлупе.

Сбоку маячила соседняя изба, мрачная, молчаливая. Сквозь щель в окне едва пробивался слабый, дрожащий свет: догорала тонкая лучина, и её оранжевое пламя металось, бросая по стенам длинные, живые тени. Они тянулись по потолку, изгибались, как какие‑то немые призраки, растворяясь в углах, вбитых дымом и временем. Внутри было глухо и пусто, только огонёк жил своей короткой жизнью, и тени, словно зверьё в берлоге, шевелились, сторожко прислушиваясь к каждому звуку снаружи.

— Кто тут? — спросила Кира.

— Я, — хриплый голос от лавки. — Рука болит, будто мыши грызут.

— Покажи, — сказала она.

Он приподнялся, повязка почернела. Кира присела.

— Потерпи, — попросила она.

— Делай уже, хуже не будет, — сказал он.

— Будет, — ответила она, доставая нож. — Потерпи.

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Чёрт, жжёт, — выдохнул он.

— Гной выходит. Терпи, — сказала Кира.

— Княжич запретил, — сказал кто-то с другой лавки.

— Княжич не лежит тут, — отрезала она. — Молчи.

— А если узнает? — спросил он.

— Пусть узнает, — ответила Кира.

— Тогда всех нас, — начал он.

— Всех и так, — перебила она.

Она вычистила рану быстро и точно. Вода с шипением попала на пол.

— Всё. Завяжи, — сказала она.

Отрок подал чистую тряпку.

— Держи крепко, — сказала Кира. — Завтра смени, но только если я скажу.

— Ты придёшь? — спросил он.

— Приду. Если смогу, — ответила она.

Он кивнул и сжал зубы.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Просто молчи, — ответила Кира.

Она встала и вытерла руки о подол.

— Кто ещё жив? — спросила она.

— Семён бредит. Третий день. Кричит, что черти его зовут, — ответил кто-то.

— Где он? — спросила она.

— Вон там, у стены, — показал он.

Кира подошла. На лавке лежал парень совсем молодой, лицо мокрое от пота. Он что-то шептал.

— Семён, — сказала она. — Слышишь меня?

Он дернулся.

— Идут, идут за мной, — прошептал он.

— Никто не идёт. Слушай. Сейчас холодно будет. Потерпи, — сказала Кира.

— Не режь, не режь, — попросил он.

— Не режу, — ответила она.

Она приложила ладонь к лбу — жар. Сняла повязку — гной вытек на пол. Запах ударил в нос.

— Воды, — сказала она тихо. — Быстро.

Отрок метнулся к котелку.

— Осторожно, не пролей, — предупредила Кира.

— Горячая, — сказал он.

— Так и надо, — ответила она.

Она смочила ткань, выжала и положила на рану. Семён застонал и выгнулся.

— Всё, всё, тихо, — сказала она.

— Мам, — выдохнул он и затих.

Кира прижала пальцы к шее.

— Жив. Пока жив, — сказала она.

— Он умрёт? — спросил кто-то из угла.

— Не знаю, — ответила она.

— Раньше не умирали, — сказал он.

— Раньше кипятили воду, — ответила Кира.

Молчание. Потом тот же голос сказал:

— Может, княжич передумает.

— Не передумает, — ответила она. — Для него это порядок. А для нас — гной.

Она вытерла руки и посмотрела на дверь.

— Смотрите. Если кто спросит — я не приходила. Поняли? — спросила Кира.

— Поняли, — ответили несколько голосов.

— И повязки не трогать до утра. Даже если будет течь, — сказала она.

— А если позовут? — спросил кто-то.

— Тогда скажете, что молились, — ответила она.

Кира собрала вещи и сунула остатки тряпок под рубаху.

— Не выдыхайте громко. Огонь гасите, — сказала она.

Когда Кира шагнула за порог, ледяной снег сразу полоснул ей по лицу, засыпал ресницы, защипал кожу. Воздух резал горло, и каждый вздох отдавался болью в груди. Она шла быстро, босая — ступни жгло снегом, но останавливаться было нельзя. Холст, свернутый в плотный узел, она прижимала к себе, спасая от ветра, будто самое ценное, что осталось в этом мире.

В голове стучала тревожная мысль: «Если узнает — велит сжечь. Но если не идти — все лягут». Снег месил дорогу, утрамбовывал в неровные комья, но Кира не сбавляла шага, глаза жгло от ветра и страха.

Возле своей каморки она остановилась, прижалась к стене, внимательно вглядываясь в темноту. Из узкой трубы поднимался редкий, ленивый дым — значит, кто-то ещё не спал, дежурил во дворе, сторожил ночь.

Кира задержала дыхание, чтобы не выдать себя шумным вздохом, осторожно, почти неслышно толкнула дверь плечом. Доски скрипнули, но она тут же захлопнула их за собой.

Внутри было почти темно, только слабое отражение огня играло на стенах. Вдоль стены стоял котёл, от которого шёл остаточный, ускользающий теплом — она на миг приложила к нему ладонь, погрела пальцы. Присела на корточки, развязала холстовый узел, аккуратно расправила ткань — белая, чистая, будто светилась в этой полутьме.

— Ещё успею, — прошептала Кира. — Ещё троих.

Кира молча наполнила котёл водой, осторожно опустила его на горячие угли. Она смотрела, как пар медленно ползёт вверх, тянется тонкой, дрожащей нитью, как будто это не просто вода, а живая душа пытается вырваться наружу, раствориться в полумраке. Тени от пара, смешавшись с остатками света, прыгали по закопчённым стенам, и казалось, изба дышит вместе с ней.

Вдруг дверь распахнулась с сухим, властным грохотом. Холодный ветер ворвался внутрь, сразу сбил с пола мелкий пепел, закружил его в воздухе, кинул в лицо Кире несколько злых снежинок. Она не дрогнула — только крепче сжала колени, чтобы не выронить котёл. Огонь под котелком вспыхнул, забился, и пар рванул вверх беспокойной струйкой, будто испугался, пытаясь укрыться под самым потолком.

На пороге стоял Владимир. Лицо княжича было суровым, высветленным холодом — щеки и лоб посерели, губы сжались в тонкую, почти бескровную линию. На плечах у него лежал иней, словно тонкий налёт стеклянной пыли, а по голенищам тяжёлых сапог тянулся свежий снег. Владимир не проронил ни слова, только молча стянул с руки перчатку, провёл ладонью по короткой бороде — на пальцах сразу растаяли маленькие капли, заискрились, исчезли.

— Ты опять, — сказал Владимир хрипло.

Кира не ответила.

— Опять кипятишь, — сказал княжич.

Она перевернула тряпку в котле.

— Вижу, — сказал он. — Я спросил — зачем?

— Они умирают, — ответила Кира.

— Я сказал — не трогать, — напомнил Владимир.

— А я сказала — гной пойдёт, — ответила она.

Княжич шагнул внутрь. Половицы скрипнули.

— Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Ночами ползаешь, как вор. Люди шепчут, — сказал он.

— Пусть шепчут. Им легче, когда живы, — ответила Кира.

— Легче, пока я не узнаю, — сказал Владимир.

— Ты уже узнал, — ответила она.

Он замер, глядя в котёл.

— Я могу приказать сжечь всё к чёрту, — сказал княжич тихо. — Вместе с этой избой.

— Можешь, — ответила она. — Только кто тогда перевяжет тебе плечо, если стрелой заденут? Волхв? Или твой грек?

— Не тебе решать, кто меня лечит, — сказал Владимир.

— Я не решаю. Я просто делаю, — ответила Кира.

Княжич подошёл ближе.

— Ты меня не боишься, — сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Зря, — сказал Владимир.

— Я не зря, — ответила Кира.

Он опёрся рукой о стену почти над её плечом. Дерево треснуло.

— Я сказал: хватит, — повторил княжич.

— Поздно, — ответила она.

— Поздно? — переспросил Владимир.

— Да. Гной уже идёт, — сказала Кира.

Он посмотрел ей в лицо.

— Говоришь со мной, как с равным, — сказал княжич.

— Нет. Как с больным, — ответила она.

Владимир сжал кулак.

— Осторожней, — предупредил он.

— Осторожней надо, когда режешь, — сказала Кира спокойно. — А не когда говоришь.

— Думаешь, можешь так просто стоять и, — начал княжич.

— Могу, — перебила она.

— Почему? — спросил Владимир.

— Потому что если я остановлюсь — умрут, — ответила она.

Княжич резко дёрнул плечом.

— Ты думаешь, я не вижу, что они тебе кланяются? Что шепчут твоё имя? — спросил он.

— Пусть. Они живы, — ответила Кира.

— Они мои, — сказал Владимир.

— Тогда иди и смени им повязки сам, — ответила она.

Он хотел ответить, но замолчал. Долго.

— Если я прикажу, — начал княжич.

— Опять прикажешь. Опять умрут. Всё просто, — ответила Кира.

Владимир опустил глаза на котёл. Вода кипела, брызги шипели.

— Ненавижу, — сказал он тихо.

— Знаю, — ответила она.

— Ты мне мешаешь, — сказал княжич.

— Знаю, — ответила Кира.

— И всё равно стоишь, — сказал Владимир.

— Стою, — подтвердила она.

Княжич шагнул ещё ближе, почти касаясь плащом. Запах мокрой шерсти смешался с дымом.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Кира медленно подняла глаза, встретившись с ним взглядом. В её лице не было страха — только немая усталость, что тянулась в каждой морщинке вокруг глаз, в тени под скулами. Она сидела тихо, как будто и не было холода, и чужой власти, и грозы за дверью.

Владимир остался стоять на пороге, не двигаясь, не отводя взгляда. Между ними повисла тишина — резкая, как порез, напряжённая до дрожи. Несколько секунд растянулись до бесконечности: не шелохнулась ни одна тень, не треснул уголёк в очаге. В избе будто исчезло само дыхание, пар застыл в воздухе, и только снежинки на его плечах медленно таяли, оставляя мокрые следы на тёмной ткани.

— Хочешь, чтобы я ударил? — спросил княжич.

— Нет, — ответила она.

— Думаешь, не подниму руку? — спросил он.

— Думаю, что не поднимешь, — ответила Кира.

— Почему? — спросил Владимир.

— Потому что тогда совсем не останется того, кто может смотреть тебе прямо в глаза, — ответила она.

Княжич тяжело выдохнул, ладонь опустилась.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он.

— Понимаю. Сохраняю жизнь, — ответила Кира.

— Себе? — уточнил Владимир.

— Им, — ответила она.

— Себе тоже, — сказал княжич.

— Нет. Себе — наоборот, — ответила она.

Владимир усмехнулся, но в глазах не было смеха.

— Ты ведь могла бы уйти, — сказал он.

— Не могу, — ответила Кира.

— Могла бы сказать — не моё дело, — сказал княжич.

— А тогда бы ты хоронил их каждый день, — ответила она.

— Они воины. Умирают — как должно, — сказал Владимир.

— Не от гнили, — возразила Кира.

Тишина стояла тяжелая, как груз на плечах — ни слова, ни вздоха, лишь потрескивание огня, прорезавшее этот холод густым, резким щелчком. Пар из котелка медленно пополз по воздуху, прошёл между ними — тонкая живая струя, разделяя, но и связывая одновременно. На мгновение его тёплое облако коснулось лица княжича, и капли растаявшего инея блеснули на бороде.

Владимир смотрел на Киру пристально, не мигая, взгляд его был хмурым, но усталым, будто он искал в ней ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Время тянулось, растягивалось в этой глухой полутьме, пока он наконец не отвёл глаза вниз.

Его взгляд упал на бинт, который Кира держала в руках — белый, чистый, едва ли не светящийся на фоне закопчённых ладоней. Края бинта подрагивали от жара, пар клубился, вырисовываясь тонкой дымкой над горячей тканью.

— Это всё, чего ты добилась? — спросил Владимир. — Чтобы я не мог тебя убить?

— Нет. Чтобы ты понял, что не можешь, — ответила она.

Он не ответил. Сжал кулак, разжал, повернулся к двери.

— Завтра я велю вынести всех мёртвых, — сказал княжич.

— Тогда вынесут и живых, — ответила Кира.

Владимир обернулся.

— Ты угрожаешь? — спросил он.

— Предупреждаю, — ответила она.

Княжич замолчал, глядя в её лицо.

— Знаешь, — сказал Владимир глухо. — Никто со мной так не говорил.

— Теперь говорю, — ответила Кира.

Владимир едва заметно кивнул, как будто соглашаясь с чем-то невысказанным, и ещё несколько долгих мгновений стоял, не решаясь отойти от двери. Его силуэт — высокий, угловатый, с накинутым на плечи тяжёлым плащом — отбрасывал по полу широкую, неясную тень, которая жила своей жизнью, то вытягиваясь к очагу, то исчезая в прихожей.

Он медленно вышел, ступая так, что доски не скрипнули, а холодный воздух, ворвавшийся в избу, быстро схлынул, оставив после себя только пряный запах снега и дороги. Кира долго смотрела вслед, пока тень от его плаща не растворилась за порогом, будто её и не было.

Дверь закрылась неожиданно мягко, почти бесшумно, оставив после себя лёгкую дрожь в стенах. Огонёк в очаге колыхнулся, на миг потух, но затем вновь вспыхнул, озаряя уголки избы неровным, тёплым светом.

Кира молча вздохнула, пальцы дрожали, когда она опустила бинт обратно в воду. Пар сразу пошёл вверх — струйкой, осторожной, упрямой, будто возвращался к жизни вместе с каждым её движением.

— Ещё одного, — сказала она устало. — Пока не рассвело.

Из угла раздался хриплый голос.

— Он тебя не убил?

— Нет, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Не знает как, — ответила она.

Котёл зашипел на углях — не сразу, а будто нехотя, затягивая звук, словно старик, что жалуется на боль в костях. Сначала это было лишь тихое потрескивание, потом тонкая нить пара заиграла у края крышки, разрастаясь, пока всё пространство у очага не наполнилось влажным, пряным туманом.

Металл отдавал глухой дрожью, и тёплая влага поползла по стенам, впитываясь в щели между бревнами. Кира присела ближе, вытянула пальцы к горячему боку котла — кожа мгновенно стала сырой, а на щеках выступил пот.

Всё вокруг вновь замерло в ожидании, только этот звук, настойчивый и ровный, разрывал тишину, напоминая: здесь кипит жизнь, несмотря на холод, снег и чужие тени за дверью.

Глава 26. Ночные бересты

Кира лежала, свернувшись на боку, лицом к стене, стараясь не двигаться. Щека упиралась в жёсткую доску, пахнущую старым дымом и пылью, а от пола поднималась ледяная сырость, пробирающая до костей. Солома под боком кололась остро, прилипала к коже, и каждое движение отзывалось тупой болью под рёбрами. Одеяло сползло, оголив плечо, и она судорожно натянула его обратно, зарылась лицом в тёмную ткань.

Сквозь щели в полу доносились приглушённые звуки — где-то наверху кто-то громко ругался, голоса разлетались по ступеням, обрывались смехом, и тут же всё стихло. Хлопнула дверь, будто отрезала последние остатки жизни в доме.

На несколько секунд повисла абсолютная тишина — только её дыхание да слабое шуршание соломы. Потом снизу, со стороны лестницы, послышались шаги. Сначала двое — быстрые, спотыкающиеся, кто-то тяжело шаркал сапогами по дощатому полу. Потом один — размеренный, глухой, будто топтал землю всей тяжестью тела. Шаги остановились прямо над лестницей, тяжёлое дыхание прорвалось сквозь тишину. Доска где-то внизу протяжно скрипнула, будто под ней шевельнулось что-то живое в темноте.

— Спит, — сказал кто-то шёпотом.

— Не спит она, — ответил другой. — Она и днём не спит. Глаза как у кошки.

— Слышит? — спросил первый.

— Да плевать, — бросил второй.

Оба наверху затихли, и дом словно сжался, прислушиваясь к этой паузе. Кира осторожно подтянула колени к груди, обхватила их руками, спрятала подбородок между коленями, стараясь не шевелиться и не выдать дыханием своего присутствия. Сердце билось тяжело, глухо, будто в подвале.

Время тянулось вязко, в сумраке шевелились только тени. Прошло несколько долгих минут — холод пробирался всё глубже, солома под ребром казалась ледяной.

Вдруг снизу раздались новые шаги. Они звучали иначе: тяжёлые, уверенные, в каждом — выверенный ритм и чужая сила. Это были не дружинники — не было в них торопливой грубости, шума, с которым те обычно сыпались по лестнице, спотыкаясь и смеясь. Эти шаги были одиночными, властными.

Она сразу узнала этот ритм, этот неспешный, неотвратимый звук: он был знаком ей до боли, до мурашек на затылке.

— Отворяй, — глухо сказал голос за дверью.

Стража что-то пробормотала. Засов звякнул. Дверь открылась.

— Где она? — спросил Владимир.

— Там, княжич. Спит вроде, — ответил кто-то.

— Уйди, — приказал он.

Кира застыла, не смея даже вдохнуть глубоко. В избе раздался тяжёлый, глухой звук — дверь медленно, с усилием закрылась за княжичем, будто сама не хотела впускать холод снаружи. За этой дверью повисла тишина, густая, прерывистая, как дыхание во сне.

Шагов не было слышно. Владимир не подошёл сразу — задержался у входа, долго стоял неподвижно, и только его тень колыхалась на стене, когда слабый свет от лучины в углу дрожал, бросая пляшущие отблески. В этом молчании время как будто застывало, воздух становился плотнее, а каждая трещинка на стене становилась отчётливей.

Потом княжич медленно шагнул вперёд, сапог скрипнул по половице, и в комнате стало теснее, будто вместе с ним в избу вошла целая ночь.

— Ты не спишь, — сказал он из темноты.

Кира молчала, отвернувшись к стене.

— Я слышу, как ты дышишь, — добавил Владимир.

— Что тебе надо? — тихо спросила она, не поворачивая головы.

— Хотел посмотреть, где ты живёшь, — ответил княжич.

— Уже видел. Теперь уходи, — сказала Кира.

Он помолчал, прислушался.

— Здесь сыро, — заметил Владимир.

— Знаю, — ответила она.

— Почему не сказала? — спросил он.

— Кому говорить? — уточнила Кира.

— Мне, — сказал княжич.

— А зачем? Чтобы ты решил меня куда-то переселить? — спросила она.

— Я мог бы, — ответил Владимир.

— Не нужно. Мне и тут достаточно, — сказала она.

Княжич подошёл ближе, шаги его были медленными, размеренными, как у человека, знающего свою власть над этим пространством. Тяжёлый сапог ткнулся в край соломы, и под ним половица коротко, зло взвизгнула. Он сел на лавку, и та, поддавшись его весу, громко скрипнула, жалобно откликнулась всей старой древесиной, будто вздохнула в темноте.

Свет от лучины упал на лицо Владимира — обнажил упрямую линию рта, резкие тени под глазами, сероватую щетину. Пальцы медленно легли на колено, дрогнули, словно замёрзли на морозе. Княжич не говорил ни слова, только молча смотрел на неё, взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, как ледяная вода ранней весной.

— Ты думаешь, я пришёл угрожать? — спросил он глухо, почти обиженно.

— Я не думаю, — коротко бросила Кира.

— Тогда что? — уточнил Владимир.

— Думаю, ты тоже не спишь. Как и я, — ответила она.

Он смотрел на её плечо, укрытое старой овчиной, задержал взгляд.

— Холодно? — спросил княжич.

— Нет, — ответила Кира.

— Врёшь, — сказал он.

— Да, — призналась она.

Владимир шумно выдохнул, сжал пальцы на колене.

— Они опять умерли, — сказал княжич, не глядя ей в лицо.

— Я знаю, — ответила Кира.

— Ты знала, что умрут? — спросил он.

— Да, — сказала она.

— И всё равно не остановилась, — заметил Владимир.

— Если бы остановилась, умерли бы раньше, — ответила она.

Княжич потёр лоб ладонью.

— Все против меня теперь шепчут, — сказал он глухо, будто сам себе. — Говорят, я сглазил дружину.

— Говорят — значит живы, — ответила Кира спокойно.

— Не шути, — сказал Владимир.

— Я не шучу, — ответила она.

Он подался вперёд, положил локти на колени, опустил голову, словно хотел заглянуть ей в лицо.

— Сколько ты так продержишься? — спросил княжич негромко. — Ночами ползаешь по избам, лечишь, прячешься. Думаешь, я не вижу?

— Думаю, тебе всё равно, — ответила Кира.

— Не всё равно, — сказал он после короткой паузы.

— Поздно, — ответила она.

— Почему? — спросил Владимир.

— Потому что я уже не твоя, — сказала Кира.

Княжич молчал, сидел неподвижно, будто и не дышал вовсе. В тишине слышно было, как за стеной где-то капала вода, как по полу ползёт сквозняк, как лучина потрескивает в углу, бросая по стене дрожащие тени. Его пальцы сжимали край лавки, суставы побелели.

— Никогда и не была, — тихо сказал Владимир, глядя куда-то в пол.

— Тогда зачем пришёл? — спросила она, голос был ровный, без укора, просто вопрос.

— Хотел понять, — ответил княжич.

— Что? — уточнила Кира.

— Как ты всё ещё стоишь, — сказал он, подняв глаза и задержавшись на ней.

— Потому что никто другой не встанет, — ответила она спокойно, почти устало.

Владимир кивнул, губы чуть дрогнули.

— Упрямая, — сказал он.

— Уставшая, — ответила Кира.

— Сколько тебе лет? — спросил княжич.

— Семнадцать, — ответила она.

— А говоришь, будто старая, — заметил Владимир.

— Так выходит, — сказала Кира, не отводя взгляда.

Он поднял взгляд на потолок, где капала вода.

— Здесь нельзя спать, — сказал княжич.

— Я сплю, — ответила она.

— Не можешь, — возразил Владимир.

— Могу, — сказала Кира.

— Лжёшь, — сказал он.

— Может быть, — ответила она.

Княжич посмотрел на неё снова.

— Уйдёшь отсюда когда-нибудь? — спросил он.

— Нет, — ответила Кира.

— Почему? — уточнил Владимир.

— Потому что некому будет остаться, — сказала она.

Он усмехнулся коротко.

— Все умирают, а ты останешься, — сказал княжич.

— Значит, так нужно, — ответила Кира.

— Тебе не страшно? — спросил он.

— Сейчас — нет, — ответила она.

— А раньше? — уточнил Владимир.

— Раньше было, — сказала Кира.

— Когда? — спросил он.

— Когда ещё надеялась, — ответила она.

Владимир долго сидел, не поднимая головы, взгляд его упирался в землю, в затоптанные доски под ногами, в чёрные полосы от сапог. Тени от огня ползали по полу, и время тянулось бесконечно, будто ночь за окном никогда не закончится.

Наконец княжич заговорил, голос его был низким, глухим, как будто слова давались с трудом.

— Я прикажу переселить тебя, — сказал он.

— Не надо, — ответила Кира.

— Почему? — спросил Владимир.

— Если переселишь, все поймут, что я тебе нужна, — ответила она.

Он нахмурился.

— А ты не нужна? — спросил княжич.

— Я лекарь. Не больше, — сказала Кира.

— Не верю, — ответил Владимир.

— Не надо, — сказала она.

— Всё время говоришь, что не надо, — заметил он.

— Потому что это правда, — ответила Кира.

Княжич встал.

— Хочешь, чтоб я ушёл? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Владимир пошёл к двери, но остановился.

— Если бы я тогда не запретил кипятить воду, — начал он.

— Поздно, — перебила Кира.

— Я знаю, — сказал княжич.

Он помолчал, потом тихо спросил:

— Ты ненавидишь меня?

— Нет, — ответила она.

— Почему? — уточнил Владимир.

— На это тоже силы нужны, — сказала Кира.

— Завтра будет совет, — сказал он. — Решат, что делать с больными.

— Пусть решают, — ответила она.

— И если решат сжечь избу? — спросил княжич.

— Тогда сожгут, — сказала Кира.

Владимир стоял секунду, потом сказал почти шёпотом:

— Не дай им умереть сегодня. Хоть этой ночью.

— Постараюсь, — ответила она.

Дверь за княжичем захлопнулась, отразившись тяжёлым эхом по всей избе. Его шаги гулко раздались на лестнице, сперва ближе, потом всё дальше, всё глуше — ступени глухо скрипели под тяжестью, пока не стихли совсем, растворившись в темноте верхнего этажа.

Кира осталась одна. Тишина вновь заняла всё пространство, затянула углы вязкой паутиной. В избе стало слышно, как в щели потолка капает вода — по одной, по две капли, размеренно, будто кто-то считает время. Запах дыма, впитавшийся в стены, смешивался с пряной горечью старой овчины, доносился откуда-то с лавки, от сброшенного в углу полушубка.

Она медленно перевернулась на спину, устало вытянулась, глядя в потолок, где между закопчёнными балками гуляли тени от умирающей лучины. Сыпались капли, падали в тёмные лужицы на полу, и каждая из них отзывалась лёгким, невесомым звоном.

— Постараюсь, — повторила Кира тихо. — Только бы дожить до утра.

Она сидела, скрючившись на низком, сбитом тюфяке, притянув колени к груди так, что подбородок почти касался острого, твёрдого колена. Плечи съёжились, спина усталая, волосы прилипли к вискам. В избе царил полумрак: лучина давно догорела, оставив на воздухе только тёплый, медовый запах и слабое, угасающее свечение на обуглённом, ещё чуть дымящемся конце.

От печи едва тянуло жаром — слабым, с кисловатым привкусом золы и угольной пыли. В уголке у лавки лежали в беспорядке черепки битой глины, щепки, корки чёрствого хлеба. Кира медленно опустила руку вниз, провела по полу, нащупала что-то шероховатое — тонкий свёрнутый клочок бересты, жёлтый, местами прозрачный, как старая, изношенная кожа. Осторожно, будто опасаясь его спугнуть, она вытянула бересту из-под мусора, раскрыла на коленях, всматриваясь в тусклые знаки на её поверхности.

— Ну, давай, — сказала она тихо, сама себе. — Давай, пока свет есть.

Кира нащупала под тюфяком кусочек угля — маленький, обломанный, с острым краем. На кончиках пальцев сразу остался серый, пыльный налёт, въелся в кожу, забился под ногти. Она задержала дыхание, прижала бересту к колену, долго смотрела на пустую поверхность, будто не могла вспомнить, зачем взялась за это дело, для кого, для чего нужны сейчас эти слова.

Несколько секунд прошли в тягучей тишине. Потом, выдохнув, она наконец провела первой линией по шероховатой коре. Буквы выходили неровными, неуверенными: одна цеплялась за другую, сползали вбок, путались, как спутанные корни под землёй. Рука дрожала от холода и усталости, но Кира не останавливалась — слова медленно рождались на старой бересте, чернели свежими штрихами в жёлтом свете угасающего очага.

— День, — шепнула она. — Какой сегодня день?

Кира замолчала, глядя на бересту, словно на зеркало, где отражалось не прошлое — она сама, до последней трещины. Губы беззвучно шевелились, счёт сбился где-то на середине, мысли путались, дни тянулись, как одна и та же петля.

— Пусть будет двести сорок седьмой, — выдохнула она наконец, устало, с хрипотцой. — Какая, к чёрту, разница.

Береста чуть дрожала в её пальцах, когда Кира начала писать. Острым обугленным кончиком дерева она выводила буквы неуверенно, криво, с нажимом, будто каждая царапина — это боль, а не слово: «День 247. Всё повторяется. Он думает, я молчу, потому что боюсь. А я просто устала говорить. Гной снова пошёл. Сказала — не верят. Лечу — прячусь. Плачу — шепчу, чтобы не услышали. Смешно».

Она остановилась на последнем слове, рука соскользнула. Несколько секунд Кира сидела неподвижно, потом медленно сжала кулак, так крепко, что костяшки побелели, а береста хрустнула в ладони.

— Смешно, да, — сказала она в пространство. — Вот и всё.

Из-под лестницы скрипнуло. Голос — тихий, мальчишеский.

— Ты с кем говоришь? — спросил он.

Кира вздрогнула.

— Тише. Ты что здесь делаешь? — спросила она.

— Я воду носил, думал, ушли уже, — ответил мальчишка.

— Все ушли. А ты — нет, — сказала она.

— Хотел спросить, ты правду пишешь? — спросил он.

Кира приподнялась.

— Что? — переспросила она.

— На этой коре. Я видел. Там чёрное, как знаки, — сказал он.

— Не твоё дело, — ответила она.

— Не ругайся. Я никому. Просто интересно, — сказал мальчишка.

— Зачем тебе? — спросила Кира.

— А вдруг там что-то про нас. Про дружину, — ответил он.

— Нет, — тихо сказала она. — Не про вас. Про меня.

— А что там? — спросил он.

— Ничего, — ответила Кира.

— Но ты ведь пишешь каждую ночь, — сказал мальчишка.

— Не каждую, — возразила она.

— Врёшь, — протянул он, и в голосе прозвучала жалкая попытка шутки. — Я слышу, как скрипит.

— Скрипит? — переспросила Кира.

— Уголь. Когда пишешь, — пояснил он.

Она села ровнее.

— Ты следишь за мной? — спросила Кира.

— Нет, — зашептал он быстро. — Просто тут тесно, всё слышно.

— И что ты слышишь? — спросила она.

— Ну, ты плачешь. Иногда, — ответил мальчишка.

Кира посмотрела на него в темноте.

— А ты что, считаешь? — спросила она.

— Нет, просто странно. Ты же сильная, — сказал он.

— А кто тебе сказал, что сильная не плачет? — ответила Кира.

Он замолчал.

— Можно глянуть? — спросил мальчишка.

— Что глянуть? — уточнила она.

— Что ты пишешь, — сказал он.

— Нельзя, — ответила Кира.

— Почему? — спросил он.

— Потому что не поймёшь, — сказала она.

— Ну, попробую, — предложил мальчишка.

— Это не для тебя, — ответила Кира.

— Для кого тогда? — спросил он.

Она слабо усмехнулась.

— Для никого, — сказала Кира.

Мальчишка тихо шевельнулся, уселся у двери.

— А если ты умрёшь, — сказал он после паузы, — то кто узнает, что ты писала?

— Никто, — ответила она.

— Жалко, — сказал он.

— Ничего жалкого, — ответила Кира.

— Всё равно жалко, — настаивал мальчишка.

Она вздохнула и отложила уголь.

— Как тебя зовут? — спросила Кира.

— Трофим, — ответил он.

— Ну, Трофим, — сказала она устало, — иди спать.

— А ты? — спросил он.

— Я потом, — ответила Кира.

— А если княжич войдёт? — спросил Трофим.

— Пусть входит, — сказала она.

Он помолчал.

— Ты его боишься? — спросил мальчишка.

— Иногда, — ответила Кира.

— А сейчас? — уточнил он.

— Нет. Сейчас — нет, — сказала она.

— Почему? — спросил Трофим.

— Потому что устала, — ответила Кира.

Он встал, переминался на месте.

— Я тебе воды принёс, — сказал Трофим вдруг. — Там, в кувшине. Тёплая ещё.

— Спасибо, — ответила она.

Мальчишка кивнул, уже у двери.

— Можно, если ты умрёшь, я возьму эту кору? — спросил он.

— Возьми, — сказала Кира.

— Обещаешь? — спросил Трофим.

— Обещаю, — ответила она.

Он вышел, не обернувшись. Дверь за ним захлопнулась туго, с коротким дрожащим звуком, словно дом сам хотел его удержать — и не смог.

Кира осталась одна. Воздух стал плотнее, глуше, будто сама изба слушала её дыхание. Лучины уже не было, только багровое свечение от углей, которое медленно гасло в печи.

Она посмотрела на бересту — нацарапанные слова казались чужими, будто их писала другая, та, что ещё верила, что из этого можно выйти. Дрожащей рукой Кира дописала ниже, мелко, торопливо, стараясь не задумываться: «День 247. Говорила с мальчишкой. Ему кажется, что я сильная. Пусть. Главное — чтоб кто-то думал, что я ещё человек».

Она положила кусочек угля рядом, провела пальцем по свежим буквам. На коже остался чёрный след — неровный, как ожог.

— Ещё немного, — шепнула Кира, выдыхая слова прямо в ладонь. — Пока рука не устанет.

Она снова наклонилась и писала, уже не разбирая, где заканчивается мысль и начинается бессилие: «Хочу просто выспаться без страха. Без стука в дверь. Без запаха крови. Хочу, чтобы утро было настоящим, а не ещё одним днём в аду».

Береста тихо хрустнула в её руках, края свернулись внутрь, будто пытались укрыть эти слова от чужих глаз. Кира прижала её к груди, осторожно, как письмо, которое не дойдёт никуда, но всё же нужно кому-то отдать — хоть воздуху, хоть тишине.

Сверху раздались шаги. Ровные, тяжёлые, знакомые. Владимир проходил по лестнице — медленно, будто взвешивая каждый шаг, проверяя, жива ли она там, внизу, за стеной и молчанием.

Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался звук, но смех всё равно прошёл сквозь пальцы — тихий, нервный, почти беззвучный.

— Да, — прошептала она, выдыхая, будто признание. — Жива. Пока что.

Глава 27. Кто ты такая?!

Он стоял в дверях, растрёпанный, будто только что вырвался из драки. На нём болталась рубаха — не по размеру, один плечевой шов уже сполз, подол весь в грязи, в засохших пятнах, местами даже с рваными нитями по краям. Плечи были расправлены, как у человека, привыкшего держать себя прямо, но в каждом движении сквозила опустошённость, усталость, налитая в глаза тяжелой кровью, застывшей в уголках тёмными, почти чёрными прожилками. В лице запеклась безысходность — заметная в чуть опущенных уголках рта, в полосках сухой грязи на скулах, в тусклом свете глаз.

Несколько секунд он только смотрел на неё, ни шагу не сделав, будто застрял на пороге между тем, что было, и тем, что могло бы быть. Его взгляд был мучительно цепким, он не сводил глаз с Киры, как будто внутри у него шёл спор — подойти, закричать, отступить, плюнуть, а может, и просто остаться, как есть, в этой промёрзшей тени дверного косяка.

Кира стояла у тазика, вся как натянутая струна, с мокрым бинтом в дрожащих, покрасневших руках. Она не отводила взгляда, смотрела ему прямо в лицо — с вызовом или усталой покорностью, сама уже не понимала. Сердце упрямо стучало где‑то в горле, каждый его удар будто отдавался в ладонях, и казалось, что этот звук слышен даже ему, там, у самого порога. Но она не спрятала руки, не опустила глаза, только стояла и ждала, что будет дальше, потому что ничего другого уже не осталось.

— Опять, — прохрипел он, и этот хрип был хуже крика, — опять ты. Опять ты делаешь, что хочешь. Как будто я тут никто.

— Я не делаю что хочу, — спокойно, почти шёпотом, не оборачиваясь. — Я делаю, что надо.

— Кому надо? Мне надо? — он шагнул вперёд, губы искривились. — Ты вообще про меня думаешь? Или только про свои бинты, про свои травы? Я говорю — не трогать, не лечить! Пусть земля берёт своё, пусть идёт как велено, а ты — опять! Опять против меня!

Кира подняла глаза. Во взгляде не было страха, только решимость.

— Люди умирают. Ты хочешь, чтобы они умирали. Я — нет.

— Не смей… — он резко двинулся вперёд, дверь гулко врезалась в стену. — Не смей со мной так разговаривать! Я… я княжич, слышишь?! Всё здесь моё!

— Всё твоё, — повторила она медленно, опуская бинт в таз. — Только люди не твои. Люди сами себе.

Он замер, тяжело дышал, тени прыгали по стенам от дрожащей лучины. В тесной каморке несколько секунд было слышно только, как оба ловят воздух, будто им не хватает места.

Потом он заговорил, почти шёпотом, и от этого голос стал опасным, режущим:

— Ты что, думаешь, ты умнее меня? Думаешь, я не вижу? Всё время — против! Всё отдаёшь, всё выбрасываешь: гривна, шкурка, перстень, кубок — всё не так! Как с камнем разговариваю!

— Ты не даёшь, — так же тихо, не отводя взгляда, — ты покупаешь. А я не продаюсь.

Он коротко, зло засмеялся, в этом смехе слышалась злость, почти ненависть:

— Не продаёшься? Кто ты такая вообще? Кто дал тебе право?

Она выдержала долгую паузу, не отводя глаз, потом медленно подняла голову, встретила его взгляд прямо, твёрдо, будто в этот момент решала не только за себя, но за весь этот мёрзлый, глухой мир.

— Никто, — сказала она тихо. — Я себе даю право. Потому что если не я, то никто.

Он сжал кулаки так, что суставы побелели, пальцы дрожали — злился, не знал, куда деть эту злость.

— Ты думаешь, если твои бинты кого-то спасут, ты — главная? Думаешь, без тебя никто не выживет? Да я без тебя… да мне достаточно слова сказать — и…

— Скажи, — перебила она, не дрогнув, — скажи своё слово. Прикажи. Убей меня, выгони. Только не требуй, чтобы я предала себя. Я не могу.

— Ты издеваешься?! — голос сорвался, стал хриплым, почти детским от обиды. Он шагнул ближе, наклонился, дыхание горячо ударило ей в лицо. — Ты смеёшься надо мной?! Я ради тебя… ради тебя половину дружины простил, ради тебя с братьями дрался! А ты? Ты мне кто вообще?! Ты даже не… ты даже не…

— Я никто, — перебила она быстро, глухо. — Никто. Здесь. И нигде. Но ты почему-то снова пришёл ко мне, а не к грекам, не к волхвам, не к своим женщинам. Пришёл сюда. Потому что знаешь — у меня есть то, что тебе не купить.

Он задышал чаще, глаза метались по комнате, искали, за что зацепиться, будто в каждой трещине хотел найти ответ.

— Я… я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты мне. Я ночью думаю — выкинуть тебя, забыть, и всё. А потом…

Он оборвал себя, шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и тяжело сел на лавку, согнувшись, будто в нём погас последний огонь.

— Почему ты не ломаешься? — голос его дрогнул, будто этот вопрос был тяжелее всех обвинений. — Другие ломались. Все. Ты — нет. Почему?

Кира устало опустилась рядом с ним, не слишком близко, но так, чтобы он мог дотянуться до её руки, если бы захотел. Села, опёрлась спиной о холодную стену, зажала ладонями колени.

— Потому что я уже сломалась, — сказала она глухо, почти беззвучно. — Давно. Просто ты этого не видишь.

— Не ври, — он едва слышно бросил, взгляд не поднимая. — Не ври мне. Я вижу. Ты только крепче стала. Всё время только крепче…

— Это не сила, — ответила она, устало уставившись в угол, где коптились стены. — Это остатки. То, что не добили.

Пауза легла тяжёлая, долгие секунды он смотрел на стену, потом на неё, дышал тяжело, хрипло, будто каждый вдох отдавался болью.

— Я тебя ненавижу, — выдохнул он вдруг. — Знаешь?

— Да, — кивнула она спокойно.

— Ненавижу за то, что без тебя хуже. За то, что я слабее.

— Я знаю.

— Я княжич. Я не могу быть слабым. Я не имею права.

— Ты имеешь право быть человеком, — сказала Кира тихо, не глядя на него.

Он повернулся к ней резко, черты лица скрылись в глубокой тени, только глаза блеснули на миг, мокрые от напряжения или просто от усталости.

— Не учи меня жить. Не учи меня, слышишь? — голос его дрожал, будто в нём мешались страх и злость.

— Я не учу, — тихо, спокойно, не отводя взгляда. — Я просто живу.

Снова повисла тишина, вязкая, давящая. За стеной поскрипел снег, мимо, по двору, прошла стража — короткий цокот сапог, кто-то кашлянул в темноте, всё сразу стихло.

— Ты могла бы… — начал он, не глядя на неё, потом замялся, махнул рукой: — Ладно.

Он всё ещё стоял у двери, пол-оборота, плечи опущены, голова низко наклонена — будто бы каждый мускул рвался прочь, а что-то тянуло обратно, не пускало, держало в холодном, липком ожидании. Он сделал шаг к ней — резкий, почти грубый, и воздух в каморке стал плотнее, тяжелее, будто между ними заискрило.

— Я… — он запнулся, сжал кулаки, — ты… Я ведь тебя… не понимаю.

Смотрел на неё остро, пронзительно, так, как не смотрел ни на одну из своих женщин — в его взгляде было и недоверие, и испуг, и боль, и что-то такое, что не оставляло в душе ни капли покоя. Будто Кира не просто чужая, а опасная — настолько, что хочется отойти, но ноги не слушаются.

— Ты молчишь… Почему ты молчишь? — вдруг взорвался он, шагнул вперёд, сжал её за плечи, пальцы жёстко врезались в кожу. — Говори! Говори, что ты за человек! Я спрашиваю!

Он тряс её, стены вокруг заскрипели, старая лучина в печи сорвалась с крючка, чуть не погасла, забилась в пепле. Кира не вырывалась, только смотрела ему в глаза — взглядом чуть выше, чем он привык, ни ужаса, ни просьбы, только твёрдая, почти пустая усталость.

— Скажи мне! — выкрикнул он, голос срывался, стал хриплым. — Скажи, кто ты! Волхв? Ведьма? Шпионка? Бес? Я тебя не понимаю, слышишь? Не понимаю, откуда у тебя эта сила!

Он сжал её крепче, до боли, до хруста — так, что на плечах остались белые пятна от его пальцев.

— Тебя не сломать… — он сипел, голос срывался, будто его собственные слова резали горло. — Ты не кричишь… Ты не плачешь… Как ты это делаешь? Что ты за тварь такая?!

Он схватил её снова, уткнулся лбом в её лоб, горячий, тяжёлый, злой. Дыхание его било в лицо, пахло потом, дымом, кровью и вином. Плечи ходили ходуном — будто он сдерживал рёв, который не мог вырваться наружу.

— Я тебе всё дал, всё, что мог! — выдохнул он, глотая воздух. — Гривну — ты выбросила! Шкуру — отдала! Перстень — спрятала! Кубок разбила! Даже слово моё — тебе не нужно! Никому не нужно! Никому… — голос оборвался, сорвался на хрип. — Зачем ты такая, а? Кому ты здесь нужна, кроме меня? Скажи! Кому?!

Она молчала. Только чуть дрогнули брови, будто от сквозняка. Глаза её оставались неподвижными, прямыми, и это молчание било сильнее крика.

— Скажи хоть что-нибудь! — он уже не кричал, а выл, как зверь, захлёбываясь собственной обидой. — Мне хоть раз соврали бы, испугались бы, в ноги упали, закричали! А ты… ты ничего! Как стена!

Он встряхнул её — раз, другой, сильнее. Кира не шелохнулась, будто её тело перестало слушаться, или наоборот — подчинилось до последней жилки.

— Ты слышишь меня? Слышишь? — он хрипел, слова срывались, путались. — Я могу тебя убить! Могу выдать! Могу бросить волхвам! Могу… — дыхание сбилось, он осёкся, — ну скажи хоть что-нибудь. Ну… хоть слово. Почему ты не моя? Почему не получается, как с другими?

Он тряс её снова, уже не в ярости, а в отчаянии. В глазах стоял блеск, и это был не гнев, а безысходность.

— Тебе не страшно? — прохрипел он, глядя прямо в неё. — Совсем не страшно, да?

И только тогда в её взгляде мелькнуло — не страх, нет, а что-то холоднее, острее — жалость. Та, от которой становится невыносимо жить.

Она выдохнула, тихо, с надрывом:

— Страшно. Всегда страшно. Но я не твоя.

— Чёрт! — выдохнул он, отшатнулся, бросил её, шагнул назад, сжав кулаки так, что хрустнули суставы. — Я убью тебя когда-нибудь. Клянусь, убью. Или себя.

Кира медленно опустилась на корточки, не отрывая от него взгляда. В её глазах не было ни злобы, ни вызова — только усталость, такая глубокая, что даже огонь в очаге казался рядом с ней живым и беспомощным.

— Ты меня уже убил, — тихо сказала она, с трудом переводя дыхание. — Всё, что осталось — моё. И ты это не отнимешь.

Он закрыл лицо руками, пальцы дрожали, плечи сотрясались то ли от подавленных рыданий, то ли от внутреннего взрыва, для которого не хватило сил. Тяжёлое, ломкое дыхание отражалось в каждой доске, будто всё пространство избы эхом отзывалось его беспомощностью.

— Зачем ты… зачем, зачем ты так… — он захлебнулся словами, словно они были слишком горькими. — Ты зачем… зачем меня таким сделал…

Кира смотрела на него в молчании. Внутри она ясно слышала: «Он не знает, кто он сам».

Повисла долгая пауза. Сверху едва слышно заскрипела лестница, кто-то прошёл босыми ногами по доскам. Внизу — только тишина, только их разное, тяжёлое дыхание.

Владимир медленно опустил руки, шагнул к ней ближе, сел рядом у стены, почти вплотную. Плечи их едва коснулись, тепло от него смешалось с её собственным.

— Всё… Всё, — выдохнул он, голос дрогнул. — Я не знаю, что с тобой делать.

— Ничего, — сказала она просто. — Просто уйди.

— Не могу. Не умею.

— Значит, будем так, — выдохнула она устало, сжав пальцы на коленях.

Он поднял голову, задержал взгляд на двери, будто там был выход, которого не найти.

— Всё равно придёшь опять, да? — спросил он устало, почти неуверенно.

— Всё равно приду, — просто ответила она.

Он помолчал, задумался, в голосе прозвучала отчаянная, почти детская надежда:

— Сломаешься когда-нибудь?

— Нет, — спокойно, почти нежно, будто отвечала на детский вопрос.

Снова тишина. Оба замолчали, только тяжёлое, слипшееся дыхание заполнило каморку, будто вода затопила ямку в снегу.

«Никто не победил», — подумала Кира, вглядываясь в темноту, где стены растворялись в полночном воздухе.

Тишина сделалась такой, что можно было расслышать, как внизу за бочкой медленно шаркает мышь, как сквозняк осторожно вздыхает в щелях, а за дверью изредка раздаётся ленивое шарканье стражи по снежному двору. Кира стояла у стены, не касаясь руками синяков на плечах — просто глядела в пустоту. Владимир рядом дышал тяжело, срывающимся, разбитым вдохом, будто кто‑то избил его до дрожи, хотя на самом деле всё было иначе.

Он ещё пытался что-то сказать: губы шевелились, едва заметно, несколько раз приоткрывал рот, но голос так и не вышел наружу. Потом снова сжал зубы, щёлкнул ими, опустил голову.

— Ты… — начал он, но оборвал себя на полуслове. Вздохнул тяжело, в никуда: — Знаешь… знаешь, ты сводишь меня с ума. Я… я не понимаю, как… почему всё так. Не понимаю.

Он смотрел на неё — теперь уже не с яростью, а с тоской, с той пустотой в глазах, которую человек видит только в зеркале, когда себя не узнаёт.

— Ты хоть… хоть раз… могла бы… — запнулся, комкая слова, — ну, я не знаю… — махнул рукой, раздражённо, беспомощно. — Крикни на меня, плюнь мне в лицо, скажи, что я мразь, что ненавидишь. Сделай что-нибудь! Сделай, чтобы мне легче стало!

Кира не шелохнулась. Плечи едва вздрогнули — новый спазм боли прошёл по телу, но она даже не поморщилась.

— Я ничего не буду делать, — тихо, спокойно, будто между ними вовсе не было этой бури. — Всё, что могла, я уже сделала.

— Нет, — перебил он, вдруг резко, — нет, ты не делала! Ты только молчишь! Это хуже всего, понимаешь? — голос срывался, взвился в крик, но тут же сник, как будто он сам себя обрезал.

— Хуже для тебя, — просто сказала Кира, глядя в пол.

— Да для кого ещё? — зло, отчаянно. — Все остальные хотя бы боятся… хотя бы лгут. А ты… Тебе всё равно, да? Всё равно?!

Он шагнул к двери, спиной, не глядя, а потом вдруг остановился и обернулся — нерешительно, впервые за всю ночь, будто сам не верил, что ищет в её глазах хотя бы тень ответа.

— Ты не хочешь… ты не хочешь быть здесь, да? — спросил он вдруг, и в голосе прозвучало что-то обыденное, почти жалкое.

— Хочу уйти, — призналась она. — Но не уйду. И не потому что ты держишь.

— А почему? — голос его едва слышно дрогнул, почти шёпотом.

Кира опустила взгляд в пол, медленно выдохнула, с трудом подбирая слова.

— Потому что меня здесь держит только то, что я не твоя. И не их. Пока могу быть собой — останусь.

Он качнулся вперёд, шагнул, будто хотел подойти, но остановился, застыв в двух шагах.

— А если завтра… если скажу, что всё, — можешь идти, — уйдёшь?

Она медленно подняла глаза:

— А ты отпустишь?

— Не знаю, — коротко, глухо, устало. — Не знаю.

— Тогда не спрашивай.

Он посмотрел на неё ещё раз — долго, тяжело, будто искал в её лице хоть намёк на сожаление. Вдруг в голосе прорезался испуг, тонкая, едва заметная трещина:

— Ты не человек, Кира. Ты стена. Ты… как сталь.

— Нет, — просто сказала она, — просто я очень устала.

Опять повисла тишина. Он стоял у двери, будто не мог решить, уйти или остаться, потом медленно шагнул к двери, не оборачиваясь, исчезая в сумраке.

— Мне нельзя тебя сломать… — пробормотал он себе под нос, устало, почти растерянно. — А без этого ты не моя.

Кира не ответила. Только взгляд её остался на месте, неподвижный, тусклый, как отблеск от углей.

Он стоял ещё мгновение, будто чего-то ждал — слова, движения, хотя бы вздоха. Но не получил ничего. Потом тихо повернулся, шагнул к двери и прикрыл её — осторожно, слишком осторожно, словно боялся разбудить саму ночь этим сухим щелчком.

Тишина расползлась по стенам, и только сквозняк прошёлся тонкой струёй по полу.

«Теперь он будет искать другой путь», — подумала Кира.

Мысль была не о нём — просто сухое осознание, холодное, как вода из колодца зимой. Ничего внутри не шевельнулось — ни злости, ни жалости, ни того лёгкого страха, что раньше неизменно следовал за его шагами. Только усталость — вязкая, глухая, бесцветная. Та, после которой уже не ждёшь, не надеешься, не прячешься. Будто изнутри вынесли последнюю дощечку, за которой ещё можно было укрыться от боли.

Где-то за стеной раздался смех — короткий, чужой, словно случайно прорвавшийся в этот мёртвый воздух. Затем кашель, глухой, в полсилы, и снова тишина.

Всё стихло. Каморка, крошечная и тесная, будто поглотила сама себя. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый. Кира сидела, слушая собственное сердце — оно билось громко, неправильно, будто чужое тело дышало в темноте вместо неё.

Глава 28. Кровь и имя в бреду

Снег был настолько глубоким, что сапоги проваливались по щиколотку, а иногда и выше — приходилось тянуть ногу с силой, будто кто-то держал её из‑под земли, не отпуская. Кромка леса смыкалась впереди, сосны нависали, густо переплетая ветки, их вершины скрипели на ветру — тяжело, с надрывом, как двери, за которыми давно никто не живёт. Белая тишина давила, обволакивала со всех сторон — не звоном, а именно тяжестью, вязкой, липкой, от которой хотелось бы спрятаться, но некуда.

Владимир шагал вперёд, не глядя себе под ноги — только туда, где звериная тропа терялась под низкими корягами и тёмными поваленными берёзами. Каждый след в снегу тут же засыпало мелкой крошкой, идущей с ветра, а ноги, обмороженные, чужие, тянулись будто сами собой, по какому-то внутреннему инерционному движению.

Он не разговаривал сам с собой, не молился и не проклинал никого — внутри было пусто, выжжено, как после долгой злости или после бесконечной, утомительной боли. Только короткие, рваные мысли — лица из прошлого, обрывки слов, которые не хочется вспоминать, но они всплывают, как тёмные пятна в белом снегу.

Плечо саднило от усталости: копьё дедово — тяжёлое, гладкое, холодное — впивалось в ладонь, резало кожу, и рука в какой-то момент будто отнималась. Ледяной ветер бил в лицо, по губам, щипал скулы, и он то и дело облизывал пересохшие губы — чувствовал привкус соли, крови, жёсткого морозного воздуха, который, казалось, не просто обжигал, а сдирал кожу до мяса.

Он шёл упрямо, молча, будто только так мог выжить среди этой тишины и чужого холода, который был не снаружи — внутри.

— Ну что, струсишь? — сказал он вполголоса, оскалившись. — Давай, давай, покажи, что княжич не трус.

Где-то в чаще хрустнула ветка — коротко, будто кто-то тяжёлый прошёл совсем рядом, но притаился. Владимир замер, на вдохе застыв, как статуя, — ни один мускул не дрогнул, только в ушах зашумело, будто сердце вдруг стало биться в висках вместо груди. Слушал: только своё дыхание, превращающееся в густой, тяжёлый пар, только воронье стрекотание где-то далеко за верхушками сосен, и тишина — живая, колючая.

Он сделал ещё шаг — осторожно, чуть пригибаясь, как зверь на тропе. Двигался уже иначе, не как человек, а будто сам стал частью этого леса: ступал мягко, копьё сжал крепче, а дыхание задерживал, чтобы не выдать себя даже самому себе.

Следы впереди были свежие — большие, круглые, с рваными краями, в них уже натекла талая вода, но края ещё не просели. Медведь. Старый, тяжёлый, с силой, что только прибавляется с годами, и с злобой, что копится в берлоге с осени. Каждый шаг становился чуть короче — не от страха, а от напряжения, в котором жили сейчас все инстинкты.

Он шёл по этим следам, уже почти не думая, что будет делать, если встретит зверя лицом к лицу. Не останавливаться — вот что осталось главным, единственным правилом.

— Ну же, ну же… — прошептал он, когда увидел тёмный холм среди деревьев.

Там, в яме под старой корягой, где земля была разрыта лапами, тяжело дышал паром зверь — огромный, косматый, чёрный. Медведь ворочался боком, переваливался с плеча на плечо, водил башкой туда‑сюда, морщил нос, ловил в воздухе запах снега, человека, жизни. Он вылезал из зимы с трудом — злобный, полуголодный, не отдохнувший за долгие месяцы. В густой шерсти — клочья хвои, в боках запёкшаяся грязь.

Пар валил из пасти густыми клубами, точно из кузнечного меха. Глаза мутные, налитые тяжёлым светом, всматривались в тропу, на которой ещё минуту назад не было ничего человеческого. Лапы царапали наст, когти шуршали по мёрзлой коре — и вся эта махина, потрясая сугробами, выпрямлялась медленно, неохотно, с такой злостью, будто сама зима его сюда выволокла, не позволив больше лежать в темноте.

Владимир затаился в нескольких шагах — между ними была только тишина да редкая крона, но казалось, этот зверь чуял его даже сквозь ветер, через снег, через всю тяжесть лесной зимы.

— Давай, — едва слышно сказал он, — выходи.

Медведь замер, вглядевшись в пустоту, потом медленно поднялся на все четыре — неуклюже, тяжело, будто вырастал из самой земли. Встряхнул шкуру, отряхнул с бока снег и хвою, фыркнул так, что пар пополз по снегу ковром. Массивный, старый зверь, не боявшийся ни зимы, ни человека.

Владимир крепче сжал копьё обеими руками, поднёс его к груди, втянул холодный воздух — так глубоко, что заныли рёбра.

«Вперёд, ты же княжич. Или так и будешь всю жизнь прятаться за чужой спиной?», — мелькнуло у него внутри, остро, как укол.

Медведь двинулся — не спеша, будто забыл про опасность. Каждый шаг рвал наст, продавливал снег. Владимир шагнул ему навстречу, резко, так, как учили, как сам себе сотню раз представлял во сне: копьё вперёд, колено чуть согнуть, не дышать, не отступать. Он ударил — железо ушло в шерсть, древко задрожало в ладонях, под копьём шкура расползлась, ушла вглубь, под железом что-то хрустнуло.

Медведь взревел, ударил лапой — раз, два, третий раз подряд, с такой силой, будто хотел смести не только врага, но и весь этот лес.

Боль пришла с опозданием: сначала был только глухой удар, сотрясший весь скелет, потом — горячий, вязкий жар, будто кто-то вылил под рубаху раскалённое железо. Где-то внутри хлюпнуло, потекло — сразу, без паузы, и по боку стала сочиться кровь, густая, горячая, будто вся жизнь вытекала наружу одним потоком.

Владимир не закричал. Только стиснул зубы, вцепился в копьё, чувствуя, как пальцы скользят по древку, как становится всё тяжелее держать оружие наперекор боли.

— Ах ты… — прохрипел Владимир, но не отступил.

Он выдернул нож — острый, короткий — и, не раздумывая, прыгнул вперёд. Клинок ушёл в густую шею зверя, в горячую, скользкую шерсть — раз, второй, третий, с силой, которой у него уже почти не было. Медведь зарычал, рванулся, сбил его с ног, лапой стал бить по воздуху, скрёб наст, пытаясь ухватить небо, снег, всё, что было вокруг. Вокруг них валил пар, метался клокочущий хрип, и каждый удар ножа казался уже не победой, а последним жестом упрямства — наперекор всему.

Когда зверь рухнул, захрипел и затих, Владимир свалился рядом — сначала на колени, потом тяжело, всем телом, лицом в снег. От холода пробрало до костей, дыхание вырвалось судорожно, кровь хлестала из бока, из рукава, из самого себя. В ушах гудело, тошнило, — «Вставай… давай, вставай… нельзя здесь… нельзя…», — но тело не слушалось, пальцы были словно не его.

Он пытался подняться, опереться на ладонь, но та скользила по липкому снегу — красному, тяжёлому, вязкому, как грязь на дороге весной. И вдруг стало отчаянно смешно — дико, глупо, словно во сне, потому что только сейчас понял: не может даже вспомнить, зачем пришёл сюда, что доказывал, что искал. Всё казалось одновременно и страшным, и нелепым, и далёким, как будто с ним происходило что‑то чужое, не про княжича, не про воина, а про того мальчишку, что остался в детстве, среди снега и сосен.

— Вот и вся княжеская слава, — пробормотал он. — Вот и конец.

Где-то за спиной захлопали крылья — резко, смачно, будто сама смерть прилетела проверить, кто первый сдался. Вороны, крупные, наглые, садились на ветки, перелетали ближе, стучали клювами по мерзлой коре. Но скоро всё стихло: осталась только тяжёлая тишина, в которой каждое дыхание казалось шагом по льду.

— Ты чего тут лежишь, а?

Раздался голос, низкий, с хрипотцой. Вроде бы реальный, но сначала показалось, что это опять внутренний разговор, остатки бреда, которым мозг пытался хоть как‑то занять себя.

Владимир долго не мог понять, что это был не он сам — не его собственное эхо в голове, не тот назойливый внутренний голос, что гнал его по снегу, в лес, к зверю. Он приподнял голову, прищурился — свет падал косо, всё плыло, но где‑то совсем рядом стоял человек: в тулупе, с обмотанными ногами, с топором за поясом.

Голос повторился, уже мягче, почти насмешливо.

— Эй, княжич, живой ты там, али нет?

— Княжич? — второй голос, более испуганный. — Гляди, он дышит, он живой!

— Не трогай его, кровь останови! — третий, уже совсем рядом.

Тепло чьей-то руки на лбу, грубое дыхание, кто-то разрывает рубаху.

— Держи, держи его, слышишь?

— Да держу, держу! Боги, он весь… это что, медведь?

— Ага. А княжич наш дурной, вот что! Отец его когда так же… ну, только у Святослава, говорят, кости-то не вышли.

— Тише, он слышит. Княжич! Княжич, слышишь? Ты не умирай. Не сейчас.

Владимир попытался выдохнуть, выругаться, сказать хоть слово. Изо рта вышел только хрип.

— Живой… живой… ещё тёплый, — руки тряслись у того, кто наклонялся, кровь пачкала меховую рукавицу. — Бинт есть? Хоть тряпку? Ты… держи, я перевяжу.

— Кира… нужна Кира… — едва слышно, не поймёшь, кому адресовано: лесу, снегу, небу сказал Владимир.

— Кира? Её княжич зовёт! Слышишь, брат? Значит, вытащим.

— Тише, княжич… не надо говорить… не надо…

Владимир моргал часто, пытаясь навести глаза на резкость, но всё перед ним двоилось, расплывалось в бело‑серую дымку. Над ним склонялись лица — неясные, словно вырезанные из чёрного дерева, бороды в инее, густые брови в снежных крошках, грубые ладони, которые тянулись, что‑то проверяли, держали его за плечо. Сквозь шум в ушах он различал только, как снег под его телом тает, впитывается в одежду, пропитывает бок, будто кто‑то лил туда ведро за ведром ледяной воды.

В ране пульсировала боль — глухая, тянущая, то уходящая, то возвращающаяся с новой силой. Во рту был вязкий вкус — медвежий мех, кровь, мокрая солома и чужие голоса, что пробивались сквозь звенящий холод.

Эти голоса вдруг стали самыми важными на свете: в них был смысл, которого не осталось ни в собственных мыслях, ни в этой снежной тишине. Кто‑то смеялся коротко, кто‑то ругался вполголоса, кто‑то сказал: «Держи крепче, не дай ему соскользнуть», и от этих слов захотелось жить — не потому что хотелось, а потому что им было нужно, чтобы он остался.

— Держи его! Не дай уснуть! Княжич! Слышишь?

— Да слышу, куда он денется…

— Вот ведь дурень, а живучий, гляди…

Владимир попытался улыбнуться. Его губы дрогнули, но не сложились в привычную форму. Хотел что-то сказать — голос прозвучал только внутри, язык заплёлся, осёкся между дыханием и болью. Мир захлебнулся шумом: лес пошёл волнами, всё смешалось — голоса, скрип снега под сапогами, крик вороны над головой, острый, как удар ножа, и глухой стук собственного сердца, который казался теперь единственным настоящим.

Всё сжалось в одну точку — сердце, боль в боку, холод на губах. Он вдруг понял, что жив, по‑настоящему, остро, до звона в ушах: «Я жив. Пока жив…».

А потом тьма сомкнулась — плотная, глубокая, без цвета и звука.

Владимира занесли на носилках — снег с них сыпался прямо на пол, под сапоги. Кинули на лавку без осторожности: мехи мгновенно пропитались кровью, грязью, талым льдом. Воздух в горнице стал густым, тяжёлым — гул голосов, хриплая речь дружинников, стук обмороженных сапог, звон железных пряжек. Кто-то крестился, кто-то сплюнул.

Малуша уже стояла рядом — оттолкнула ближайшего, нагнулась над ним. Отодвинула мех, тронула рану, и глаза её сузились: мясо — рваное, словно зверь терзал зубами, кожа вздувшаяся, края почернели, а в глубине уже проступало мутное пятно гноя. Запах поднялся сразу — тягучий, сладковатый, такой бывает, когда смерть ещё не пришла, но уже в пути.

Кира подошла молча. Встала у изголовья, прямо, не спрашивая и не прося. Волхвы замерли, кто-то что-то шепнул, но она не обернулась. Просто кивнула — коротко, будто знала, что времени нет.

Малуша взглянула на неё — устало, без слов. На миг в её лице мелькнуло нечто похожее на сомнение, или, может, признание. А потом она отступила на шаг, давая дорогу.

— Котёл воды на огонь. Всё чистое принести сюда. Только чистое, слышите? Повязки не трогать руками, кто не мылся.

— Ты что тут распоряжаешься, — буркнул один из волхвов, — без нас не лечили, не тебе…

— Молчать. Сейчас не до вас, — отрезала Кира, не глядя, — если рана потемнеет, гангрена съест руку по плечо за ночь. Можете петь хоть всю ночь, толку не будет.

Малуша сжала губы, не спорила — только кивнула старой служанке.

— Воду грей, Марфа. Делай, что она велит.

Кира развязала повязку — от крови и сукровицы она стала коркой, липкой, рваной. Как только ткань отлипла, гной выдавился наружу — мутные, густые капли скатились по боку, сразу растеклись по меху, запах разошёлся по всей горнице. Кира поморщилась — запах был тяжелый, въедливый, таким пахнет уже не просто боль, а то, что тянет за собой холодную руку.

Она не отступила — быстро, чётко, как будто делала это не впервые: залила рану водой из кувшина, промыла всё, пока не хлынула чистая кровь. Глаза щипало, руки дрожали, но она продолжала — одной рукой держала кожу, другой вытаскивала застрявшие в мясе ворсинки, косточки, всё лишнее, что принёс с собой зверь и снег.

Потом залила свежий, крепкий медовый перевар — тягучий, липкий, янтарный. Лекарство сразу зашипело на ране, под ним будто ожил жар, и рана вздрогнула, как живая.

Сверху накрыла чистым льняным полотном, плотно, чтобы не пускать ни грязь, ни холод.

А затем — тёплая шкура, плотная, ещё пахнущая зверем, чтобы согреть кровь, чтобы дыхание не ушло. Всё — быстро, решительно, без ни одного лишнего слова.

В горнице на минуту стало так тихо, что было слышно, как кто-то за дверью перекрестился, как в углу капает вода, как за окном стучит по косяку ветер.

— Огню не давай гаснуть. Повязки — через два часа менять. Я скажу когда.

— Ты что там делаешь, девка? — волхв шагнул ближе. — Ты его портишь. Не по-нашему! Не по вере!

— Не мешай, — бросила Малуша, — пусть пробует.

Владимир метался — глаза были закрыты, губы были потрескались. Он что-то шептал, вырывался.

— Убью… кровь… медведь… — бормотал, иногда дергая плечом.

— Держите крепче, — Кира кивнула Малуше, — не дай ему рвать швы.

— Он в горячке, — злобно шептал волхв, — это всё её колдовство.

— Лучше бы вы руки вымыли, чем бубны били, — отрезала Кира и прошила рану, железо ещё дымилось после огня, она едва сдержала дрожь:

— Потерпи, княжич… чуть-чуть.

Владимир дернулся, застонал, дыхание хриплое, лицо залито потом.

— Больно… что… — язык еле ворочался, — Кира, больно…

— Знаю, — шептала Кира, — надо. Ещё чуть-чуть, слышишь меня? Жить хочешь — терпи.

В углу Малуша тяжело вздохнула, скрестила руки.

— Он выстоит. Всегда выстаивал. Ты, главное, сама не упади.

— Я не упаду, — сказала Кира коротко, не глядя, — руки только трясутся.

— Она ведьма, — бормотал один из волхвов, — сжечь бы её, вот и всё.

— Пусть сначала сына спасёт, а потом уже ведьма, — бросила Малуша, не глядя на волхва.

Прошёл день — долгий, глухой, будто завязанный на узел, когда время то сжималось в один миг, то растягивалось в бесконечность. Владимир то впадал в бред, метался, лицо горело, губы пересохли. Иногда начинал стонать, почти по-детски, звал мать — глухо, отчаянно, будто надеялся, что она вот-вот появится из темноты. Иногда шептал «Кира», голос слабый, едва различимый. Ещё чаще — имена, которых никто из живых не знал, не узнавал: короткие, странные, будто из другой жизни, иной семьи, чужих снов.

Он бросался на постели, иногда пытался сесть, но сразу падал обратно, пальцы сжимали край меха. На висках выступал пот, по шее скатывались капли. Кира не отходила — меняла повязки, протирала лоб, поила водой. Малуша стояла у порога, следила молча, иногда подавая нужное, не мешая, но и не уходя. Волхвы шептались у стены, крестились, кидали друг на друга взгляды — то тревожные, то обречённые.

Вечером жара немного спала, но дыхание у Владимира всё равно оставалось тяжёлым. Лицо стало землистым, глаза глубоко провалились. Время текло медленно, и в этой вязкой тишине каждый его стон звучал будто шаг по тонкому льду, за которым уже разливалась чужая тьма.

— Не уходи… слышишь… Кира… воды… дай воды…

Кира поила его ложкой — тёплым отваром из корней, смачивала губы.

— Тише, — шептала она, — не открывай рану. Ещё час, потом дам.

Малуша подошла ночью, тронула Киру за плечо.

— Может, отдохни? Я посижу…

— Нет. Я должна следить за пульсом. Если похолодает — всё пропало.

— Ты с ума сойдёшь тут, — пробормотала Малуша, — сколько не спала?

— Счёт сбился, — Кира устало усмехнулась, не отрывая взгляда от Владимира.

Прошёл ещё один день — ещё длиннее, чем предыдущий. Свет за окнами мутнел, снег становился синим в сумерках. Волхвы не уходили: с утра до ночи гремели бубны в дальней половине горницы, шептали заклятия, курили дымом травы, будто выгоняли смерть с порога. Воздух был пропитан этой пряной гарью, от которой у Киры резало в носу и болела голова.

Под вечер грек‑лекарь, высокий, худой, с красными веками, решился вмешаться. Он подошёл к изголовью, развязал повязку, фыркнул, покачал головой. Что‑то сказал о проказе, о древних болезнях, велел отдать ему все травы. Малуша стояла рядом, молча наблюдая, как он выкладывает свои снадобья — сухие, трещащие, пахнущие кислым.

Грек склонился к Владимиру, начал бормотать молитвы, раздавил на коже какую‑то тёмную смолу, поднёс горячее железо, попытался прижечь.

Кира смотрела на это из угла, чувствуя, как внутри растёт тревога, как хочется крикнуть — не трогай, не делай, это не его болезнь, не твоя. Но слова не шли — только страх, только злость, только жгучее ощущение, что с каждым таким вмешательством Владимир уходит дальше, становится холоднее, слабеет под чужими руками.

— Надо бы… кровь пустить… старый способ…

— Ты свою пускай, — огрызнулась Кира. — Тут и так пол-литы вытекло, ещё чуть — и не станет княжича.

Владимир шептал что-то о смерти, о поле, о зиме, иногда вдруг резко хватал Киру за руку.

— Ты здесь? Не уходи…

— Я здесь, слышишь? Не уйду. Спи.

Малуша вдруг присела ближе, взглянула в лицо Кире.

— Почему ты не боишься? Не за себя, за него.

— Уже всё равно, — шепчет Кира, — или спасу, или сама лягу.

Малуша долго смотрела, потом выдохнула, отвела взгляд.

— Он тебя всё равно не простит.

— А мне и не надо, — Кира устало. — Пусть живёт, этого хватит.

На третий день, когда уже казалось, что всё решено не здесь, а где-то в другом мире, жар наконец спал. Владимир не приходил в себя — лежал неподвижно, тяжёлый, как подкошенный дуб, но дыхание стало ровнее, без прежнего хрипа. Рана подсохла, кожа вокруг уже не чернела, а бледнела, как зимний лёд, края стянулись, только в центре ещё тлела слабая, живая боль.

Волхвы притихли — кто-то крестился, кто-то шептал благодарность, будто боялись спугнуть это хрупкое облегчение. Грек ворчал про свои молитвы, но больше не спорил, только косился на Киру, когда она проходила мимо.

Она сидела у изголовья почти всю ночь. Время от времени меняла повязку, промывала рану, выливала мутную воду за порог.

Пальцы Владимира, некогда сильные, теперь едва шевелились, — но уже не было того смертельного холода, только страшная, выматывающая слабость, как после долгого, тяжёлого боя, в котором силы закончились задолго до победы.

Кира склонилась над ним, убрала влажные, сбившиеся на лоб волосы — тёплые, липкие, с запахом пота и лекарственных трав. Кожа его стала бледной, но уже не такой горячей. Она сидела молча, считала вдохи, надеялась, что с каждым новым вздохом жизнь возвращается чуть сильнее, чем уходит.

— Ты слышишь меня?

— Всё… теперь будешь жить. Всё, слышишь?

Владимир моргнул — еле заметно, что-то пробормотал, не открывая глаз.

— Кира… не уходи…

— Не уйду, — пообещала она, и в этот момент впервые за все трое суток почувствовала: да, он будет жить.

Только теперь их обоих уже никогда не отпустит этот долг — ни её, ни его.

Владимир лежал неподвижно, будто каждое движение требовало слишком много сил. Глаза были распахнуты — большие, тёмные, с этим странным, настороженным блеском, как у зверя, который впервые увидел человека посреди белого снега. Вначале в них стояла пустота, в которой растворились и боль, и злость, и всё, что держало его раньше. Потом в этом взгляде медленно что-то зашевелилось — не страх, не обида, даже не удивление, а странная, тяжёлая благодарность, будто ему вдруг позволили жить иначе, не за силу, не за приказ, не за власть.

Он смотрел на Киру, которая сидела у изголовья, уронив голову на руку. Тонкие пальцы сжимали край лавки — кожа на костяшках ободрана, ногти чёрные от сажи и трав, губы полураскрыты, волосы выбились из-под платка. Она спала тревожно, дёргалась всем телом, словно каждую минуту ждала крика или беды.

Владимир кашлянул — не нарочно, просто в горле пересохло, и этот звук показался ему чужим, будто не его рот, не его голос произнесли этот хрип.

Кира вздрогнула — глаза открылись резко, в них сперва мелькнула только усталость, потом испуг, будто она не сразу узнала, где находится и кто рядом. Несколько секунд она ловила взгляд, дышала часто, пока не поняла — здесь, сейчас, с ним, и он не во сне, а по-настоящему.

— Ты живой, — проговорила она так тихо, что сама испугалась.

Владимир попробовал улыбнуться, но получилось только скривить губы, как от боли.

— Ты думала, я сдохну, да? — его голос был хриплый, но в нем не было злобы. — Не дождёшься.

— Я думала, что ты не выдержишь, — честно сказала она. — У тебя рана глубокая. Была гангрена. Я жгла железом. Три дня.

Он моргнул.

— Жгла? — повторил он, будто не поверил.

— Ты сам велел не давать мне делать своё, — фыркнула Кира, в голосе злость от бессонницы. — Теперь сам пожинай.

Он попытался повернуть голову, застонал от слабости.

— Сильно болит.

— Конечно, болит, — резко, почти зло бросила она. — Ты бы лучше лежал, не дёргался.

Он рассмеялся, но смех сорвался на кашель.

— Ты дерзкая, — выдохнул Владимир, — совсем не как…

— Не как твои волхвы, да? — она не отпустила, протянула кувшин с водой. — Пей. Маленькими глотками.

Владимир взял кувшин, руки дрожали, пролил немного на мех.

— Не уйдёшь больше? — вдруг спросил он, и в этом не было ни приказа, ни угрозы, только страх остаться одному.

Кира смотрела на него устало и внимательно.

— Не знаю, — честно ответила она. — Ты ведь княжич. Как решишь, так и будет.

Он промолчал, глядя куда-то в потолок, потом сказал.

— Не хочу, чтобы ты уходила. Не сейчас. Не…

— Я здесь, — твёрдо перебила она. — Пока надо — здесь. Дальше… — она не договорила.

Владимир молчал, смотрел на её лицо, и в глазах у него плескалось что-то новое — не желание взять, а желание быть рядом, чтобы не потерять.

— Ты ведь… — он замялся, — Ты ведь всё это делала для себя? Или для меня?

— Не знаю, — устало усмехнулась Кира. — Для жизни, наверное. Для того, чтобы кто-то ещё остался.

Он протянул руку, хотел дотронуться до её ладони, но не решился — рука зависла в воздухе.

— Кира… — выдохнул Владимир, — ты не такая, как все. Не бойся меня.

— Я не боюсь, — она даже не глянула в сторону. — Только устала. Очень.

Тишина снова легла между ними, плотная, вязкая, как мёд в холоде. Где-то в углу зашевелилась Малуша, но не подошла ближе, только наблюдала из темноты.

— Ты спасла меня, — вдруг сказал Владимир, и голос его стал неожиданно мягким, детским. — Не просто тело… всё.

— Спать, — сказала Кира, не дожидаясь благодарности, и натянула на него мех потуже.

Он не спорил, только вдруг сжал её руку, не отпуская.

— Останься. Пока не рассветёт.

— Хорошо, — кивнула Кира. — Пока не рассветёт.

И они замолчали, каждый слушая дыхание другого — первое, что действительно связывало их теперь больше, чем долг, страх или приказ.

Глава 29. Год

Владимир шагнул вперёд так стремительно, что тяжёлая дверь жалобно взвизгнула, едва удержалась на петлях, отозвавшись глухим стуком по промёрзшей раме. В проёме возникла фигура — широкий в плечах, почти исполин, шуба облеплена инеем, тёмная, до колен, насквозь сырая; капли воды цеплялись к густой бороде, к усам, но, коснувшись кожи, сразу стекленели, покрываясь крошечными ледяными корками. От него шёл такой мороз, что маленькая комната мгновенно стала тесной — воздух тут же уплотнился, стены будто сомкнулись, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной пылью.

Кира почувствовала, как последние остатки тепла исчезают из-под халата: колени задрожали, ступни стали словно деревянными, пальцы рук вцепились в ткань — она сжала кулаки так, что побелели костяшки, будто хотела удержать в ладонях ускользающее тепло. Исчезла и хрупкая надежда — та, что всегда пряталась где-то под кожей в особенно долгие зимние ночи: что ночь пощадит, что будет хоть немного мягче, что можно переждать, отсидеться, не дожидаясь беды.

Но не было ни одного шанса. Она стояла прямо, ни шагу назад, ни вздрагивания — только взгляд твёрдый, устремлённый прямо на него, будто натянутый канат. Губы сжались в узкую, болезненную линию, скулы свело, челюсть затрещала, как ремень, пережавший слишком крепко. Внутри всё напряглось, будто готовясь к удару.

Владимир дышал тяжело, порывисто, грудная клетка вздымалась и опадала неровными рывками, плечи то опускались, то снова напрягались, словно пытались выдержать неведомую ношу. Он не произнёс ни слова; стоял, не двигаясь, и только взгляд его сверлил, прожигал насквозь, холоднел всё сильнее, становился тяжёлым, как будто сейчас рухнет и раздавит. В этом взгляде было что-то мучительное, злое, неотступное — и Кира почувствовала, как подступает дрожь, как начинают жечь глаза, хочется опустить голову, спрятаться, отвести взгляд, но она вцепилась в себя изнутри, прикусила щёку, терпя эту боль, лишь бы не выдать слабость.

Он вдруг выдохнул резко, с резким, почти свистящим звуком — не воздух, а всю накопленную досаду, нетерпение, будто сплюнул раздражение на пол.

— Я хочу тебя. Сейчас.

Голос прозвучал сухо, резко, как удар. В этих словах была злость, даже что-то изломанное, словно он сам удивился их грубости, но не стал отступать. Кира замерла, не сразу поняв, что это не угроза, не бред или какой-то страшный сон, а самая простая, жёсткая, прямая мужская требовательность, в которой не было ни жалости, ни запроса — только сухой приказ, как лёд, хрустящий под ногами.

— Ты слышала? Я сказал, — он повторил глухо, сиплым голосом, в котором появилась трещина, словно дыхание срывалось на шепот. — Не вздумай отворачиваться.

Она медленно подняла глаза, из последних сил удерживая выражение лица неподвижным.

— Я не твоя, — сказала она, не повышая голоса, но каждое слово отдавалось в воздухе твёрдо, будто шаг по насту морозным утром.

Владимир вдруг метнулся вперёд, не оставив и малейшей паузы между замыслом и действием: тяжёлая тень отваливалась от стены, и вот его рука — широкая, с замёрзшими, потрескавшимися суставами, огрубевшими от постоянного холода и тяжёлой работы, — обхватила её запястье. Схватил резко, почти хищно, пальцы сомкнулись с такой силой, что в тишине ясно щёлкнули кости — едва слышно, но отчётливо для неё, будто внутри разломилось что‑то упрямое и хрупкое сразу. Боль мгновенно полоснула по всей руке, по цепочке нервов метнулась к плечу; пальцы затекли, онемели, по коже побежали мурашки — от холода ли, от страха ли, не понять. Сухожилия вздулись, костяшки его пальцев покраснели ещё больше, налились кровью, и вся его тяжёлая ладонь как будто сжимала не только руку, но и всё её маленькое, обессиленное тело.

Она попыталась выдернуть ладонь, но его хватка была такой, что все её усилия — тщетны, беззвучны, как попытка вырваться из ледяного сугроба.

— Молчать! — выдохнул он коротко, почти рычанием, голос прорезал воздух. — Ты будешь моей. Ты уже моя! Хватит прятаться! Хватит смотреть на меня так, будто я для тебя — пустое место!

Владимир говорил быстро, с хрипотой, как будто каждое слово надо было вытолкнуть силой. Пальцы его ещё сильнее сжались, и Кира почувствовала, как кожа на запястье натянулась до боли, сердце глухо ударило под рёбрами.

— Пусти, — сказала она, не громко, но отчётливо, не отводя глаз. — Я не твоя. Никогда.

Владимир резко дёрнулся, почти швырнул её к стене, прижал запястье так, что плечо затекло, и расстояние между ними стало совсем никаким — она чувствовала запах его дыхания, тяжёлого, горячего, насыщенного чем-то острым, каким-то страхом, может быть, или отчаянием.

— Замолчи! — почти выкрикнул он, и от этого крика будто стены сдвинулись, стало темнее и теснее. — Ты мне всю душу выела. Я устал ждать, слышишь? Я князь. Я имею право!

Она смотрела на него в упор, дыхание сбивалось, но голос её звучал ровно, даже холодно, будто через лёд:

— Ты имеешь только силу, — сказала она. — Но не право.

Он вдруг застыл, точно упёрся лбом в невидимую стену, и вся его сила, вся эта страшная, тяжёлая решимость сразу остановилась, осела, как кусок льда на каменном полу. Лицо его — грубое, с обветренной кожей и резкими морщинами по углам рта — пошло пятнами, багровыми и серыми; щеки порозовели, но не от холода, а будто от стыда или неукротимой злости, которую он больше не мог скрыть. Глаза — тёмные, синие, всегда чуть с прищуром — теперь были широко раскрыты, не моргая, выжидающе: взгляд остановился на ней так, что казалось, он смотрит и видит сразу всё, до самого сердца, до последней мысли.

Дыхание его стало ещё тяжелее, глубокое, срывалось с губ с хрипом, и каждый выдох будто обжигал лицо Киры — горячий, густой пар ложился между ними стеной, превращая крохотное пространство в ловушку, в клетку, где уже невозможно было сделать ни шага, ни вдоха, не столкнувшись друг с другом. Воздуха почти не осталось, комната сжалась до размеров их боли, напряжение било по вискам, не давало пошевелиться, не отпускало ни его, ни её.

— Ты думаешь, ты тут кто? — выкрикнул он, и в голосе звенело что‑то рваное, злое, почти безумное. — Думаешь, ты выше всех? Ты... да кто ты вообще, чтобы говорить мне «нет»?!

Кира подняла голову, медленно, будто ей приходилось отрывать шею от камня. Глаза её были сухие, блестящие, как у человека, пережившего уже всё, кроме страха.

— Я человек. Не вещь. Не твоя, — ответила она тихо, но каждое слово упало в воздух, как капля в раскалённое железо.

Он дернулся вперёд, почти с хрипом:

— Всё тут мои! Всё — моё! Этот терем, эти стены, все, кто в нём дышит! — голос срывался, перекатывался в крик. — Я за тебя кровью платил! Я за тебя...

— Тебе никто не должен, — перебила она ровно, почти без интонации, но от этого только сильнее. — Ни одна женщина. Ни один человек.

Её рука горела под его пальцами, но боль уже отступила, уступая место ледяному онемению — холод шёл от пальцев вверх, до плеча, как будто кость наполнялась инеем.

Владимир задышал чаще, с сиплым свистом; лицо покраснело, глаза расширились, блеск в них стал не человеческий, а какой‑то звериный — влажный, тупой, настороженный. Он смотрел прямо в неё, так близко, что между ними не оставалось ни воздуха, ни времени.

— Я тебя... — выдохнул он, не находя слов. — Ты думаешь, если не сейчас — то никогда? Думаешь, я слабее тебя?

— Думаю, ты слабее, если тебе нужно ломать, чтобы получить, — произнесла Кира, тихо, едва двигая губами. — Сильные не забирают силой.

Он будто споткнулся об эти слова — замер, не дыша, и на миг показалось, что всё рухнет: и ярость, и тяжесть в плечах, и этот леденящий жар между ними. Рука дрогнула, ослабла, но не отпустила.

— Я устал, Кира, — сказал он глухо, будто каждое слово давалось через зубы. — Я правда... устал. Ты везде. Во сне — стоишь и смотришь. В каждом разговоре твоё имя. Все про тебя говорят, все ждут, что я сделаю, что решу... Я не знаю уже, что ещё можно...

Он осел плечами, голос хрипел, будто обжёгся. Глаза помутнели, в них не осталось ни злости, ни власти — только эта выжженная, истерзанная усталость, которая страшнее ярости.

— Можно уйти, — бросила она, слишком резко, и голос сорвался, стал шершавым, будто царапал горло.

Владимир не ответил сразу. Только дышал — шумно, рвано, будто боролся с самим воздухом. Потом резко дёрнул рукой, швырнул её запястье прочь, словно оно обожгло его.

— Думаешь, я не могу? — сказал он, и в этом был почти смех, сухой, надломленный. — Думаешь, мне не хватит воли?

— Я не думаю ничего, — выдохнула она. — Но я не буду.

Владимир резко повернулся, плечо задело край лавки — в тесной комнате любая оплошность звучала слишком громко — и шагнул к стене, сжав кулак так, что костяшки побелели, налились болью. Замахнулся коротко, без замедления, будто всё это напряжение, всё, что жгло изнутри, должно было выйти одним ударом. Кулак врезался в бревно — глухо, с сухим, злым треском. По старому дереву сразу поползла сеть мелких трещин, откуда высыпалась труха, мелкая, рыжая, как сухая пыль, опала на пол и тут же растворилась среди пятен инея.

Сверху, будто испугавшись, дрогнула и зазвенела посуда, спрятанная в ящиках, — тонкие чашки, жестяные миски, глиняные крышки, всё задребезжало, отозвалось по углам комнаты звоном, который не стихал, а только множился, подхватывался эхо. Этот звук — дребезжание, глухой, обиженный удар — растёкся по избе, проник в каждую щель, будто выпустил наружу всё то, что годами копилось в стенах: злость, усталость, страх.

— Ты меня с ума сведёшь, — сказал он уже другим голосом, хриплым, почти тихим, каким говорят не князья, а просто люди, которым больно.

Кира опустила голову, глядела в пол, видела щель между досками, туда, где всё время копится пыль. Дышала ртом — воздух был тяжёлый, но свой, наконец‑то свой.

— Может, пора оставить меня в покое, — прошептала она, не поднимая глаз.

Он стоял у двери, темнея спиной, огромный, неподвижный, будто высеченный из железа.

— Я не умею по‑другому, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос звенел глухо, почти в пол, — Никто не учил.

Кира не ответила сразу. Лишь подняла голову, медленно, будто выныривала из ледяной воды. Подбородок вскинула упрямо, взгляд держала прямо, в него, будто намеренно искала глаза, в которых горело всё — усталость, злость, страх, что сам себя разрушишь. Тень от его фигуры пересекла всю каморку, поглотила свет от лампы, воздух стал густым, почти стоячим. Владимир не уходил. Стоял, не двигаясь, близко — так, что её едва касался пар его дыхания.

— Не умеешь? — сказала она тихо, но в этом «тихо» было больше силы, чем в крике. — А попробуй. Хочешь, я научу?

Владимир дернулся, скрипнул зубами, пальцы на сжатых кулаках хрустнули, будто там ломались сухие ветки. Губы дрогнули. В голосе — угроза, бессилие, какая‑то почти детская растерянность:

— Я не... Я не мальчишка, чтобы учиться у тебя, поняла? Ты тут никто! Ты...

— Я человек, — перебила она быстро, чтобы не дать ему разогнаться, сорваться в ту же ярость, от которой камни дрожат. — И я тебе говорю: год. Жди год. Женись — тогда делай что хочешь.

Он замер, не сразу понял. Моргнул один раз, будто стряхивая непонятные слова, потом шагнул к ней, резко, схватил за плечи, пальцы впились, оставляя синяки под тканью.

— Ты... ты мне условия ставишь? — выдохнул он с хрипом. — Ты что, княгиня? Ты кто вообще такая?! Думаешь, я буду ждать? Думаешь, я стану плясать под твои слова?!

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — сказала она спокойно, просто, как будто говорила о чём‑то давно решённом. — Ты хочешь меня — или власти надо мной? Если власти, — возьми силой. Если меня — жди. Год. Потом решай.

Владимир на миг будто окаменел, потом резко отпустил, оттолкнул её от себя, обернулся к двери, пошатнулся, будто в грудь ударили. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось. Он вскинул руку и ударил кулаком в стену — рядом с её лицом. Глухо, тяжело. Дерево треснуло, осыпалось сухой трухой, а из рассечённых костяшек тонкой струйкой потекла кровь, капнула на пол, тёмная, густая, живая.

— Ты кто такая, чтобы мне условия ставить?! — выкрикнул он, хрипло, на грани срыва, голос рвался, будто что‑то внутри горло сдавливало. — Я тебя мог бы сейчас…

— Но не сделаешь, — перебила она спокойно, прямо, каждое слово резкое, отточенное. — Не сможешь.

— Думаешь, не смогу? — он злобно вскинулся, в голосе появилась жёсткая насмешка, почти звериная.

— Думаю, если сделаешь, станешь не князем, а зверем. Ты выбираешь, — произнесла Кира, не опуская глаз, стоя ровно, не прячась.

Он дышал всё тяжелее, стоял над ней, широкими плечами загораживал свет, смотрел с такой ненавистью, что в глазах отражались искры. В этом взгляде была и зависть — мучительная, едкая, как будто он впервые понял, что сила — не всегда власть, а вещь вдруг оказалась сильнее хозяина.

— Ты… ты с ума сошла, — выдавил он, запинаясь. — Я мог бы… я бы, но… — голос захрипел, оборвался, и он снова ударил кулаком по стене, так что посыпалась труха, пальцы окрасились кровью.

— Год, — спокойно повторила Кира, будто подводила черту. — И женись. Или забудь обо мне вообще. По‑другому не будет.

Владимир резко пошатнулся, сделал шаг к двери, остановился, в груди клокотало что‑то невыносимое, словно хотел сказать — проклятие, угрозу, мольбу, но только зубы стиснул так, что скулы выступили белыми.

— Да сгинь ты… — бросил он, почти шепотом, но так и не двинулся с места.

— Это мой выбор, — отчётливо, спокойно, голос прозвучал в тишине, как шаг по насту. — Ты не получишь меня только потому, что захотел. Я не вещь. Я либо твоя жена, либо никто.

Он дышал прерывисто, жёстко, почти рывками; руки тряслись, пальцы разжимались, снова сжимались в кулаки. Владимир сделал шаг ближе, подошёл почти вплотную, уставился прямо в глаза, будто выискивал слабость, которую хотел бы сломать.

— Думаешь, я этого не смогу? Думаешь, я уступлю? Я… — его голос осип, ломался, но за этим был металл, колючий и рваный.

— Ты можешь всё, — тихо сказала Кира, даже не дрогнув. — Кроме одного — заставить меня быть твоей вещью. Это невозможно.

Он замолчал, смотрел на неё пристально, долго, будто выискивал в лице изъян, слабость, любой признак того, что она сдастся. Глаза его почти не моргали, дыхание вырывалось шумно, словно из разорванной груди. Потом он, медленно, с какой‑то болезненной осторожностью, отступил назад, уткнулся плечом в косяк, будто искал во всём этом комнате хоть одну опору.

— Я тебя сломаю, — выдохнул он сипло, одними губами, почти беззвучно.

— Нет, — ответила она твёрдо, не оставляя ни малейшей тени сомнения. — Уже нет.

Владимир резко развернулся, шагнул к двери, но на пороге снова застыл, обернулся через плечо. В лице — усталость, злость, замешательство, что‑то невыносимо человеческое, уязвимое.

— Ты правда… ты на самом деле готова так жить? Вечно спорить со мной, вечно перечить?

— Я не буду твоей куклой, — сказала она устало, глядя сквозь него. — Ни сегодня, ни через год.

Он вышел — шаг глухо ударил по доскам, скрип прошёл по полу, как жалоба, дверь захлопнулась с таким звоном, будто в ней оборвалось что-то старое, важное. Воздух дрогнул, стёкла в раме звякнули, с потолка посыпалась пыль. Вся комната сжалась в одну точку, тесную, пропитанную запахом боли и старой, застоявшейся власти.

Кира стояла, не двигаясь, почти не дыша — чувствовала в пальцах тупую, глухую боль, как будто запястье налилось тяжестью и ломотой. Холод уходил по руке, но где-то внутри, в самой глубине, прорезалось неожиданное, чужое облегчение — как тонкая ледяная полоска, расползающаяся по груди. Там, где всегда прятался страх, сейчас было пусто и звонко, будто вымело всё до последней пылинки.

Все слова вылетели наружу — тяжёлые, непримиримые, и с ними ушло что-то необратимо важное: страх, прежняя покорность, даже старая, невольная вера в то, что можно как‑то уладить, не потеряв себя. Теперь ничего уже не вернуть: ни власть, ни трещащий ультиматум, ни ту границу, за которой княжеская ярость больше не страшила — потому что в этом холоде, в этом последнем упрямстве, было всё, что у неё осталось.

Глава 30. Кольцо из меди. Спустя год

Снег под сапогами давно перестал быть хрустящим — месился и утопал, превращаясь в вязкую, тяжёлую кашу, прилипал к подошвам и застревал комьями между пальцами. Каждый шаг отдавался тупой болью в ногах, колени сводило от долгой стоянки на морозе. Возле ствола старого дуба воздух был густой, плотный, — тянуло дымом, свежей гарью и чем-то острым, металлическим, что всегда идёт за кровью. Этот запах висел тяжело, как занавес, и не отпускал, забивался в горло, жёг нос, будто нельзя было вдохнуть по-настоящему.

Кира стояла прямо, застывшая, не позволяла себе ни вздрогнуть, ни опустить голову — только пальцы рук, спрятанные в складках ткани, сжимались, и плечи скручивало от холода, словно невидимая верёвка стягивала их всё крепче с каждой минутой. Взгляды дружинников прожигали ей спину — чужие, тяжёлые, настороженные, кто-то смотрел с неприязнью, кто-то с любопытством, но каждый взгляд ощущался, как укол.

Владимир стоял рядом — не вплотную, но и не отдалился, как это бывало раньше. Его лицо — белёсое, даже губы казались обескровленными, только тень гнева пролегла по линии челюсти. Он держал копьё обеими руками, с такой силой, что костяшки побелели, жилистыми, цепкими пальцами, — словно бы сейчас был готов вырваться вперёд, броситься в бой, если понадобится, защищать или нападать, не важно.

Волхв подошёл ближе, закутанный в плащ, тяжёлый, с потемневшими по краям рукавами, поднял вверх чашу с мёдом — и в этот момент его рука не дрожала. Голос прозвучал глухо, из самой земли, каждое слово он выговаривал с особой медлительностью, будто разговаривал не с людьми, а с дубом, с небом, с промёрзлой землёй под ногами, и только эхо крутилось в ветвях, не желая растворяться.

— Соединяю вас под оком Перуна. Да будет она домом твоим, а ты — кровом её.

Владимир кивнул.

— Да будет.

Волхв взглянул на Киру.

— И ты, девка, принимаешь руку княжича?

Она молчала секунду, потом выдохнула.

— Принимаю.

Малуша, стоявшая чуть позади, фыркнула тихо, но Владимир обернулся — и звук сразу исчез.

— Громче, — сказал он. — Пусть все слышат.

— Принимаю, — повторила Кира, уже не шепча.

— Так-то лучше, — кивнул он, но голос дрогнул.

Волхв шагал медленно, обходя их по кругу — трижды, не торопясь, ступал так, что длинный подол его плаща волочился по рыхлому снегу, оставляя едва заметную борозду. На каждом повороте он что-то бормотал себе под нос, шептал, выкатывал слова густым, низким голосом, будто заклинал не только людей, но и сам воздух, и землю, и древний дуб. В глазах у него отражался отсвет костра — слабый, колышущийся, словно живой.

Когда круг был завершён, волхв достал из-за пазухи клубок красной шерстяной нити, аккуратно, медленно вытянул её, чтобы не оборвать, и разорвал отмеренный кусок зубами. Владимир, не дожидаясь приглашения, шагнул вперёд первым — рука его, сильная, прямая, дрожала едва заметно, но он не отвёл взгляда, держал запястье так, будто этот обряд — часть его воли, а не чужой.

Волхв молча обмотал ему запястье, туго, с усилием, перевязал два раза и завязал крепкий узел, чтобы не распустилось ни на миг. Потом подошёл к Кире — та почти не дышала, рука её холодная, тонкая, — и, не спрашивая, повязал ту же нить и ей, стянув кожу до боли. Узлы на обоих — похожие, тугие, как зарок, как клятва, которую нельзя разорвать без крови.

— Узлы крепкие, — пробормотал старик. — Развяжет их только смерть.

Кира чуть дёрнула руку, проверяя. Нить врезалась в кожу, пальцы онемели.

— Сильно, — сказала тихо.

— Должно быть сильно, — ответил Владимир, глядя прямо на неё. — Иначе не держит.

— Не всё должно держать, — отрезала она. — Иногда можно просто стоять рядом.

Он усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Опять споришь. Даже сейчас.

— А ты ожидал другого?

— Нет, — сказал Владимир честно. — И, наверное, потому женюсь.

Малуша стояла чуть в стороне, в её позе не было ни спешки, ни робости — она внимательно наблюдала за каждым движением, взгляд острый, как лезвие. Прищурившись, она шагнула ближе, подняла обеими руками тяжёлый глиняный кувшин, по стенкам которого текли засохшие потёки, и протянула его волхву, не отводя взгляда. От кувшина исходил терпкий, густой запах крови, поднимался пар, а на горлышке блестела алым свежая струйка.

Волхв кивнул — медленно, со своей невозмутимой, глухой важностью. Он обмакнул в кровь палец, и, не говоря ни слова, резким, уверенным движением мазнул по узлу на запястье Владимира: тёмно-красная полоса тут же расползлась по нитям, впиталась в шерсть. Потом перешёл к Кире — повторил то же движение, оставив на нити пятно, влажное, липкое, тёплое, будто второй зарок. Запах крови стал ещё тяжелее, всё пространство будто сжалось, натянулось до предела, и только узлы, залитые алым, мерцали в полумраке, связывая двоих одной судьбой.

— Кровью — крепче. Теперь не отвернёшься.

Владимир глянул на Киру.

— Не собираюсь.

— Пока не передумаешь, — спокойно ответила она.

Святослав, стоявший в стороне, шагнул ближе, опёрся на меч.

— Хватит болтать, — буркнул он. — Делайте, как положено.

— Да делаем, — тихо сказал Владимир, не отводя глаз от Киры. — Всё как положено.

Волхв медленно протянул вперёд деревянную чашу, тяжёлую, с потемневшими от времени краями, наполненную мёдом — вязким, тёмным, по поверхности которого скользили мутные отражения огня. Владимир взял чашу обеими руками, крепко, по-солдатски, как берут оружие перед боем. Поднёс ко рту, глотнул, не задерживаясь, чуть поморщился — на губах остался вкус тяжёлый, вязкий, будто в мёд намешали золы. Он задержал дыхание, будто проглотил нечто слишком крепкое, и протянул чашу Кире.

Она приняла её осторожно, обеими руками, чувствуя, как липкая сладость тянет пальцы, а по стенкам стекают густые капли. Поднесла чашу к губам, отпила немного — и язык сразу обожгло странной горечью, как будто за сладостью прятался вкус гаря, копоти, зимней ночи у костра. Воздух наполнился этим запахом, тяжёлым, тягучим, и казалось, весь обряд сейчас сгустился до капли на дне чаши, до этого тяжёлого, непроходящего послевкусия.

— Теперь плюнь, — сказал волхв. — В сторону, чтоб дурное ушло.

Кира резко отвела чашу от губ, чуть склонила голову и, не глядя ни на кого, выплюнула глоток на снег. Капля, густая, янтарная, с примесью горечи, ударилась о грязную снежную корку, расплылась тёмным пятном, сразу затянулась ледяной каймой. Воздух вокруг будто дрогнул — на миг стало совсем тихо, даже треск костра замер.

Волхв без суеты опустил чашу на землю, выпрямился, вынул из-за пояса длинный нож с костяной рукоятью. Петух в его руках затрепыхался, изогнулся, но сильные пальцы держали крепко. Одним быстрым движением он полоснул по шее, и багровая кровь брызнула вперёд — тёплая, парящая, попала на снег, оставила на их обуви алые полосы. Кровь растекалась, впитывалась, чернилась в грязном месиве под ногами, пар поднимался вверх.

В дружине кто-то шевельнулся, по рядам прошёл тревожный шёпот. Один из молодых дружинников, не выдержав, поспешно перекрестился, пряча руку в рукав, другой приглушённо выдохнул имя Велеса, будто надеялся, что тот услышит и убережёт от беды. Остальные молчали, смотрели с настороженной, жёсткой настороженностью, как будто за этими действиями пряталось нечто такое, что лучше бы не видеть вовсе.

— Всё, — сказал старик. — Клятва дана. Узел скреплён.

Малуша, не делая ни звука, вышла из круга света — шаги её почти не слышались на рыхлом, перемятом снегу. Она подошла вплотную к Кире, склонилась, тяжело опустилась на корточки, так что их тени слились на белой, изрезанной пятнами крови поверхности.

Молча, с терпением, в котором не было ни нежности, ни безразличия — только усталость и привычка, — она протянула руки к Кире, разжала застёгнутую на холке ленту и медленно расплела косу. Пальцы Малуши шли осторожно, будто разбирали узлы судьбы, перебирали каждый прядь, разламывали ледяные комки, застрявшие среди волос. Она провела ладонью по голове Киры — медленно, с нажимом, будто приглаживала что-то слишком растрёпанное, слишком чужое для этого места.

Волосы рассыпались по плечам, тёмные, чуть влажные от снега и чужих пальцев. Малуша продолжала держать ладонь у основания шеи, чуть прижимая, как бы защищая, но и удерживая одновременно. Воздух вокруг сделался ещё плотнее, всё стянулось к этому маленькому жесту за спиной Киры, в котором сплелись страх, обыденность и неясная, горькая забота.

— Густые, — пробормотала она. — Живые. Ну, теперь будут две.

— Делай, — сказала Кира тихо.

— А ты не боишься? — вдруг спросила Малуша. — Всё ж — княжеский род, другая жизнь.

— Боялась, — ответила Кира. — Пока не поняла, что всё равно назад нет.

— Хм, — Малуша усмехнулась. — Так-то ты крепче, чем кажешься.

Малуша работала быстро и уверенно: взяла волосы Киры обеими руками, разделила на две равные пряди и, не заботясь о мягкости, заплела в две тугие косы. Пальцы двигались ловко, цепко, иногда слишком крепко сжимая локоны, словно вплетала в каждую косу не только волосы, но и страх, и тревогу, и ту усталую покорность, которая всегда появляется после долгой ночи.

Когда обе косы были готовы, Малуша вытащила из-за пояса длинный, грубый убрус — плотный, жёсткий, пахнущий дымом и сухой травой. Накинула платок на голову Киры, пригладила ладонью, завязала узлом у подбородка, — туго, даже больно, будто не просто укрывала, а заковывала в доспех, чтобы не дать ничему просочиться внутрь. Материя плотно обхватила голову, косы спрятались под тканью, и вся Кирина фигура стала меньше, ниже, словно спряталась в этом новом облике.

Малуша ещё раз провела рукой по спине, придержала за плечо и чуть толкнула вперёд, показывая, что теперь всё — готово, больше нечего ждать.

— Всё, — сказала она. — Теперь жена.

Владимир стоял, глядя на неё, будто впервые видел по-настоящему.

— Странно, — тихо сказал он. — Я думал, что, когда этот день придёт, будет радость. А чувствую только... будто стал старше лет на десять.

Кира посмотрела прямо.

— А я думала, будет страшно. А теперь просто холодно.

— Холод пройдёт.

— Не уверенa, — сказала она. — Тут вон снег даже от огня не тает.

Он хмыкнул, шагнул ближе, сжал её пальцы поверх красной нити.

— Теперь — не отпущу.

— Не надо отпускать, — тихо прошептала она. — Надо держать ровно. Не душить.

Он кивнул, не ответил. Волхв ударил посохом в землю, петух на снегу затих.

— Союз скреплён, — прогремел старик. — Боги видят!

Святослав кивнул коротко.

— Лишь бы не позорил род.

Малуша добавила глухо.

— Да будет так.

Владимир стоял неподвижно, протянув ладонь вперёд, на ней покоилось простое кольцо — медное, тёмное, без всякого узора, с мутными пятнами, словно его только что выкопали из сырой земли. Металл был холодным, и в этом свете, среди снега и чёрных следов крови, казался почти чёрным, тяжёлым, как камень.

Пальцы Владимира едва заметно дрожали — то ли от пронизывающего ветра, что бил сквозняком по всей поляне, то ли от того напряжения, что сковывало всё тело. Ладонь раскрыта, но движения неловкие, напряжённые, ногти впились в кожу, суставы побелели.

Кира стояла напротив, не отводила взгляда, только щёки полыхали пятнами, губы подрагивали — но она молчала, дышала часто, неровно. Потом вдруг — резко, почти выстрелом, срываясь на хрип, сказала:

— Это что, подарок? Серьёзно?

— Кольцо, — коротко ответил он. — Я сам сделал.

— Вижу, что сам, — она прищурилась, не отводя взгляда. — И решил, что медь — самое то для жены княжича?

— Это не просто медь, — раздражённо сказал Владимир. — Символ.

— Символ чего? Что я дешевле серебра? — её голос сорвался, глухо, но твёрдо. — У тебя пол-терема в серебре. У отца кладовые забиты. А мне — кусок меди.

— Ты не понимаешь, — он шагнул ближе. — Я не хотел, чтобы это было как у них. Всё куплено, вылизано. Это… настоящее.

— Настоящее — это не оправдание, — перебила она. — Ты мог выбрать хоть что-то другое. Любое.

— Я сам ковал, — с нажимом произнёс Владимир. — Своими руками. Чтобы никто не сказал, что чужие руки делали между нами.

Кира засмеялась — сухо, без радости.

— Да, теперь уж точно никто не скажет. Увидят и поймут: сам делал, сам сэкономил.

Он сжал кулак, кольцо звякнуло о металл пояса.

— Хватит.

— Нет, не хватит, — она шагнула к нему. — Ты хотел, чтобы я носила это? Чтобы все видели, как ты "укротил пленницу"? Чтобы дружина шепталась, какая у тебя жена — в меди, будто купленное добро?

— Кира… — начал он, но она уже перехватила его руку.

— Нет, — сказала чётко. — Я это не надену.

Он застыл.

— Что?

— Не надену.

— Это обряд, — сказал он, уже злой. — Ты не можешь отказаться.

— Могу, — она взяла кольцо с его ладони. — Вот. Смотри.

Он не успел даже протянуть руку — всё произошло слишком быстро. Кира выхватила кольцо с его ладони, и, не глядя, бросила в сторону. Медь, тёмная и тяжёлая, пролетела в воздухе короткую дугу, ударилась с глухим, пустым звоном о камень у самого подножия идола, и тут же исчезла в рыхлом, затоптанном снегу. В воздухе остался короткий звон, будто что-то оборвалось — не окончательно, а навсегда.

Владимир резко выдохнул, не сдержавшись, будто получил удар в грудь: плечи его повисли, губы дрогнули, и весь он стал меньше, тяжелее, будто подломился под тяжестью невидимой руки. В глазах мелькнуло что-то жёсткое, упрямое, но и обиженное, едва сдерживаемое, как у зверя, которого отогнали от своей добычи.

— Подними, — тихо сказал он.

— Нет.

— Подними!

— Не подниму. Пока ты не поймёшь, что для меня это не цепь.

Он шагнул к ней, лицо его было в тени, дыхание паром.

— Ты хочешь золото? Так скажи прямо! Хочешь, я тебе выкупаю серебром, самоцветами, всем теремом?!

— Я хочу уважения, — спокойно ответила Кира. — Не блеска.

— Тогда в чём дело?!

— В том, что ты не слушаешь, — сказала она. — Ты не понял. Это не про металл. Это про то, что я тебе не вещь.

Он молчал, губы побелели.

— Кольцо — знак. Я думал, ты поймёшь, — хрипло сказал он.

— Поняла, — ответила она. — Знак сделки. Не любви.

Он опустился, поднял кольцо из снега. Долго смотрел на него, потом тихо сказал.

— Я хотел, чтобы все знали, что ты — моя.

— А ты не понял, — устало сказала Кира. — Что если я твоя, то и ты — мой. Это и есть равенство.

Он сжал кольцо в кулаке, до боли.

— Медь прочная, — глухо сказал он. — Не ломается.

— Знаю, — ответила она. — Поэтому я и не уйду. Но и подчиняться не стану.

Он поднял взгляд. В нём уже не было злости — только усталость и странное признание поражения.

— Значит, будет так, — сказал тихо. — Ты не носишь кольцо, но ты моя жена.

— Нет, — мягко ответила она. — Я — твоя жена. Но не твоя тень.

Он кивнул, долго, будто проглатывая что-то горькое. Потом медленно надел кольцо ей на палец — не спрашивая разрешения, но осторожно, будто боялся сломать.

— Теперь все будут знать, — сказал он тихо.

— Пусть знают, — ответила она. — Только пусть знают правду.

Он открыл было рот — хотел спросить, с вызовом, с упрямством, какую правду она имела в виду, — но слова застряли в горле, скомкались, потому что уже знал ответ. Понял раньше, чем прозвучал вопрос, и теперь не мог ни сказать, ни проглотить эту догадку — только тяжёлый ком стоял под самым сердцем, не давая дышать.

Снег валил крупный, влажный, тяжёлый, садился на плечи, тут же подтаивал, стекал по щекам, запутывался в ресницах, обжигал холодом и лишал движения. Факелы чадили, дымили чёрным, смоляным дымом, от которого слезились глаза, и всё пространство казалось закопченным, будто действие происходило не наяву, а в странном, чёрно-белом сне.

Кира стояла неподвижно, застыв, как идол, — глаза опущены, плечи чуть поникли, но ни одного лишнего движения, только дыхание, что вырывалось паром изо рта. Волхв, не глядя ни на кого, убирал нож, кувшин с засохшей кровью, всё делал медленно, аккуратно, с той безразличной точностью, которая бывает после долгого, тяжёлого дела.

Казалось, всё уже было кончено, круг размывался в темноте, но Владимир не уходил. Он стоял, вросший в снег, развернулся к дружинникам, что толпились у валунов, и вдруг его голос прорезал тишину — глухой, ломкий, неожиданно резкий, громче и острее, чем того требовал обряд, чем позволяла ночь.

— Слушайте все! — сказал он. — Она — жена моя законная.

Шорох прошёл по рядам. Кто-то кашлянул, кто-то тихо выругался. Кира чуть вздрогнула, но осталась стоять.

— Чего ты… — тихо начала она. — Зачем сейчас? Всё уже сказано.

— Нет, — оборвал он. — Не всё. Пусть знают. Пусть слышат.

— Все и так слышали, — холодно сказала Кира. — Волхв сказал.

— Волхв говорит для богов, — отрезал Владимир. — А я говорю для людей.

Он повернулся снова к дружинникам.

— Кто коснётся её, — сказал громко он, — того я сам казню. Она часть дома моего.

Молчание. Только снег падал и потрескивал огонь.

— Владимир, — выдохнула Малуша из-за его спины. — Громко-то зачем? Все видят.

— Пусть видят, — резко ответил он. — А чтоб не трепали языками потом, будто я пленницу держу.

Один из дружинников, высокий, с обветренным лицом, шагнул вперёд.

— Княжич, — осторожно произнёс он, — а по праву ли? Она ж чужая, без рода.

Владимир шагнул к нему, вплотную.

— Сказал — законная. Этого мало?

Тот отступил, глядя в землю.

— Не спорю.

— Вот и не спорь, — жёстко сказал Владимир. — Кто усомнится — сам себе приговор подпишет.

Кира смотрела на него, на то, как он стоял среди дыма и снега — высокий, злой, упрямый, будто действительно готов убить любого, кто скажет слово поперёк.

— Ты доволен? — тихо спросила она. — Добился?

— Да, — ответил он. — Теперь ты под защитой.

— Под твоей.

— Под моей, — подтвердил он.

— То есть снова — не своя.

Владимир сжал губы.

— Кира, это не клетка.

— Конечно. Просто стены, стража и ключ в твоём кармане.

— Не начинай, — сказал он резко. — Я сделал, как ты хотела. Год ждал. Теперь всё по закону.

— По твоему закону, — ответила она. — А по моему — я просто поменяла цепь на другую.

Он шагнул ближе, тихо, почти беззвучно.

— Хочешь, чтоб я молчал? После всего?

— Хочу, чтоб не выставлял это как победу, — твёрдо сказала Кира. — Это не подвиг. Это цена.

— Я не торгуюсь, — сказал он. — Я объявляю, чтоб никто не тронул.

— А кто тронет — ты убьёшь, да? — горько усмехнулась она. — Как будто я предмет.

— Ты не предмет!

— А что тогда? — крикнула она. — Что я тогда, если ты стоишь и говоришь "она — часть дома"? Дом — это вещь, Владимир!

Владимир замолчал. Молча сжал кулаки, потом отвернулся.

— Ты не понимаешь, — сказал тихо он. — Без слов, без закона — ты бы пропала. Я не дал.

— Знаю, — тихо ответила она. — И всё равно не благодарна.

Он обернулся, взгляд острый, уставший.

— Не ради благодарности делал.

— Ради себя, — просто сказала она.

Он не спорил.

Волхв кашлянул, приглушённо, будто воздух застрял у него в горле; он быстро отвёл взгляд в сторону, сосредоточившись на складках своего плаща, делая вид, что занят мелочами обряда. Вмешиваться он не собирался — слишком много было сказано, слишком многое уже не требовало слов.

Малуша стояла неподвижно, как тень, руки спрятаны под убрусом, только лицо вытянулось, глаза сузились до узких щёлок. Она смотрела на Киру с такой настороженностью, словно видела в ней не просто чужую, а что-то опасное, чужеродное, непонятное, что могло разрушить и без того шаткое равновесие.

Дружинники поодиночке переглянулись, то с недоверием, то с тревогой, кто-то прикусил губу, кто-то поморщился. Один из самых молодых, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал еле слышно.

— Ну, теперь всё. Законная.

Владимир кивнул коротко.

— Всё, — подтвердил он. — Разойтись.

Дружинники начали медленно расходиться, будто сомневаясь, будто не до конца веря в завершённость обряда. Никто не спешил, шаги вязли в рыхлом снегу, каждый старался не поворачивать спины к идолу — только пятясь, оборачиваясь, не отводя взгляда от чернеющей, огромной фигуры, что сторожила этот круг. Факелы один за другим растворялись в темноте, свет таял между стволами, и ночь снова становилась глухой, полной страхов и шёпота.

Кира стояла всё это время — как прикованная, едва дышала, только пальцы под убрусом цеплялись за край рукава. Лишь когда последний факел исчез за валунами, и по поляне растянулась мутная, звенящая тишина, она медленно подняла голову. Голос её прозвучал тихо, почти беззвучно, будто боялась услышать собственные слова:

— Теперь я твоя жена. По твоим словам, перед богами и людьми.

Владимир не сразу ответил — в груди его стучало, губы дрогнули, но он сказал глухо, тяжело:

— Да.

— И всё, что было мной, — теперь твоё.

Он задержал взгляд на ней, долго, пристально, в глазах — что-то тяжёлое, застывшее. По лицу прошла тень — вина, будто груз лег на плечи, и невозможно было ни согнуться, ни выпрямиться.

— Всё, кроме тебя, — выдохнул он. — Себя я тебе не забираю.

Она усмехнулась.

— Посмотрим.

Снег падал густо, таял на горячем камне жертвенника. Владимир протянул руку, будто хотел коснуться её плеча, но передумал.

— Пойдём домой, — сказал он тихо.

— В дом, — поправила она. — Не в мой. В твой.

Он кивнул.

— В наш, — сказал и пошёл вперёд, не оборачиваясь.

Она пошла следом, чувствуя, как кольцо на пальце будто становится тяжелее с каждым шагом.

«Вот и всё, — подумала она. — Теперь у меня есть имя. И нет свободы».

Глава 31. Первая ночь

Лучина трещала на полке, коптила сильно, выпуская жёлтый дым, который лениво вился по потолку, оседал на стены и лица, придавая всему в избе тусклый, чужой оттенок. Малуша, не торопясь, поправила фитиль железной иглой, прижала его посильнее, чтобы не так чадило, и только после этого повернулась к Кире. Взгляд у неё был острый, усталый, как у человека, который видел слишком много ночей подряд.

— Садись ровно, — сказала Малуша, не повелительным, а обыденным тоном, будто Кира и правда была её дочерью, а не случайной гостьей в этом доме. — Волосы у тебя спутались, как у бродяжки с тракта.

Кира послушно села, подогнула ноги под себя и опустила плечи. Волосы и правда тянули голову назад, свалялись в тяжёлый клубок, за день напитались дымом, снегом и потом, теперь казались чужими, словно выросли за одну ночь.

— Так, — пробурчала Малуша, вынимая из-за пазухи тяжёлый гребень с резной ручкой. — Этот гребень моему деду ещё служил. Родовой. Им невест расчёсывали, чтобы дурь из головы вычесать и чтобы новая жизнь крепче легла.

Кира подняла глаза и тихо, почти беззвучно сказала:

— Я не невеста уже.

— Тем более надо, — отрезала Малуша и, не давая времени на лишние слова, принялась прочёсывать волосы — туго, резко, без пощады к спутанным прядям и чужой боли.

Кира сжала пальцы на коленях, чувствуя, как кожа на голове натягивается, как вся усталость за день вдруг снова возвращается — только теперь больно, остро, до слёз.

— Больно, — выдохнула она, чувствуя, как каждая прядь тянет голову назад, словно Малуша не волосы расчёсывает, а память выдирает изнутри.

— Терпи, — не смягчилась Малуша, проводя гребнем особенно туго. — Тебе теперь придётся чаще терпеть, чем спорить. Это тебе не на морозе с дружинниками препираться.

Кира хотела что-то возразить, но Малуша не дала ей слова.

— А кто ты теперь? — перебила она, не глядя, продолжая расчищать спутанный клубок. — Ты жена княжича. Это не игрушка. Это работа, большая работа. Жена держит дом. Держит, понимаешь? Чтобы всё на куски не развалилось, чтобы всякая грязь не пролезла. Это тебе не сказка, а ремесло.

— Я не хочу держать, — резко перебила Кира, подняв голову. — Я просто хочу, чтобы оставили. Чтобы никто не трогал, хоть день, хоть час.

Малуша усмехнулась хрипло, с каким-то усталым презрением.

— Оставили? Вот уж смешная. Тут никого не оставляют, дитя. Тут если жив — уже при деле. Без дела только мёртвые да изгнанные.

Она вытащила из волос Киры длинную прядь, разглядела внимательно и поднесла к свету лучины.

— Видишь? Седая уже есть. Молода, а седая пошла.

— Не удивительно, — отозвалась Кира, с трудом проглотив слёзы. — Год с княжичем — как три с войной.

Малуша хмыкнула почти одобрительно, будто эти слова были ей по душе или, может быть, слишком знакомы.

— Не бойся, — сказала она тише, проводя гребнем по самой коже. — Он хоть и вспыльчив, но не дурак. Злость у него быстрая, вспыхнет — и тут же гаснет. Но если дал слово — держит, клятвы у него крепче железа.

— Держит, — медленно повторила Кира, уставившись в пол. — Особенно своё.

Малуша не остановилась, расчёсывала дальше, волосы тихо шуршали под гребнем. Через паузу она добавила уже без привычной резкости:

— Я ведь не против тебя. Думаешь, мне радость — что он на тебе женился? Нет, Кира. Я хотела бы по-другому. Но теперь уже всё. Раз уж боги связали, не нам развязывать.

— Боги, — глухо сказала Кира, сжав кулаки. — Боги здесь делают, что им скажут. Люди управляют.

— Осторожнее с языком, — резко оборвала Малуша, бросив короткий взгляд на дверь. — Тут стены слушают, даже если думаешь, что одна.

— А вы не слушаете? — тихо спросила Кира, не опуская глаз.

— Я слышу, — отозвалась Малуша устало. — Слышу разное. Даже то, как ты сама себе врёшь.

Кира подняла голову и встретилась с её взглядом — в глазах стыл холод, настороженность и что-то похожее на сочувствие, запутанное и трудное.

— Что именно? — тихо спросила она, едва двигая губами.

— Что ты всё ещё чужая, — ответила Малуша, не повышая голоса. — А ты уже нет. Хоть и притворяешься. Хоть сама себе врёшь, будто можешь уйти.

— Я не их, — сказала Кира твёрдо, почти с вызовом.

— Уже их, — спокойно ответила Малуша. — Хоть не хочешь. Уже. Так бывает. Земля берёт, даже если сопротивляешься.

Кира опустила глаза, губы дрогнули, но слов не последовало. Малуша, не дожидаясь ответа, наклонилась к лавке и взяла оттуда повязку — красную, тонкую, шёлковую, с вплетёнными золотыми нитями, которые поблёскивали в коптящем свете лучины.

— Надо надеть, — сказала она.

— Зачем? — спросила Кира.

— Чтобы знали, что принята. Пока до утра, потом поменяем.

— Я не хочу, — отрезала она.

— Это не про «хочу», — резко ответила Малуша. — Это обряд. Без него ты никто. Ни жена, ни пленница. Между. А между не живут. Между гибнут.

Малуша поднялась, обошла её и встала за спиной. Осторожно, но уверенно она положила повязку на волосы, пригладила и завязала узлом. Пальцы у неё были тяжёлые, но тёплые, будто в этом касании было что-то и от защиты, и от приговора.

— Вот, — тихо сказала Малуша, глядя на узел. — Теперь в доме.

— В клетке, — прошептала Кира глухо, почти не дыша.

— Лучше в клетке, чем под снегом, — ответила Малуша, не отводя взгляда.

— А если я хочу под снегом? — едва слышно спросила Кира.

Малуша медленно обошла, встала перед ней, выпрямилась и глядела прямо в лицо. Её глаза были тёмные, усталые, в них не было ни жалости, ни осуждения — только твёрдость человека, который знает, как всё кончается.

— Ты живая, — сказала Малуша, пристально глядя на Киру. — Он тебя не тронет теперь. Законная.

— Законная вещь, — глухо, с иронией, поправила Кира, опустив глаза.

— Законная жена, — упрямо повторила Малуша, будто доказывая что-то не только ей, но и себе. — И это не одно и то же.

Кира выдохнула коротко, беззвучно засмеялась — смех этот был сухой, без радости, и только губы дрогнули.

— Вам, наверное, проще верить, что есть разница, — произнесла она почти беззлобно.

— Есть, — ответила Малуша твёрдо. — Разница в том, что жену хоть кто-то слушает. Вещь нет. Жену иногда спрашивают, вещь ломают без слов.

Повисла пауза — долгая, вязкая, полная всего несказанного, молчаливый разговор. Малуша наконец убрала гребень в кованый ларец, аккуратно прикрыла крышку и убедилась, что всё лежит ровно.

— Всё, — сказала она негромко. — Старое вычесала. Новое пусть приживётся.

— Не уверена, что хочу, чтобы приживалось, — Кира смотрела в пол, будто искала там что-то, чего уже не вернуть.

— А придётся, — ответила Малуша устало, привычно, уже поворачиваясь к двери. — И не делай из этого драму. Не ты первая, не ты последняя. У всех, кто здесь, своя доля. И своя клетка.

— А вы? — спросила Кира почти шёпотом. — Вы чья были?

Малуша остановилась, плечи чуть опустились, но головы не повернула.

— Рода, — тихо сказала она. — Всегда рода.

— И не жалели? — спросила Кира.

— Жалеть некогда, — откликнулась Малуша, голос её стал хриплым, будто уставшим от долгих лет. — Когда живёшь долго, понимаешь: лучше быть частью чего-то, чем никем. Даже если не выбирала сама.

Кира переводила взгляд на лучину, смотрела, как жирный воск капает на пол и растекается мутным пятном. Она выдохнула едва слышно:

— А если я не хочу быть частью?

Малуша повернулась, глядела на неё долго, внимательно, молча, будто взвешивала не только вопрос, но и саму Киру — всю, со всеми страхами и упрямством, с надеждой, что ещё жила где-то в глубине.

— Тогда тебе придётся быть самой себе родом, — сказала Малуша медленно. — А тут таких не бывает. Тут если одна — значит, чужая. А чужим тут не живётся.

Она подошла к двери, откинула тяжёлый засов и на мгновение задержалась на пороге. В полумраке избы её силуэт казался крупнее, чем был на самом деле.

— Привыкай, девка, — сказала она едва слышно, не оборачиваясь. — Теперь ты наша.

Дверь со скрипом затянулась, оставив после себя длинный, дрожащий звук. Лучина укорачивалась, чадила, дым лениво тянулся вверх. Кира медленно провела пальцами по красной повязке — под туго затянутой тканью чувствовался след чужого гребня, чужих рук, чужих слов, впитавшихся в её волосы вместе с копотью, страхом, чем-то, что уже нельзя вытрясти.

«Теперь я не себе принадлежу, — подумала она, вслушиваясь в звенящую тишину. — И никто не спросил, хочу ли».

Владимир вошёл тихо, едва приоткрыв дверь, словно опасался потревожить не только её, но и сам воздух, что за ночь стал плотнее, гуще, чем прежде. На нём не было ни пояса, ни плаща — только простая рубаха, грубая, с расстёгнутым воротом, открытая так, будто он забыл про неё вовсе.

— Год прошёл, — тихо сказал княжич, голос сиплый, сдавленный, не похожий на тот, что звучал на снегу.

Кира подняла голову. Свет лучины выхватывал лишь острые линии его лица, тень от волос падала на лоб, глаза темнели.

— Да, — ответила она.

— Ровно год, — повторил Владимир чуть громче, — с того дня, как ты сказала: подожди.

Она кивнула, ни тени улыбки, ни дрожи в голосе — только усталость и то странное чувство, когда прошлое и настоящее оказываются так близко, что становится невыносимо тесно в собственной коже.

— И ты подождал, — сказала Кира, не отводя взгляда.

— Подождал, — усмехнулся он едва заметно, уголком рта. — Сам не верю до конца.

— Почему пришёл? — спросила она медленно, почти безразлично.

— Потому что теперь можно, — ответил княжич просто. — Или должно. Не знаю уже.

— Должно, — повторила Кира, чуть наклонив голову. — Тебя же ждут. Все ждут.

Владимир посмотрел на неё внимательно, хмуро, будто хотел разглядеть за словами что-то большее, чем просто усталость.

— А ты? — тихо спросил он.

Она замялась, прикусила губу, взгляд её стал рассеянным.

— Я, — голос Киры дрогнул. — Я не знаю, чего жду.

Княжич кивнул с тяжёлой, почти обречённой серьёзностью.

— Вот и я не знаю, — произнёс Владимир, устало выдохнув.

Медленно, без спешки, он опустился на лавку напротив, положив руки на колени. Тяжёлая тень легла на плечи, пламя лучины дрогнуло, скользнуло по его лицу, высветило усталые глаза, коротко задержалось на уголке рта. Кира не сводила взгляда, ловила каждое движение — теперь это было важно, как дыхание ночью в пустом доме.

— Знаешь, я всё думал, — тихо сказал княжич, глядя в пол, на тени, расползшиеся по половицам. — Думал, что скажу тебе, когда приду. Хотел придумать что-то правильное, важное, чтобы сразу всё стало ясно.

— И придумал? — спросила Кира, голос её был мягче, чем раньше.

— Нет, — он усмехнулся коротко, почти с горечью.

Она улыбнулась едва заметно — улыбка эта была не от радости, а как облегчение, будто в комнате стало хоть немного легче дышать.

— Тогда говори как есть, — сказала она.

— Как есть? — Владимир поднял голову, поймал её взгляд и медленно кивнул. — Как есть, я устал. До тошноты. От себя, от власти, от людей. От страха.

— От страха? — переспросила Кира, в голосе прозвучал интерес, будто этот ответ был для неё неожиданным.

— Да, — просто сказал он, не прячась. — Всё время страшно. Страшно сделать не то. Страшно потерять. Страшно снова тебя увидеть и не смочь держать себя в руках.

Она смотрела на него, и в глазах её отражался огонь лучины, дробясь, как капля воды на стекле.

— А зачем сдерживаться? — спросила Кира тихо, почти шёпотом.

Владимир замолчал, задумался, будто впервые услышал этот вопрос.

— Потому что я не хочу, чтобы ты боялась, — ответил он.

Она опустила глаза, пальцы её сжались в складках ткани.

— Я всё равно боюсь, — сказала Кира.

Он чуть наклонился вперёд, напряжённый, собранный.

— Меня? — спросил княжич.

— Не только, — ответила она, встречая его взгляд. — Себя тоже.

В комнате повисла тишина. Владимир долго молчал, словно обдумывал каждое слово, прежде чем сказать.

— Я без разрешения не трону, — произнёс он.

Кира вздрогнула едва заметно, будто не ожидала услышать эти слова — хотя, возможно, именно их ждала всю ночь.

— Зачем ты это сказал? — спросила она, не поднимая глаз, голос её звучал почти с обидой.

— Чтобы ты знала, — ответил Владимир негромко. — Что я не зверь.

Она помолчала, сжала губы.

— Я знаю, — выдохнула Кира наконец. — Но это не отменяет того, что ты можешь быть.

Княжич усмехнулся коротко, без злости, скорее с усталой иронией.

— Могу, — подтвердил он. — И я это знаю. Вот в этом, наверное, всё и держится.

— Что — всё? — переспросила она.

— Власть, — глухо произнёс Владимир, глядя мимо неё. — Не на силе держится, а на страхе потерять контроль.

— Ты говоришь, как волхв, — тихо заметила Кира, потупив взгляд.

— Нет, — ответил он. — Я просто слишком часто видел, как власть делает из людей тварей.

— А из тебя? — спросила она прямо, не отводя взгляда.

Владимир посмотрел ей в глаза, не моргая.

— Из меня тоже. Иногда. Когда я рядом с тобой — меньше, — признался он.

Кира выдохнула, медленно потёрла ладонью лоб, будто хотела стереть с себя всю усталость и этот разговор. В комнате стало ещё тише, только лучина трещала в темноте, вырисовывая на стене колеблющиеся тени.

— Ты не понимаешь, Владимир, — проговорила она сдавленно. — Ты всё про власть, страх, долг. А я всё время живу как в осаде. Даже когда улыбаюсь, даже когда смеюсь — всё внутри сжато, не дышит.

— Я понимаю, — ответил княжич, не поднимая головы. — Думаешь, я свободнее?

— Ты княжич, — произнесла Кира с трудом, будто через силу.

— А ты жена княжича. Разница? — спросил он.

— Большая, — твёрдо ответила она.

— Какая? — уточнил Владимир.

— Тебя слушают. Меня нет, — сказала Кира.

— Тебя слушаю я, — сказал он, пристально глядя на неё.

— Пока, — тихо откликнулась она, и в голосе её не было ни упрёка, ни надежды.

Княжич опустил глаза, сжал руки так, что суставы побелели.

— Я не умею по-другому, — выдохнул Владимир.

— Я знаю, — сказала Кира устало.

Он поднял взгляд, и в этом взгляде было что-то почти детское, незащищённое.

— Я и тогда не знал, как с тобой быть, — сказал княжич после паузы. — Сначала хотел покорить. Потом просто остаться рядом.

— А теперь? — спросила она тихо.

— Теперь хочу, чтобы ты не уходила, — ответил Владимир.

— Мне некуда идти, — ответила Кира.

— Вот именно, — прошептал он. — И это хуже всего.

Она подошла ближе, остановилась рядом, так что между ними остался лишь шаг. Владимир поднял глаза, осторожно протянул руку, взял её за запястье — очень мягко, как будто спрашивал разрешения, боясь спугнуть.

— Можно? — спросил княжич, голос у него дрогнул, будто ему это стоило больше, чем целый бой.

Кира не ответила словами, просто кивнула — коротко, почти незаметно. Он осторожно притянул её ближе, оставляя между ними тонкую, невидимую, но ещё ощутимую черту. Владимир не коснулся, не решился — только держал за запястье, чуть-чуть сильнее, чем прежде.

— Всё ещё боишься? — спросил он, стараясь поймать её взгляд.

— Да, — выдохнула Кира честно.

— Меня? — спросил Владимир, и в этом вопросе была тревога, что не уходила всю ночь.

— Нет, — ответила она после короткой паузы. — Того, что потом не смогу без тебя.

Княжич тихо выдохнул, в пальцах дрожала усталость, провёл ладонью по её волосам, запутался в прядях, не решаясь отпустить.

— Тогда мы одинаковые, — сказал Владимир глухо. — Потому что я уже не могу.

Молчание между ними было плотным, как ночь за окном. Лучина почти догорела, на пол падал дрожащий свет, уже не огонь — слабое, жёлтое дыхание. За стеной поскрипывал ветер, стучал где-то ставней.

— Год прошёл, — снова повторил княжич, будто не веря, что это правда. — И всё равно страшно.

— Значит, живы, — сказала Кира, уткнувшись в платок.

Владимир кивнул, почти улыбнулся:

— Значит, живы.

Кира медленно села рядом, склонившись к нему плечом, но княжич не стал тянуться, не обнял — только положил ладонь на край её платка, очень легко, будто касался не ткани, а чего-то большего, чем обет, больше, чем надежда.

— Без разрешения не трону, — повторил Владимир, глядя на свои руки.

— Разрешаю, — тихо сказала Кира, голос едва слышен в полутёмной избе.

Княжич не сделал ни шага, не потянулся, только едва заметно улыбнулся — уголки губ дрогнули, а в глазах на миг мелькнула тёплая, растерянная радость.

Владимир сидел на краю лавки, босиком, ноги замёрзли, пальцы сжаты в кулак. Рубаха на нём была распахнута, воротник вывернут, на груди выделялся старый шрам — неровный, тусклый, словно след звериного когтя, подрагивал в медном свете камелька. Пламя дрожало, колыхалось, отбрасывало на стены алые тени, обливало всё мягким, почти сказочным сиянием.

— Вот, — негромко произнёс княжич, не поднимая глаз. — Так и не зажил как надо.

Кира подошла ближе, остановилась напротив, всматриваясь в шрам, потом в его лицо.

— Опять болит? — спросила она, чуть склоняя голову.

— Иногда, — кивнул Владимир, — когда холодно. Или когда злюсь.

— Сейчас? — спросила Кира тише.

Княжич усмехнулся нервно, будто хотел скрыть что-то ненужное:

— А ты как думаешь?

Она не ответила, лишь присела рядом, взяла с края стола глиняный черпак, повернула его в руке, поставила обратно, не сводя с него взгляда — жестом простым, будто так можно было унять и боль, и ту тревогу, что витала между ними.

— Не знаю, — ответила Кира негромко. — Ты умеешь злиться тихо.

— Это не умение, — сказал Владимир после паузы, глядя куда-то в сторону. — Это страх.

— Перед кем? — спросила она.

— Перед собой, — признался княжич и пальцем провёл по краю старого шрама, будто проверяя его заново. — Когда вот это случилось, я думал — умираю. Тогда не страшно. Страшно потом, когда остаёшься жить.

— Я знаю, — сказала Кира так тихо, что едва ли услышал кто-нибудь, кроме него.

Владимир посмотрел на неё внимательно, долго:

— Нет, ты не знаешь.

Кира покачала головой, не отводя взгляда:

— Знаю. Когда не знаешь, зачем дальше.

Княжич опустил глаза, плечи его опали.

— Ты слишком взрослая для своих лет, — сказал Владимир устало.

— А ты слишком старый для своих, — улыбнулась она, и в этой улыбке было столько же печали, сколько упрямства.

Он коротко усмехнулся, но тут же стал серьёзен, будто вспомнил что-то важное.

— Ты же не боишься крови, да? — спросил княжич.

— Нет, — уверенно ответила Кира.

— Тогда посмотри, — сказал Владимир.

Он медленно развернул рубаху, стянул с плеча, и свет камелька лёг прямо на грудь — шрам кривой, грубый, кожа вокруг шершавая, побелевшая, будто давно привыкла к боли. Кира медленно протянула руку, пальцы остановились в воздухе, не касаясь — как будто просила у него и у себя самой разрешения дотронуться до этой чужой, но теперь общей раны.

— Можно? — спросила она тихо, едва дыша.

Владимир кивнул, не отводя взгляда. Кира осторожно прикоснулась пальцами к его шраму — так, как касаются чужой боли или как врач, привыкший к чужим ранам. Кожа была неровная, тёплая, под ней чувствовалась напряжённая плоть.

— Остаточный воспалительный рубец, — сказала Кира машинально, сбиваясь на привычное, будто объясняла кому-то в кабинете. — То есть ткань ещё плотная, не восстановилась до конца.

— Я не про это, — перебил княжич негромко. — Видишь?

— Что вижу? — переспросила она, удивлённо вскинув брови.

Владимир посмотрел ей прямо в глаза. В этом взгляде была усталость, что с годами становится почти родной, но и что-то живое, упрямое, что не давало сдаться.

— Видишь, я живой, — сказал он.

Кира замерла, пальцы чуть дрожали, слова застряли на губах. Ответ пришёл не сразу:

— Да, вижу.

— А раньше не видел никто, — сказал княжич, сжав плечи. — Все княжича видели, все силу. А я не только сила. Я человек.

— И думаешь, это открытие? — спросила Кира устало, с чуть заметной усмешкой.

— Для меня да, — признался Владимир тихо. — Для тебя, может, нет.

Она убрала руку, села ровно, ладони сжала в кулаки, будто собирала в них всё, что не может сказать вслух.

— Ты хочешь, чтобы я жалела? — спросила Кира, глядя прямо, голос у неё был твёрдый, без тени жалости.

— Нет, — покачал он головой, замолчал, пальцы сжал в кулаки, будто пытался что-то удержать внутри. — Я просто, когда ты рядом, легче дышать. Вот и всё.

— Это не лечение, Владимир, — сказала она с усталой усмешкой.

— Может, и не лечение, — ответил княжич, — но работает.

Кира чуть улыбнулась — не весело, а так, будто улыбка была единственным способом не заплакать.

— А если я уйду? — спросила она.

Владимир замедлил дыхание, пожал плечами.

— Тогда опять начнёт болеть.

— Ты сам себе это придумал, — сказала Кира.

— Пусть, — он посмотрел на неё серьёзно. — Зато правдоподобно.

Она перевела взгляд на шрам, задержалась глазами на неровной линии, что пересекала его грудь.

— Это ведь ты тогда на медведя полез? — спросила Кира.

— Да, — коротко ответил Владимир.

— Сам? — уточнила она.

— Сам, — подтвердил княжич, уголком рта дёрнулся. — Глупость. Хотел доказать, что не хуже отца.

— А оказался живой, — заметила Кира медленно, будто ставила точку.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то тяжёлое:

— И понял, что отцу я не нужен, если не умру.

Кира медленно подняла глаза, голос её стал совсем тихим:

— А мне ты нужен живой.

Владимир вздрогнул, будто это были не слова, а удар по груди — отшатнулся чуть назад, взгляд стал влажным, губы дрогнули, но он не ответил, только сидел, цепляясь пальцами за край лавки, будто держался за единственную точку равновесия.

— Не говори так, — прошептал княжич, голос дрогнул.

— Почему? — спросила Кира, улыбаясь чуть заметно, будто дразнила его.

— Потому что я могу поверить, — ответил Владимир глухо, в голосе смешались страх и надежда.

— А если поверишь — что тогда? — тихо спросила она, взглянув ему в глаза.

— Тогда конец всему, — просто сказал он, ни тени улыбки, ни бравады. — Потому что мне нельзя. Мне нельзя тебя любить.

— Уже поздно, — ответила Кира, склонив голову. — Ты давно это сделал.

Владимир закрыл глаза, устало провёл ладонью по лицу, пальцы сжались в висках.

— Может, и сделал, — выдохнул он, — только толку? Всё равно не умею быть нормальным.

— А что значит нормальным? — спросила она мягко.

— Без злости, без власти, без страха, — перечислил княжич. — Просто человеком.

— Так не бывает, — возразила Кира.

— У тебя бывает, — сказал Владимир, всматриваясь в её лицо.

— Нет, — покачала она головой. — Я просто научилась притворяться.

Княжич посмотрел на неё внимательно, долго, будто искал в её чертах отражение собственного страха.

— Значит, мы одинаковые, — сказал он.

— Значит, да, — тихо согласилась Кира.

Владимир поднял руку, медленно, с неуверенной осторожностью коснулся её щеки — пальцы были тёплые, и в этом прикосновении было всё то, что долго не решался сказать вслух.

— Боишься? — спросил он, едва касаясь её лица взглядом.

— Нет, — ответила Кира спокойно.

— А я да, — сказал княжич почти шёпотом. — Потому что если ты уйдёшь, я не справлюсь.

Кира положила ладонь поверх его руки, слегка прижала, будто удерживая не только пальцы, но и то, что он не решался сказать.

— Видишь? — тихо произнесла она, повторяя его недавние слова. — Всё зажило.

— Не всё, — ответил Владимир, качнув головой.

— Тогда покажи, что болит, — сказала Кира.

Княжич рассмеялся тихо, без звука, так, что дрогнули плечи.

— Если покажу — не отпустишь, — сказал он.

— Посмотрим, — ответила она мягко.

Владимир взял её пальцы, прижал к груди, туда, где когда-то был шрам.

— Вот, — хрипло произнёс он. — Тут.

Кира сжала ладонь сильнее, чувствуя под кожей его сердце — горячее, сбивчивое, живое.

— Это пройдёт, — сказала она.

— С тобой может быть, — выдохнул княжич.

— Не со мной, — поправила Кира. — С тобой самим.

Владимир посмотрел ей прямо в глаза — долго, внимательно, как будто впервые видел по-настоящему.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — ответила Кира.

— Что? — уточнил княжич.

— Что ты человек, — произнесла она. — Не князь. Не зверь. Просто живой.

Владимир улыбнулся — по-настоящему, впервые за долгое время, и в этой улыбке не было ни силы, ни страха, только усталое, чистое тепло.

— Тогда лечи, если умеешь, — сказал он.

— Уже, — ответила Кира.

Княжич не понял, но и не спросил. Только наклонился ближе, осторожно, почти не касаясь, будто дыхание было достаточно, чтобы всё сказать.

Пламя камелька дрогнуло, наполовину потухло, по стенам скользнули длинные тени. За стеной кто-то крикнул, где-то тихо скрипнули двери — далёкий, чужой мир напомнил о себе.

Владимир шепнул.

— Видишь?

— Вижу, — сказала Кира. — Всё.

И больше никто не говорил. Только дыхание — медленное, живое, одинаковое, будто одно сердце на двоих.

Часть 3. Новгородская дышащая свобода.Глава 32. Дай нам князя!

Горница гудела, словно внутри поселился целый пчелиный рой — везде шелестели шаги, перешёптывались, кто-то кашлял, кто-то шептал имя князя. Воздух был тяжёлым, липким, будто за ночь напитался и дымом, и потом, и тревогой. Его можно было резать ножом, да никто бы не удивился, если бы тот затупился — такая стояла плотность. Дым от очага висел под самым потолком, не торопясь выходить в проём, серой шкурой растёкся по балкам, и сквозь него солнечный луч из узкого окна просачивался мутной, тусклой полосой — не светил, а только напоминал, что снаружи ещё день.

Послы стояли в центре горницы, прямо, напряжённо, ни один не поклонился — даже головы не склонили. На каждом — шапка меховая, крупная, блестела от тающего снега, шерсть намокла, по краям темнела. Кольчуги — старые, местами потёртые, с тусклым налётом, пахли сыростью, речной солью, и чем-то рыбьим, застарелым, как будто только вчера вытащили сеть на лёд. Лица суровые, будто выточены из обугленного дерева, и ни один не моргнул, пока на них смотрели — только взгляд у каждого цепкий, внимательный, будто за пазухой держит не только нож, но и собственный закон.

— Дай нам князя, — сказал старший, высокий, с рыжей бородой. — А то сами найдём.

Святослав поднял глаза лениво, как человек, которого выдернули из сна.

— Нашли смелость? — спросил он глухо.

— Мы не смелость ищем, — ответил другой, коренастый. — Нам порядок нужен. Город без князя не может.

— У вас порядок свой, — буркнул Добрыня из-за спины Святослава. — Вече у вас вместо головы.

— А без князя и вече — стая без вожака, — не унимался рыжий. — Купцы дерутся, варяги грабят, а в портах чужие корабли. Кто слово скажет? Кто ответ держать будет?

Святослав шумно выдохнул и потёр лицо ладонью.

— Всех моих сыновей мало вам? — спросил он.

— Старший ваш, Ярополк, в Киеве сидит, — сказал рыжий. — Олег в Древлянской земле. А нам нужен свой.

Пауза повисла, натянулась, как ремень на свежем морозе. Никто не двигался, только дрова в очаге потрескивали и в углу кто-то шмыгнул носом. Вдруг хлопнула дверь — резко, коротко, будто выстрел. Один из дружинников, молодой, в красном кафтане, поспешно вышел наружу, снег с его сапог просыпался на порог.

Святослав стоял в глубине горницы, спиной к окну, свет резал ему плечо, делая силуэт массивным. Он медленно оглядел зал, взгляд скользил по лицам — цепкий, чуть прищуренный. Остановился на Владимире: глаза у князя были тёмные, усталые, но внимательные, во взгляде мелькнуло что-то требовательное, тяжёлое.

Молчание между ними было долгим, но в этом молчании слышались и угроза, и ожидание, будто каждый в зале ждал, кто заговорит первым — сын или отец.

— Вот вам князь, — сказал он. — Берите робичича.

Гул прокатился по лавкам. Кто-то усмехнулся, кто-то кашлянул. Добрыня нахмурился и поднялся.

— Князь, — тихо сказал он. — Не то слово выбрал.

Святослав не ответил. Владимир стоял в тени, руки скрещены на груди. Лицо его было белым, губы сжаты.

— Отец, — сказал он глухо. — Если хочешь избавиться — скажи прямо.

— Я сказал, — ответил Святослав. — Едешь в Новгород.

Послы переглянулись. Рыжий поджал губы.

— Мы думали, — начал он. — Не обижайтесь, великий князь, но сын рабыни — не то, что хотели бы вечевые люди.

Добрыня хмыкнул.

— А вы хотели князя с перьями на шапке? — спросил он. — Возьмите любого, всё одно кормить придётся.

— Не кормить, а слушать, — огрызнулся коренастый. — Нам нужен тот, кто понимает, что Новгород — не холоп киевский.

Святослав ударил ладонью по подлокотнику стула.

— Хватит! — сказал он. — Будет вам князь. А какой он — не ваше дело.

Послы замолчали. Один из них, молодой, с узким лицом, пробормотал тихо:

— Нам мир нужен, а не насмешка.

— Мир у вас будет, если язык за зубами держать будете, — отрезал Добрыня.

Кира стояла в стороне, у стены, старалась не дышать громко. Она видела, как напряглись плечи Владимира, как дрогнули пальцы на кулаках.

— Отец, — снова сказал княжич. — Почему я? У тебя сыновей трое.

Святослав посмотрел прямо.

— Потому что двое делят власть, а ты не делишь, — ответил он.

— Значит, я изгнанник, — сказал Владимир.

— Значит, ты князь, — ответил Святослав.

— Без земли? Без людей? — спросил Владимир.

— Люди там, — Святослав кивнул на послов. — Земля там. Что сможешь взять — твоё.

— А если не смогу? — спросил княжич.

— Тогда не мой сын, — ответил Святослав.

Тишина легла тяжело. Только потрескивал очаг. Рыжий посол кашлянул и понизил голос.

— Мы примем, — сказал он. — Если он не будет грабить. У нас свои порядки.

— Свои порядки забудьте, — резко сказал Добрыня. — Там будет порядок княжий.

— Посмотрим, чей сильнее, — отрезал посол.

Святослав махнул рукой, будто отгонял мух.

— Всё, хватит, — сказал он, встал и опёрся на рукоять меча. — Берите его.

— Сейчас? — спросил Добрыня.

— Сейчас нет, — ответил Святослав и посмотрел на сына. — Утром. Пусть ночь подумает, как быть князем.

Великий князь задержался на миг, будто что-то хотел сказать, но только мотнул головой и повернулся к дверям. Его шаги были тяжёлыми, медленными, на мехах остался след инея, а за ним потянулся плотный, едкий запах дыма и старого, въевшегося в кольчугу пота. Послы молчали, как и прежде — ни один не выдал ни жеста, ни взгляда, только перехватили друг у друга короткое, тревожное одобрение.

Когда князь скрылся за дверью, та хлопнула глухо, со звоном засовов. На миг стало совсем тихо, словно воздух в горнице сгустился, потолок опустился ниже, а каждый звук раздавался вдвое громче. Послы стояли немного, потом, не сговариваясь, один за другим вышли вслед за князем — шаги их быстро затихли на снежном крыльце.

Святослава уже не было. Осталась только сажа на закопчённых брёвнах, горький привкус в воздухе, след от сапога в грязи возле очага.

Владимир стоял у стола, не двигаясь, глаза его были опущены на пустой кубок. Он сжал его в ладони, словно ждал, что в нём найдётся хоть глоток чего-то другого, кроме тишины и недосказанности. Тени от огня дрожали по стенам, и в этом неуютном свете казалось, что горница стала больше, холоднее, чем прежде.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала.

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Он говорил без радости, голос его был сухой, будто устал за долгие годы и теперь выдыхал только то, что осталось от былого огня. Остальные кивнули в ответ, никто не стал спорить, слова застревали в горле, как густой дым под потолком.

Когда они вышли, дверь снова хлопнула — коротко, гулко, как выстрел в туман. На мгновение в горнице стало ещё тише, все разговоры, даже самые тихие, стихли, будто вместе с князем ушёл и последний гул живого.

Святослава уже не было. Осталась только сажа, чёрные разводы на стенах, потёки от былых зим, да горечь в воздухе, густая, липкая, от которой першило в горле. Пахло сыростью, углём и чем-то ещё — тревогой, не высказанной до конца.

Владимир стоял у стола, не шевелясь, глядя в пустой кубок. Пальцы его сжимали глину, как будто там, на дне, можно было отыскать ответ — хоть на что-то из того, что так и не было сказано. Свет из окна уже почти исчез, в горнице царила полутень, и каждый вздох казался слишком громким.

— Дай нам князя, — прошептал он. — Дали.

Добрыня дотронулся до его плеча.

— Держись, — сказал он. — Это шанс.

— Это ссылка, — ответил Владимир.

— В ссылке иногда живут дольше, чем во дворце, — заметил Добрыня.

Кира шагнула ближе и едва слышно сказала:

— Мы поедем.

Княжич посмотрел на неё, взгляд жёсткий, уставший.

— Мы? — переспросил он.

— Я жена, — ответила Кира. — Или теперь и это не нужно?

— Нужно, — сказал Владимир после паузы. — Только я не знаю, зачем.

— Затем, что Новгород холодный, — ответила она. — Кто-то должен будет разжигать очаг.

Он опустил глаза.

— Я не хотел туда, — признался княжич.

— А выбора нет, — сказала Кира. — Никогда нет.

Рыжий посол, будто не выдержав тишины, произнёс громко:

— У нас князя выбирают вечем. Не киевской рукой.

— Тогда зачем приехали? — отрезал Добрыня.

Посол замялся.

— Хотели выбрать, — сказал он. — А теперь заберём, что дали.

Двор гудел, точно растревоженный улей: по насту шлёпали шаги, то и дело скрипели полозья, хлопали крышки сундуков. Слуги носились туда‑сюда, чуть не сталкиваясь друг с другом; один, оглядываясь на санника, громко выкрикивал, что верёвки коротки, не хватит крепко завязать поклажу, другой в сердцах пинал меха, ругаясь сквозь зубы — вода лилась с них, насквозь отсыревших за ночь.

Кто‑то ворчал над узлами, кто‑то пробегал мимо с охапкой дров, рукав зацеплялся за скобу — падали щепки, все тут же расталкивали друг друга. Лошади нервно били копытом, фыркали, из ноздрей вырывался пар, густой и тёплый на морозе.

Воздух был тяжёлый — как будто каждый вдох приходилось продавливать сквозь плотный слой смолы, пропитанной конским потом и влажным дымом от тлеющих поленьев. Над двором висела низкая, мутная серая дымка — солнце едва пробивалось сквозь неё, делая всё ещё мрачнее, ещё теснее.

— Куда ты ставишь? — рявкнул Владимир, махнув рукой. — Не туда! Это на вторую ладью!

— Там места нет, княже, — отозвался дружинник, вытирая рукавом пот.

— Сделай место, — отрезал княжич. — Или брось что-нибудь своё.

Добрыня стоял чуть поодаль, руки за поясом, наблюдал.

— Слишком круто берёшь, — буркнул он. — Люди и так на нервах.

— Пусть боятся, — ответил Владимир. — Зато работать будут быстрее.

— Боятся — не значит верят, — сказал Добрыня.

— Мне сейчас всё равно, — отрезал княжич. — Главное, чтобы плыли.

Кира стояла у стены, перебирала мешочки с травами, пересчитывала инструменты. Пальцы её дрожали, но она старалась не показывать.

— Тяжёлый, — сказала она, глядя на котелок. — Лучше возьми меньше, всё равно всё не довезём.

— Без этого нельзя, — ответила она сама себе глухо. — Без этого там не выживем.

Владимир подошёл ближе.

— Что ты бормочешь? — спросил он.

— Считаю, — сказала Кира. — Мне нужно, чтобы всё было под рукой. Там может не быть ничего.

— Там есть всё, — отмахнулся княжич. — Торгаши, меха, соль. Люди живут, не мрут.

— Они не мрут, потому что кто-то их лечит, — ответила она спокойно.

Он задержал взгляд.

— Опять споришь? — спросил Владимир.

— Не спорю. Просто не хочу, чтобы ты думал, будто это прогулка, — ответила Кира.

Добрыня усмехнулся.

— Вот видишь, княже, уже два ума в доме, и оба спорят. Один родом из Киева, другой из какой-то черниговской ямы, — сказал он.

— И оба правы, — сказала Кира. — Только по-разному.

— Тише, — Владимир поднял руку. — Я не хочу разговоров. Ни про род, ни про яму.

Добрыня хмыкнул, но замолчал.

— Княже! — крикнул кто-то с пристани. — Третий ящик с серебром нашли под навозом, весь сырой!

— Выкини к чертям, — рявкнул Владимир. — Не понесу гниль на ладью!

— Это же серебро! — растерялся слуга.

— Тогда суши! — отрезал княжич. — Хоть в печь засунь!

Слуга побежал обратно, скользнув по грязи. Кира тихо сказала.

— Ты их сейчас всех выжжешь. Они же не виноваты.

— Они не виноваты, — повторил Владимир, — а я виноват?

— Ты княжич, — ответила она. — У тебя нет права на истерику.

Княжич резко обернулся.

— Ты говоришь, будто ты княгиня, — сказал он.

— Я твоя жена, — спокойно ответила Кира. — Значит, мне жить там же, где и ты. И если ты рухнешь, меня похоронят рядом.

Владимир открыл рот, но слов не нашёл. Добрыня кивнул ей одобрительно.

— Умеет, — пробормотал он. — Вот так и надо с князьями — прямо в лоб.

— Дядя, — процедил Владимир, — иди к ладьям, смотри, чтобы весла проверили.

— Уже посмотрел, — сказал Добрыня. — А теперь смотрю, чтобы ты голову не потерял раньше, чем плыть начнёшь.

— Добрыня…

— Ладно, молчу, — отмахнулся он.

Владимир подошёл к стене, где лежал его меч, взял его и провёл пальцем по лезвию.

— В Новгороде меня будут считать чужаком, — сказал княжич глухо. — Сын рабыни, князь из Киева, посланный сверху. Они не примут.

— Тогда заставь их, — ответила Кира. — Только не страхом.

— А чем же, травами твоими? — спросил он.

— Головой, — сказала она. — Ты умнее, чем сам о себе думаешь.

Княжич усмехнулся коротко.

— Скажи это ещё раз, может, поверю, — сказал Владимир.

— Поверишь, когда начнёшь слушать, — ответила Кира.

Добрыня не удержался.

— Э, не доводи его, девка. Он сейчас не муж, а узел из нервов.

— Пусть развяжется, — сказала Кира. — Иначе нас всех потянет ко дну.

— Хватит! — резко сказал Владимир. — Все! Делаем, что надо. До заката всё должно быть готово.

Княжич пошёл к воротам, крича по дороге:

— Проверить весла! Вынести оружие! Третью ладью не грузить — трещит, я слышал!

Слуги сразу бросились выполнять, не споря — кто-то схватил моток верёвки, кто-то начал трясти меха, выжимая воду, чтобы хоть немного высушить. Воздух наполнился суетой, обрывками команд, резким стуком по саням, хриплым кашлем — всё это смешивалось в общий гул, от которого звонко отдавалось в висках.

Кира осталась стоять у своего сундука, не двигаясь, чуть в стороне от всей этой спешки. Рядом в груде вещей — горсть книг с потертыми корешками, мешочек с солью, полотняная рубаха, аккуратно сложенная поверх — её маленькое имущество, чужое среди грубых, громоздких поклаж. Она держалась спокойно, взгляд упрямо скользил по замятой крышке сундука, но пальцы нервно сжимали край, будто боялась, что и это вот‑вот отнимут.

Добрыня подошёл ближе, остановился так, чтобы их разговор не слышал никто из суетящихся слуг. Его шаги были мягкие, осторожные, но плечи напряжены, в движениях сквозила тревога. Он понизил голос — шёпот был глухой, хриплый, будто он говорил о вещах, которые нельзя обсуждать ни при ком.

— Он переживёт. Просто ему больно, что отец выкинул как ненужное.

— Я знаю, — ответила Кира. — Только боль не оправдывает злость.

— Злость — это топливо, — сказал Добрыня. — Без неё не дойдёт.

— А если сгорит раньше, чем дойдёт? — спросила она.

Добрыня пожал плечами.

— Тогда хоть ярко загорится, — ответил он.

Владимир вернулся, лицо запорошено пеплом, глаза усталые.

— Всё готово, — сказал княжич. — Уходим к вечеру.

— А если буря? — спросила Кира.

— Буря уже была, — ответил Владимир. — Там, в тереме. Теперь только ветер.

Она посмотрела ему вслед, когда княжич снова ушёл к людям, и тихо шепнула.

— Это не ссылка. Это шанс.

Добрыня рядом хмыкнул.

— Если доживём — может, и шанс, — сказал он. — Если нет — могила приличная будет, северная.

Он усмехнулся, но глаза его были серьёзные. На пристани кричали.

— Отчаливаем к вечерней звезде!

И шум, и звон, и топот множества ног — всё слилось в один сплошной гул, словно сам воздух гудел под давлением чужих голосов и невысказанных мыслей. Мир вокруг был полон дыма, тревоги, терпкого запаха сожжённой смолы и тоски по дому, который не вернуть.

Ладья раскачивалась на медленных волнах, у самого борта вода мерно билась, густо, с низким гулом, будто где-то под досками билось огромное сердце — неутомимое, тяжёлое, ведущее их вперёд. Весла скрипели, каждое движение отдавалось по всему корпусу глухой дрожью. Воздух был тяжёлый, влажный, всё вокруг пропитано гарью от костров, что курились где-то на берегу, терялись в тумане и быстро становились частью однообразной сырой пустоты.

Берега медленно отступали, сначала размывались в дымке, потом исчезали совсем, как будто туман поглощал их, стирал все очертания, оставляя только воду и неясные силуэты вдали. Всё, что было родным, исчезало за завесой — неразличимо, недосягаемо.

Владимир стоял на носу ладьи, высокий, прямой, руки сцеплены за спиной так крепко, что костяшки побелели. Плащ его хлопал от порывов ветра, то прижимаясь к спине, то развеваясь, словно парус, — в нём был весь его упрямый характер. Лицо у него было напряжённое, взгляд упёртый, направленный куда-то вдаль, где не было ни солнца, ни пути, только бесконечная серая вода и муть впереди.

— Держи ровно, — бросил княжич, не оборачиваясь. — Влево не тяните.

— Ветер боком, княже! — крикнул гребец. — Течение давит.

— Держи, я сказал! — голос резкий, почти срывающийся.

Добрыня подошёл, глядя на воду.

— Зачем орёшь? — спросил он. — Люди не глухие.

— Пусть слышат, кто командует, — ответил Владимир.

— Командир тот, кто ведёт, а не тот, кто орёт, — буркнул Добрыня.

Кира стояла за его спиной, обхватив плечи плащом. Ветер забирался под ткань, пах холодом и смолой.

— Пусть кричит, — тихо сказала она. — Лучше кричит, чем молчит.

Владимир обернулся.

— Я слышал, — сказал княжич.

— Хорошо, — ответила Кира. — Значит, не оглох от злости.

Он усмехнулся коротко, без веселья.

— Ты всегда с уколом, — заметил Владимир.

— Потому что без укола ты не слушаешь, — ответила она.

Добрыня, глядя вдаль, пробормотал:

— Женщина в пути — к перемене. А какая — не скажу.

— Перемена уже есть, — сказал княжич. — Меня выслали.

— Не выслали, — ответил Добрыня. — Отправили. Есть разница.

— Разницы нет, когда за спиной Киев, — отрезал Владимир. — Там осталась честь.

Кира подошла ближе.

— Хочешь — вернёмся? — спросила она.

— Глупости, — резко сказал княжич. — Куда? Под ноги Ярополку?

— Тогда перестань жалеть себя, — сказала Кира.

Владимир резко повернулся.

— Я себя не жалею, — ответил он.

— Тогда кого? — спросила она.

Княжич стоял молча, не проронив ни слова — только сжимал ладонью бортик ладьи, как будто в этом деревянном упоре искал хоть каплю устойчивости. Доска под пальцами была ледяная, шершавая, вся пропитанная влагой — по ней ползли крупные капли, стягивая холод в кости. Кожа побелела, ногти впились в дерево, но он не отпускал, будто только так можно было удержаться на плаву, не дать себе дрогнуть.

Добрыня стоял рядом, глядел на Владимира, потом перевёл взгляд на гребцов. Кивнул коротко — тот жест, что сразу воспринимался как команда, и весла заскрипели чуть быстрее, ладья пошла живее. Мышцы у гребцов вздулись под полотняными рубахами, дыхание стало громче, чуть слаженнее. Их тени поднимались и опускались в едином ритме, как сердце, бьющееся где-то внутри тёмного, сырого корпуса.

Вода за кормой разбивалась на мелкие волны, стелилась по реке пеной. Ладья уходила дальше от берега, и чем дальше, тем сильнее казался холод, а туман плотнее обнимал весь мир вокруг.

— Ровней! Весла держи! Смотри, чтобы не перекосило! — крикнул он.

Послышался плеск, ладья качнулась.

— Там за поворотом ещё видно Киев? — спросил кто-то из дружинников.

— Уже нет, — ответил другой.

Кира посмотрела назад. Берег уходил, медленно, будто тянул за собой нить.

— Исчез, — сказала она.

— Пусть, — ответил Владимир. — Пусть исчезает.

— А ты думал, что тебе легко будет? — спросил Добрыня. — Новгород не Киев. Там не поклонятся. Там спорить будут.

— Пусть спорят, — сказал княжич. — Я не их отец.

— Но князь, — напомнил Добрыня.

— Князь, которого им спустили сверху, — сказал Владимир, горько усмехнувшись. — Они будут смотреть и шептать: рабичич.

— Пусть шепчут, — вмешалась Кира. — Главное, чтобы слушали, когда говоришь.

Княжич взглянул на неё.

— А если не будут? — спросил он.

— Тогда говори громче. Но не криком. Делом, — ответила она.

Добрыня хмыкнул.

— Она права, — сказал он. — Там ухо у людей хитрое. Силу они видели всякую, а вот разум уважают редко.

— Я не хочу быть умным, — сказал Владимир. — Я хочу быть живым.

— Для начала доплыви, — ответил Добрыня.

Ветер усилился, парус хлопнул. Гребцы заматерились, поправляя рёбра ладьи.

— Береги курс! — крикнул один. — Течение тянет!

— Пусть тянет, — сказал княжич. — Главное, чтобы не назад.

Кира стояла рядом, молчала. Потом тихо сказала:

— Когда мы плыли сюда в первый раз, ты всё время молчал.

— Тогда я не знал, куда, — ответил Владимир.

— А сейчас знаешь? — спросила она.

Княжич глянул на север, где туман ложился над рекой плотным поясом.

— Нет, — сказал он. — Но знаю, откуда. И этого достаточно.

Добрыня сплюнул за борт.

— Вот и ладно, — сказал он. — Знать, куда — это дело потом. Главное, не потерять, кто ты.

— А кто я, дядя? — спросил Владимир.

Добрыня посмотрел прямо.

— Пока не знаю, — ответил он. — Посмотрим, кем станешь.

Гребцы подхватили ритм, вода била под борт. Ладья шла ровно, уверенно.

Кира посмотрела на Владимира — лицо жёсткое, глаза прищурены.

— Тебе страшно? — спросила она тихо.

Княжич не сразу ответил.

— Нет, — сказал он наконец. — Только холодно.

Кира положила руку ему на плечо.

— Будет теплее, когда ветер переменится, — сказала она.

— А если не переменится? — спросил Владимир.

— Тогда согреем сами, — ответила она.

Княжич кивнул.

— Держись крепче, — сказал он вдруг. — Сейчас порог.

Вода впереди заволновалась, ладья качнулась, плеснула через край. Гребцы закричали, но держали ритм.

— Ещё раз! — крикнул Добрыня. — Держи нос!

Владимир резко схватил Киру за руку, пальцы у него были горячие, чуть дрожащие — не от страха, а от слишком крепкого напряжения. В этот момент ладья вдруг нырнула в волну, накренилась, пошла боком, потом плавно выровнялась, вода плеснула через борт, окатила сапоги ледяным привкусом. Всё смешалось — плеск, стук досок, рёв ветра, крики гребцов, тяжёлый запах сырого дерева и дыма.

Кира замерла, стиснула его ладонь, почувствовала, как трясётся тонкая кость у него под кожей. Потом ладья выровнялась, вошла в ровное течение, и мир вокруг стал чуть тише, чуть безопасней, будто сама река дала им на миг передышку.

— Видишь? — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух. — Мы плывём.

Княжич не сразу ответил, долго смотрел вперёд, туда, где туман уже съедал берег, где ни одной детали прошлого больше не было видно.

— Вижу, — сказал Владимир глухо. — Теперь назад не будет.

Кира только кивнула, глаза её были ясные, спокойные, как будто в этом не было ничего страшного.

— И хорошо, — ответила она, с трудом улыбнувшись.

Владимир сжал её руку крепче, не отпуская — даже когда ветер поднимал брызги, даже когда холод пробирал до костей. Ладья шла по течению, волны расступались, а река втягивала их в себя всё глубже, унося туда, где за густым туманом, где-то на краю чужой земли, начиналась их новая, другая жизнь.

Глава 33. Запах свободы и смолы

Ладья тяжело ударилась о скользкий настил пристани, будто чья-то сильная рука с досады и злости ударила по голым рёбрам, сдавив воздух. Влажная волна с тихим плеском прорвалась между неаккуратно сбитыми досками, взметнулась и, не щадя, окатила мутной водой сапоги. Волхов простирался перед ними — угрюмый, широкий, ещё не освободившийся до конца от зимнего плена: у самого берега застыли рваные клочья льда, в которых отражалось мутное утреннее небо.

Холодный, прожорливый воздух ворвался в лицо с настырством уличного мальчишки: тяжёлый, плотный, он был напоён резким духом рыбы, пропитан насквозь терпким дымом смолы и дегтя, а поверх этого слышался неуловимый запах мужского пота и жареного лука — так пахли костры, дым которых поднимался полосами от берега, и скрипучие доски скользили под подошвами.

— Тяни канат! — громко крикнул Добрыня, в два раза перекрыв упрямый ветер, чтобы его услышали даже у противоположного края пристани. Его голос звучал грубо и властно, словно из-под тяжёлого дубового забрала.

— Да не я, он держит! — поспешно откликнулся один из гребцов, бросая короткий, раздражённый взгляд через плечо. — У него руки скользкие!

— Смотри под ноги! — резко выкрикнула Кира, заметив, как один из парней неуклюже скользнул на обледенелой доске.

Тот, едва удержав равновесие, буркнул себе под нос нечто вроде невнятного «спасибо» и сразу склонился над канатом, сцепив зубы, продолжая ругаться, словно цеплялся за каждое слово, чтобы не дать себе оступиться ещё раз.

Толпа на пристани густела с каждой минутой. Мужики в длинных, до пят, кафтанах толкались ближе, чтоб разглядеть, кто прибыл, их лица с покрасневшими щеками были измазаны сажей и потёмками сна. За их спинами сновали женщины с корзинами, из которых вываливалась сырая рыба, блестевшая чешуёй в мутном свете; дети, носившиеся между взрослыми, ловко увертывались от сапог, визжали и хватались за деревянные столбы, будто хотели взобраться на них повыше, чтобы увидеть всё лучше остальных.

Кто-то из толпы вытянул руку и, не стесняясь, указал пальцем.

— Гляди-гляди! — выкрикнул кто-то из толпы, голос его звенел восторженно, будто он хотел, чтобы услышали все, даже на другом берегу. — Это ведь тот самый, что из Киева приехал! Робичич, слыхал? Про него всё сказывают!

— А ты погляди на его рожу, — тут же подхватил другой, ещё громче, с нарочитой усмешкой. — Меч свой точит, воображает, будто кто испугается. Смешной.

Владимир стоял впереди, прямо на носу ладьи, не шелохнувшись. Его лицо оставалось каменным, только пальцы так сжимали рукоять меча, что костяшки выступили белыми буграми, будто вот-вот прорвут кожу. В глазах, неподвижных, отражался мутный берег — но сам он смотрел куда-то мимо, внутрь себя.

Кира, стоявшая рядом, осторожно положила ладонь ему на запястье, её голос едва слышно прошёл сквозь гомон, будто тёплый ветер в щель.

— Пусти, — выдохнула она, не глядя на него, только ощущая, как под её пальцами пульсирует его злость. — Не стоит.

— Пусти, я сказал, — шипел он сквозь зубы, не разжимая руки, словно сам себе доказывал что-то важное. — Пусть глядят. Я — не мальчик.

— Глядят, — коротко ответила Кира, наклонившись ближе, — но лучше уж пусть смотрят на живого князя, чем на мёртвого. В её голосе не было ни страха, ни упрёка — только сухая, чужая усталость, как после долгой дороги.

Добрыня, стоявший чуть поодаль, услышав этот обмен словами, резко повернулся и рявкнул, не особенно разбирая, кто виноват.

— Спокойно оба! Тут глаз — как у сороки. Каждое слово унесут, потом за медь на торгу продадут. Так и знай.

В этот миг из пёстрой, теснящейся толпы вынырнул мужик — выше прочих, в тяжёлом меху, украшенном затейливой вышивкой, с серебряным обручем на мощной шее. Голос его раздался уверенно, властно, от него сразу пахнуло чем-то дорогим и крепким, будто с ним вошёл кусок самого города.

— Так это ты, значит, к нам князем собрался? — бросил мужик, шагнув ближе, не мигая, глядя прямо в глаза, словно прицениваясь к товару на торгу.

— Я, — коротко бросил Владимир, едва двигая губами. Слова его прозвучали твёрдо, без тени сомнения или страха. Он стоял ровно, плечи напряжены, взгляд острый, будто только что сошёл с поля боя.

— А мать твоя, говорят, из рабынь? — задал он следующий вопрос ещё наглее, не потрудившись выказать ни капли почтения, будто нарочно подталкивал — ждал, как среагируют.

В толпе вдруг наступила странная тишина — так замирает воздух перед грозой, когда все ждут, в кого ударит молния. Люди притихли, вытянули шеи, кто-то даже приоткрыл рот — казалось, вот-вот выпадет нечто важное, страшное или смешное.

Добрыня выдвинулся вперёд, не раздумывая, шаг его был тяжёлым, веским, как удар кулаком по столу.

— А твоя, может, коза была? Или тебе всё равно, если с молоком? — процедил он с усмешкой, сдавливая слова, будто бросал их прямо в лицо наглецу.

Толпа вдруг разразилась смехом, тяжёлым, грубым, сочным, как раскат грома над рекой. Мужик багровел, щеки его налились кровью, подбородок дрожал от злости или стыда.

— С языком-то полегче, старик, — сквозь зубы прошипел он, делая шаг навстречу, будто искал глазами, за что бы укусить в ответ.

— А ты с головой, — спокойно отрезал Добрыня, глаза его стали жёстче, голос хлёстко отдался в тишине. — Перед тобой князь стоит, не лоток с луком на рынке.

Владимир всё это время не пошевелился. Лицо оставалось каменным, только губы дрогнули — еле заметно, будто прохладный ветер скользнул по коже.

— Им смешно, — прошептал Владимир, почти не размыкая губ, голос его затерялся в гуле пристани, будто был сказан только для себя или для тени. — Им кажется, что я чужой здесь. Чужак.

— Так и есть, — спокойно, без обиды, бросила Кира, глаза её оставались сухими, взгляд — прямым. — Пока что.

— А ты не боишься? — глухо спросил он, с трудом отрываясь от своих мыслей, будто это стоило усилия не меньше, чем удержать ладью на волне.

— Поздно, — ответила она с той усталостью, что бывает у людей, давно израсходовавших страх, не рассчитывая его пополнить. — Я боялась раньше.

В этот миг над пристанью вдруг перекатился резкий окрик, резанувший толпу, как плеть:

— С дороги! Нести будем!

Двое слуг, не особенно церемонясь, протиснулись сквозь людей, несли тяжёлый сундук, у одного на плече вспотела рубаха, другой шаркал ногами, с трудом удерживая вес. Крышка сундука чуть приоткрылась, и в тусклом свете вдруг хищно блеснуло серебро — монеты, тарели, ложки, всё свалено вперемешку, будто богатство могло заткнуть за пояс любой страх.

Толпа тут же оживилась: кто-то заглянул под локоть соседа, раздались настороженные шёпоты — рвались наружу, как пружины.

— Глянь, не бедствуют, значит…

— Серебро-то киевское, клеймо видишь?

— Новгород им не кланяется, пусть знают, не те приехали…

Добрыня отмахнулся, будто от надоедливой мухи, и повернулся к Владимиру.

— Давай вниз, княже. В ноги не смотри.

Владимир шагнул на трап, тяжело, чуть согнувшись, будто нёс на плечах не только меч, но и весь тот смешанный, прилипчивый взгляд толпы. Толпа расступилась перед ним неохотно — лишь на шаг, но глаза жгли спину, слова цеплялись за сапоги, никто не спешил молчать.

— Вот и пошёл, сын рабыни...

— Посмотрим, что за князь...

Он ступал по доскам неспешно, не ускоряя шаг, не позволяя себе ни разу оглянуться — спина прямая, будто застывшая. Кира шла следом, чуть пригибая голову: ветер бил ей в лицо, швырял в глаза сор, у самого уха трепал волосы, но она не спешила, держалась вполоборота, внимательно вслушиваясь в шаги перед собой.

— Добрыня, — тихо бросил Владимир, не оборачиваясь, слова его словно вырастали из плеч, — первым делом… кто тут главный на торгу?

— Владыка Илларий, — откликнулся Добрыня коротко, скрипя сапогами по доскам. — Вот с ним и придётся решать. Так заведено.

— Пусть сам придёт, — безразлично сказал Владимир, как будто речь шла о простом ремесленнике, а не о первом человеке на торгу.

— Не пойдёт, — буркнул Добрыня, понизив голос, глядя по сторонам. — Тут не Киев, тут князей не кличут. Здесь иначе: кто пришёл — тех проверяют, по косточкам разберут.

— Проверят, — отозвался Владимир, и в голосе его скользнула короткая усмешка, больше похожая на звон заточенного клинка, — но только один раз.

Толпа за спиной снова подняла гомон. Кира улавливала лишь обрывки, слова прыгали, как щепки в ручье.

— Молод ещё, — кто-то с сомнением.

— Глаза у него, говорят, как у самого отца…

— Не удержится, долго не протянет, съедят…

Она чуть наклонилась к нему, чтобы слова не унесло ветром.

— Они не враги тебе, — сказала Кира, тише обычного, и её голос был словно мягкая ткань на ледяном ветру, — просто смотрят.

— Я вижу, — глухо отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть резкость. — Только глянут так… будто нож в ребро примеряют.

— Привыкнешь, — коротко бросила она, плечи её чуть поникли, но взгляд оставался твёрдым.

— К такому не привыкают, — ответил он, и в этом признании было что-то тяжёлое, почти упрямое, как камень под слоем снега.

Добрыня повернулся к ним, усмехнулся перекошено:

— Оба хороши, — сказал он, глядя в глаза сначала одному, потом другой. — Вот стоят, глядите, а люди уже шепчутся, будто князь с женой спорят прямо на причале.

— Пусть знают, что я не кукла, — с вызовом бросила Кира, не отворачивая лица.

— А они и так видят, — хмыкнул Добрыня, зябко поёжился. — Только вот не ведают, кто из вас кого поведёт за собой.

Владимир вдруг шагнул вперёд — резко, будто стряхнул с плеч все слова и взгляды. Поднялся на настил, остановился так, чтобы все его видели, повернулся к толпе лицом, голова поднята, плечи широки.

— Слушайте! — громко произнёс он, голос его резал пространство, как лезвие. — Я князь ваш. Хотите — верьте, хотите — нет. Только я не уйду отсюда.

— А если попросим? — выкрикнули из толпы, голос издевательский, полный насмешки и злости.

— Тогда поглядим, кто кого попросит, — не моргнув, ответил Владимир, слова его падали, как тяжёлые камни.

Кто-то хохотнул, кто-то сплюнул в сторону, другие молчали, сжав губы, и в воздухе стыла напряжённая, вязкая тишина.

Добрыня едва слышно пробормотал.

— Ну, понеслась, — скривился, обводя взглядом причал, будто ждал, что сейчас треснет небо.

Кира осталась чуть позади, внимательно глядела на лица. В каждом — настороженность, недоверие, в каждом движении — испытание, будто сама пристань была судом, а вся их жизнь решалась сейчас, среди серебра, рыбы и нескончаемого северного ветра.

— Добрыня, — выдохнула Кира едва слышно, стоя рядом, — тут пахнет… как на бойне, будто кровь ещё не пролита, но всё уже решено.

— Это и есть бойня, княгиня, — отозвался он, не оборачиваясь, голос его был ровный, чуть грубоватый, будто шершавый камень по льду. — Только без крови пока. Всё впереди.

С берега налетел резкий, густой ветер — налитый тиной, тяжёлым запахом рыбы, мокрой земли, влажного дёрна и горького дыма. Он, казалось, пронзал насквозь, забирался под одежду, и даже кожа под ним начинала пахнуть рекой, сыростью и старым костром. Владимир по-прежнему стоял, не шевелясь, руки опущены, взгляд упрямо устремлён в мутную ширь Волхова — будто искал в этом бесконечном течении ответ или силу.

«Вот она, вольная земля, — скользнула у Киры мысль, как ледяная рыбка в воде, обожгла изнутри. — Только здесь свобода не даётся милостью. Здесь за неё платят. Здесь она — труд, что режет по рукам».

Гребцы, согнувшись, натужно тянули канаты, ладья раскачивалась на привязи, скрипя бортами, удары волн били в обшивку, тяжёлый гул гавани поглотил все звуки — и крики, и шёпот, и даже их ровное, сбивчивое дыхание.

Новгород распахнул им ворота — не торжественно, не враждебно, а как хозяин, что впускает путника на ночлег: без приветствия, без радости, без обещаний.

Грязь вязко хлюпала под сапогами, к каждому шагу прилипала тяжёлой лепёшкой, тянула вниз, будто не хотела отпускать. Лошади спотыкались, нервно поводя ушами, копыта скользили по разбитым доскам. Ветер с Волхова бил в лицо, свежий и резкий, настойчиво пахнул гниющей тиной и сизым дымом — от этого запаха будто немела кожа на щеках.

Толпа отступала неохотно, расступалась понемногу, не спеша, глядя исподлобья. Кто-то крестился на прощание, будто отводил беду, кто-то ухмылялся, провожая взглядом с недобрым интересом, словно ждал, что сейчас произойдёт нечто достойное памяти.

— Смотри, князь-то с девкой своей, — раздалось сбоку, голос ленивый, без уважения, но с острой завистью. — А терем им какой дали, видал? У самой воды. Весной затопит — вместе с ложками и поплывут.

Владимир резко повернул голову, глаза полыхнули, но Кира осторожно, чуть заметно, коснулась его локтя.

— Не надо. Пусть болтают, — выдохнула она, не поднимая взгляда, словно знала: каждый их шаг теперь обсуждается громче любого княжеского указа.

— Пусть? — процедил он, злобно растягивая слово. — Потом станут гнать по всей улице, будто князь у них по колено в грязи живёт.

— Так и будет, — ответила она без обиды, спокойно, будто это был не упрёк, а обычная констатация. — Пока сам не перестроишь.

Он бросил на неё короткий взгляд — острый, как взмах плети, будто собирался ответить, уколоть, но передумал. В груди у него что-то сжалось, но слов не нашлось.

— Идём, — коротко скомандовал Добрыня, не оборачиваясь. — Не стой, княже. Толпа любит смотреть на стоячих, а ещё больше — на тех, кто споткнулся.

Они двинулись дальше, сквозь тесноту улицы. Она сужалась, глотала их, кони шли боком, тревожно переступая копытами. По обочинам громоздились бочки, доски, чёрный хлам, висела рыба на железных крюках — свежая, ещё стекающая мутной водой. Собаки, тощие и нахальные, бросались к хвостам селёдок, вырывали куски прямо из-под ног, огрызались, визжали, но никто не обращал на них внимания — ни взрослые, ни дети, ни сама улица, уставшая от чьей-то бесконечной грязи и ветра.

— Вот и терем, — протянул один из новгородских старост, что сопровождал их всю дорогу. Голос его звучал масляно, с липкой вежливостью, в которой сквозила издёвка, — будто дарил не дом, а урок. — Место у нас тихое, у самой реки. Воздух — свежий, смотри, как дышится.

— Сырой, — отозвалась Кира, не глядя на него. В словах было больше усталости, чем жалобы.

— Зато к воде рукой подать, — быстро возразил староста, ухмыляясь под тонкой бородкой. — Князь ведь не один, с дружиной. Ладьи рядом — вон пристань, удобно как…

Владимир молчал, но по тому, как резко обострились его скулы, было видно — каждый этот намёк царапал, будто ногтём по стеклу. Он смотрел на дом, как смотрят на недоброе предсказание, которое нельзя отменить.

Внутри их сразу встретил запах: влажное, покоробленное временем дерево, мышиный помёт, старая плесень, витающая в щелях, и ещё — горелый след копоти на стенах, будто некто здесь давно отчаялся чистоте и просто махнул рукой.

— Это… терем? — едва выдохнула Кира, ступая осторожно на дощатый пол, что сразу задрожал, будто от страха или холода. — Здесь даже полы ходят ходуном, слышишь?

— Ходят — значит, живые, — с насмешкой отозвался тот же староста, переглянувшись с другими. Его слова повисли в воздухе, как паутина под потолком.

— Смотри, чтоб ночью не зашевелились, — угрюмо бросил Добрыня, глядя на балки под потолком.

Староста только кашлянул, развёл руками, будто ничего не слышал.

Владимир прошёл вглубь, не спеша, словно входил на чужую, но неизбежную территорию. Под потолком висела тяжёлая паутина, в углу, криво, стоял старый сундук. Он протянул руку, дотронулся до балки — по пальцам тут же потекла холодная капля воды, стронутая его прикосновением.

— Вы специально это сделали? — спросил Владимир глухо, голос его прозвучал низко, будто от стен отражался гулко.

— Да что вы, княже, — староста тут же развёл руками, глаза его забегали, но улыбка не исчезла. — Лучшее, что нашли. Остальные терема давно заняты — у купцов, у воеводы. Куда ж нам девать князя? Вот — ближе к реке, место видное.

— Значит, князь у вас после воеводы? — не отпуская взгляд, холодно бросил Владимир.

— У нас все — по делу, — пожал плечами староста, как будто решал судьбу на базарной площади. — Кто платит, тот и первый, порядок таков.

Добрыня резко вскинул голову, брови его сошлись на переносице:

— Эй, язык прикуси! — сказал он, тяжело дыша. — Это тебе не торг, а княжий дом!

— Дом, говорите? — медленно, с усталой усмешкой, произнесла Кира, проведя ладонью по обитой плесенью стене. — Здесь сырость до костей. Через месяц рухнет — стены гнилые, балки едва держатся.

— Так князь у нас молодой, сильный, — староста пожал плечами, в голосе его вновь зазвучала ехидца. — Справится. Тут все через труд проходят.

— А слуги где? — резко спросил Владимир, голос стал резким, как хруст льда.

— Вот, — с показной готовностью кивнул староста. Из-за скрипучей двери появились трое — два мужика, плечистых, с тёмными лицами, и девка, щёки у неё перемазаны, волосы спутаны, в глазах — холодное любопытство. — Местные, будут по хозяйству, с утра до ночи. Всё покажут, всё уберут.

— И воровать, — негромко сказала Кира, даже не глядя на них.

Один из мужиков фыркнул, плечо его дёрнулось, но в глазах мелькнуло что-то нехорошее.

— Да кто тут воровать-то будет? — огрызнулся он. — Нечего тут брать.

— Уже вижу, что будет, — спокойно сказала Кира, вглядываясь в лица. — Глаза бегают, не привыкли к порядку.

Владимир шагнул ближе, сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Как звать? — спросил Владимир, глядя прямо в лицо ближайшему из них.

— Микша, — буркнул тот, не поднимая глаз. — А это Федот, а баба — Алена.

— Слушайте сюда, — сказал Владимир медленно, каждое слово отдавалось сухо, как удар. — Украдёте хоть гвоздь — руки отрублю. Слышите?

Микша усмехнулся уголком рта, скосив взгляд на своих.

— А если не поймают? — бросил он дерзко, едва слышно.

Добрыня шагнул вперёд, даже не рассуждая, и с размаху ударил Микшу в грудь — коротко, жёстко, без лишних слов. Тот повалился на колени, закашлялся, пытаясь подняться, но в глазах — испуг.

— Тогда поймают, — произнёс Добрыня спокойно, будто объявлял простое правило жизни.

Кира медленно подошла к окну. В проёме не было стекла — только старая рама, в которой вместо стекла натянута бычья кожа, жёлтая, прозрачная, пропускающая холодный свет. Ветер дул прямо в лицо, цеплялся за волосы, врывался в помещение — сразу стало зябко, насквозь.

— Холодно будет, — негромко сказала она, оглядываясь. — Надо заколотить чем-нибудь. Хоть тряпкой, хоть доской.

— Заколоти, — буркнул Владимир устало, не поворачиваясь. — Я устал.

— Устал не от дороги, — сказала она сдержанно, тихо, словно только для него. — От унижения.

Он резко обернулся, глаза потемнели, губы дрогнули.

— Думаешь, я не вижу? — глухо бросил Владимир, взгляд его стал острым, колючим. — Всё это нарочно. Хотели, чтобы я тут жил, как рыбак. На самой кромке, у самой воды — чтобы каждый видел: князь — не лучше простого мужика.

— Значит, покажи, что не рыбак, — спокойно ответила Кира, не поднимая голоса, но в словах её было больше твёрдости, чем в любой угрозе.

— Чем показать? Сыростью этой? Или пауками под потолком? — почти зло процедил он.

— Делом, — просто сказала она, шагнув ближе.

Тем временем Добрыня уже обшаривал кладовую, внимательно заглядывал в тёмные углы.

— Хлеб есть, — сообщил он, вытягивая из корзины буханку, потемневшую от сырости. — Мёд тоже имеется, правда, маловато. Серебро можно сложить в сундук, только замок на нём хлипкий — одним пальцем отворишь.

— Всё тут хлипкое, — отозвался Владимир, прислонившись к стене, что подалась под его плечом. — Даже стены держатся на честном слове.

Кира подошла к сундуку, осторожно приподняла крышку — скрипнула петля, запахло старой тряпкой и железом.

— Уже кто-то лазил сюда, — сказала она, указывая на следы. — Видишь, пыль смазана, пальцы оставили дорожку.

Добрыня заглянул через её плечо, кивнул угрюмо:

— Староста! — позвал он в сторону двери. — Кто держал ключи от сундука?

— Никто, княже, — с лёгкой улыбкой ответил староста, развёл руками. — Открыто стояло, зачем нам секреты? Всё для князя.

— С завтрашнего дня никто не входит сюда без моего слова, — сказал Владимир жёстко, не терпя возражений. — Ни один человек.

— А если с торга заглянут? — не унимался староста, с опаской косясь на доблестную компанию.

— Пусть на торге и сидят, — отрезал Владимир. — Здесь княжий дом, не лавка.

Когда староста вышел, прикрыв за собой скрипучую дверь, Добрыня негромко сказал, будто между делом:

— Начали, княже. С малого начинаем.

— С гнили, — тихо бросил Владимир. — Но начнём. Здесь иначе нельзя.

Кира стояла у окна, задумчиво смотрела на стены.

— Надо всё пересмотреть, каждый угол, — проговорила она наконец. — Сначала порядок, только потом власть.

— А после — новые стены, — кивнул Владимир, будто уже видел их перед глазами.

— И люди, — добавила Кира, не отводя взгляда. — Эти, что здесь, — воровать будут. Первые.

Он кивнул, стиснув зубы.

— Пусть воруют. Первый раз — для науки. Потом запомнят.

Добрыня хмыкнул, уголком рта усмехнулся, будто в тусклом свете мелькнула искра.

— Ну, вот это я понимаю — по-княжески, — негромко бросил Добрыня, будто одобрял не только слова, но и ту мрачную решимость, что проступила во взгляде Владимира.

Владимир поднял глаза к потемневшему потолку — оттуда, сквозь узкие щели, сочилась вода, капала медленно, с упрямством, будто намекала: здесь власть не княжья, а воды, холода и старой плесени.

— Только теперь это не княжество, — глухо сказал он. — Это — яма. Гнилая, мокрая, чужая.

— Из ямы выкапываются, — ответила Кира спокойно, не глядя на него. — Если знают, зачем. Без смысла тут все тонут.

Он посмотрел на неё пристально, чуть прищурившись.

— А ты знаешь?

— Пока нет, — медленно проговорила она, не отводя взгляда. — Но если не узнаем — нас тут же утопят, и никто не вспомнит даже имени.

Добрыня хмыкнул, задвинул за спину руку:

— Верно говорит, — одобрил он. — Тут все вольные, княже. Не терпят, когда сверху кто-то командует. Тут по-другому: хитростью берут, силой отвечают только в ответ. Сам увидишь.

— Тогда начнём с хитрости, — кивнул Владимир, взгляд стал жёстким. — А завтра, если не поймут, будет расправа.

Кира скользнула по нему взглядом, чуть насмешливо, чуть тревожно.

— Не торопись. Люди ещё не поняли, кто ты. Дай им день, чтобы увидеть, чтобы сами к тебе подошли.

— День, — отрезал он, — один.

С улицы донёсся крик мальчишки, звонкий, с нескрываемой насмешкой.

— Гляди, князь-то у самой реки живёт!

Смех катился по улице, перескакивал из окна в окно, расползался по дворам. Владимир сжал кулаки так, что ногти впились в ладонь, но не произнёс ни слова.

Кира склонилась к нему, едва касаясь плеча, и прошептала:

— Не отвечай сейчас. Пусть смеются сколько хотят. Потом замолчат, сами станут смотреть в рот.

— Потом, — коротко сказал он, и в голосе звенела та жёсткая, опасная твердость, которая не ищет одобрения, а берёт своим. — Обязательно.

Добрыня, отводя тяжёлый взгляд от окна, хлопнул Владимира по плечу — крепко, почти по-товарищески, но с предупреждением:

— Главное, чтоб не потопило раньше времени, княже. Тут в яме долго не выстаивают, если не держишься крепко.

Они молчали, стоя среди сырости и затхлого полумрака, словно внутри чужого, промокшего живота. За тонкой стеной слышался невидимый Волхов — вода плескалась, тяжело дышала, иногда словно с усмешкой шлёпала волной по сваям. Этот звук был упрямым напоминанием: город смотрит, ждёт, не верит, и проверка только начинается.

В горнице стоял влажный, тяжелый воздух, смешанный с запахом плесени и копоти. Лучина чадила в глиняной плошке, сизый дым вился ленивой лентой и вязко прилипал к закопченному потолку, будто пытался просочиться в щели и сбежать наружу. На длинной лавке теснились семеро слуг: у одной руки красные, обваренные водой, у другого — глаза бегают, ни за что не задержатся. Остальные — сгорбленные, притихшие, будто их сюда согнали, как овец перед бурей.

Кира стояла посреди, в простой серой рубахе из грубой шерсти, без пояса, без каких бы то ни было украшений. Волосы собраны на затылке, лицо бледное, утомлённое — под глазами тени, но взгляд прямой, холодный, в нём что-то резкое, будто у человека, который уже прошёл сквозь тревогу и теперь держит себя на одной только воле.

— Садиться я не просила, — спокойно произнесла она, ни на кого не смотря, но в комнате сразу стало теснее. Лавка жалобно скрипнула — двое поспешно поднялись, остальные неуверенно потянулись за ними, словно боялись отстать.

— Так вот, — продолжала Кира, всё так же спокойно, без крика, но каждое слово ложилось тяжело. — Раз уж князя нет, порядок будет через меня. Слушать будете не слухи, а меня. С сегодняшнего дня кладовая закрыта. Ключ у меня.

— А мы как мёд брать будем? — спросила баба в сером платке, морщинистая, с тонкими губами, голос хриплый, как от старого дыма. — Князю ведь подавай мёд на стол.

— Брать будешь, когда скажу, — отрезала Кира. — Сколько нужно — я сама взвешу. Без меня ни кусочка.

— А если не успею? — баба подняла глаза, в них застыли тревога и злоба. — У меня печь топить, вода, всё на мне.

— Значит, ночью успеешь, — спокойно сказала Кира, не дрогнув. — Как звать тебя?

— Улита, — ответила та, всё ещё не поднимая взгляда.

— Улита, если хоть каплю мёда утащишь — князь не найдёт, а я найду. Поняла?

— Я поняла, — баба съёжилась, спряталась в платок.

В самом углу, едва видимый из полумрака, молодой парень, Микша, сдвинул губы в насмешливую ухмылку, склонил голову, но не смог скрыть ту острую, голодную издёвку в глазах.

— Страшно, — тихо сказал Микша, почти не двигая губами, но в голосе у него была не только бравада, а что-то неуверенное, детское.

— Что ты сказал? — Кира подошла ближе, шаг её был бесшумный, уверенный, голос чуть понизился.

— Ничего… — он отвернулся, но тут же, будто оправдываясь, добавил: — Просто… мы тут давно живём. Не любят у нас киевские порядки. Свои тут.

— Теперь будете любить, — спокойно отрезала она, голос ровный, как камень. — Всё меняется.

— А если не станем? — спросил он, глядя прямо, дерзко, будто хотел проверить границы.

— Князь — я, пока его нет, — твёрдо ответила Кира. — И хватит глупостей. Здесь разговор короткий.

Микша хотел было что-то бросить, но замолчал, когда Кира подошла вплотную, остановилась совсем близко — глаза её не мигали, не отводились. Он опустил голову и чуть подался назад.

— Понял, — буркнул он, отступая.

— Вот и славно, — сказала Кира уже громче, обернувшись к остальным. — Теперь слушайте: перед тем как уйти из терема — все выворачивают карманы. Без разговоров, без криков.

— Да кто ж в карманах носит! — буркнула баба Алена, вскинув плечи. — Всё ж крупное, сразу видно, не дитё чтоб прятать.

— Вот и нечего бояться, — ровно произнесла Кира. — Если не прячешь, не страшно. Покажешь руки, вывернешь — и дело с концом.

— А если холодно, — не унималась та, — я ж руки подолом держу, чтоб согреть!

— Держи, грей, — сдержанно сказала Кира. — Только чтобы не прятала ничего, ни хлеба, ни кусочка сала.

Наступило молчание. Слуги переглянулись — в глазах у кого-то обида, у кого-то тревога, у кого-то просто равнодушие. Кто-то тихо кашлянул, будто хотел заполнить пустоту. Кира подошла к стене, где висели крючки с железными ключами. Сняла один, прошла к кладовой, вставила, провернула — замок щёлкнул чисто, без скрипа, видно, новый.

— Этот замок я сама купила на торге, — сказала Кира, держа ключ между пальцами. — Старый выбросила, пусть даже не ищут. Если кто-то попробует открыть — пойму сразу. Следы останутся.

— А что, доверия у тебя нет? — проворчал кто-то из задних, не то в шутку, не то с упрёком.

— Доверие уходит вместе с ложками, — спокойно ответила она, даже не обернувшись.

Послышался тихий смешок — неровный, нервный, будто кто-то хотел выдавить из себя уверенность, а вышло только тревожно.

Кира подошла к столу, где стоял глиняный горшок с хлебом. Открыла крышку, вынула ломоть — свежий, с тёмной коркой, хлеб пахнул кисло и чуть дымно. Она подняла его так, чтобы видели все.

— Видите? — сказала она, голос прозвучал отчётливо. — Это — хлеб княжий. Ели без спросу — считайте, украли.

— Мы всегда доедали остатки, — осторожно сказал Федот, седой, с тёмным лицом, изрытым морщинами. — А куда их? Крысам, что ли, на потеху?

— Остатки будут складывать отдельно, — жёстко отозвалась Кира. — Я сама решу, кому что достанется. Без меня — не брать.

— А если князь скажет иначе? — спросил кто-то, глядя ей в спину.

— Тогда он поговорит со мной, — ответила она не оборачиваясь. — А пока — здесь мой порядок.

Она медленно пошла вдоль лавок, её шаг был твёрдый, без колебаний. На лицах у всех смешались страх, злость и какая-то растерянность. Кира остановилась у Микши, взглянула прямо — коротко, но жёстко: показывай.

Он медленно сунул ладони за пазуху, вывернул рубаху наружу. Из левой выкатился на ладонь грязный кусок воска.

— Это что у тебя? — спросила Кира, не отводя взгляда.

— Для лучины… — пробормотал Микша, мнутся начал, пальцы сжались вокруг куска воска.

— Из кладовой взял? — спросила она, тон стал ещё жёстче.

Он молчал, глядя в сторону, подбородок вздрогнул.

— Значит, из кладовой, — произнесла Кира, опуская каждое слово тяжело. — Первый день, а ты уже вор.

— Да ладно тебе, кусок всего, — буркнул он, но голос дрожал.

— Кусок — это начало, — отрезала она. — Сегодня воск, завтра ложка, а послезавтра серебро потащишь.

— А ты сама кто такая, чтоб мне указывать! — вдруг выпалил он, прищурившись зло, будто хотел уколоть её взглядом.

Кира резко ударила ладонью по столу — звук прокатился по горнице, глухой, резкий, как выстрел.

— Я та, без кого ты бы сегодня кашу не ел, — твёрдо произнесла она, не повышая голоса. — Понял теперь?

Он уставился на неё, прикусил губу, по лицу скользнула тень — не страх, а злость, смешанная с обидой.

— Верни воск, — коротко сказала Кира.

Он протянул ей кусок, тяжело вздохнув. Кира не глядя забрала, кинула в ящик с тряпками.

— Ещё раз — и вылетишь отсюда. Без платы, без одежды. Понял?

— Понял, — глухо сказал он, пряча глаза.

Она кивнула, взгляд её был холоден и тяжёл.

— Хорошо. А теперь слушайте все, — спокойно сказала Кира, оглядев каждого. — С этого дня терем живёт по счёту. Еда — по списку, огонь — по расписанию. Кто опоздает — без ужина останется. Кто возьмёт без спроса — без рук останется.

— Без рук — это князь решает, — буркнула Улита, потупив глаза, но в голосе слышалось упрямство.

— Значит, князь решит со мной, — отрезала Кира, не повышая голоса. — До того — делайте, как сказано. Не спрашивайте дважды.

Слуги стояли молча. Кто-то теребил край подола, нервно оглядывался на дверь, чьи-то губы зашевелились — но слов не последовало.

Кира подошла к очагу, бросила щепку в золу, зажгла пламя. Дым пошёл ровно, прямая струя — без копоти, без вони, светлей стало в горнице.

— Видите? — сказала она, не оборачиваясь. — Можно и без вони, если делать всё с умом.

— Ну, это вы — из Киева, — кто-то сказал тихо, будто извиняясь. — А у нас по-другому привыкли.

— Теперь будет по-моему, — твёрдо бросила Кира. — Иначе тут все сгниём — и вы, и я.

Повернулась к двери, не торопясь.

— Всё, идите по местам. Работайте. Через вечер приду — считать мёд и хлеб. Если хоть на ложку меньше — ищите виновного сами.

Они потянулись к дверям, кто молча, кто шепча друг другу что-то злое, тревожное. Микша задержался у выхода, обернулся, пристально посмотрел ей в спину.

— А князь знает, что вы тут за него решаете?

— Знает, — не оборачиваясь, ответила Кира, голос её был ровен, спокоен. — И одобряет.

Он фыркнул, задел плечом косяк и вышел.

Кира осталась одна в сырой, промороженной горнице. Пламя в очаге потрескивало мягко, отдавая тепло. Сырость будто попятилась, воздух стал суше, светлее. Она вытерла руки о фартук, прошла к кладовой, нащупала замок, дёрнула за кольцо — крепко держит.

С улицы донёсся шум — голоса с веча, далёкие крики, скрип ворот. Кира закрыла дверь, прислонилась лбом к косяку и тихо, почти не слышно, сказала сама себе:

— Теперь и они поймут, кто тут хозяин.

Дверь распахнулась с глухим глухим стуком, словно кто-то выбил её плечом. Вошёл Владимир — запачканный дорожной пылью, на плаще темнели разводы дыма, волосы прилипли к лбу, лицо потемнело от усталости. Плащ был сдвинут набок, сапоги в пятнах, рука на двери задержалась — будто не сразу решился войти. В горнице уже стоял запах свежего хлеба, мёда и чуть прелой золы, лучина потрескивала в крошечной плошке, а в оконном проёме отражалась тяжёлая, темнеющая вода Волхова.

Кира стояла у окна, повернулась — в лице её не было ни удивления, ни тревоги.

— Ты поздно, — тихо сказала она, глядя на него без упрёка.

— Поздно? — Владимир скинул плащ на лавку так, что тот с глухим звуком скатился на пол. — Да я там сутки просидел, как последний дурак, среди крикунов и пьяных морд.

— С веча не уйдёшь раньше других, — напомнила она, голос стал мягче, но в нём слышалось напряжение. — Не поймут. Здесь порядок такой: кто первым выйдет, того первым и осудят.

— Да пусть не понимают! — взмахнул рукой Владимир, но усталость в плечах выдала его больше, чем голос. — Они… Кира, они спорят со мной, как с равным. Один встал и прямо в лицо: «Ты тут не хозяин». Вот так.

— И что ты ответил? — спросила она, не приближаясь, словно ждала чего-то.

— Что если не я хозяин, то кто же? — усмехнулся Владимир криво, словно сам себе не поверил. — Знаешь, что сделал? Ушёл. Просто поднялся, да и ушёл.

— Ушёл? — переспросила Кира, подойдя ближе.

— А что мне, биться с ними, как с упрямыми быками? Там половина — пьяные, другая половина — глухие до всего, что не про серебро. Один вообще взял да и бросил в меня рыбой. Рыбой! Представляешь?

Кира, не сказав ни слова, подошла ближе, протянула ему кубок — в нём было немного крепкого мёда, горьковатого на вкус.

— Пей, — сказала Кира твёрдо, не отводя взгляда.

— Не хочу, — буркнул он, но всё же взял кубок, на миг задержался, потом резко глотнул. Мёд блеснул на губах, он небрежно вытер их рукавом, в глазах мелькнуло что-то упрямое.

— Там, у веча, — заговорил Владимир, опустив голову, — нет стен, понимаешь? Всё наружу, все слышат всё. Каждый мужик считает, что может в лицо тебе сказать что думает. Один даже про мать вспомнил… Я чуть не выхватил меч, Кира. Почти выхватил.

— Хорошо, что не выхватил, — тихо сказала она. — Они ждали именно этого, чтобы потом поднять шум и крик.

— А я что, должен по их правилам жить? На потеху?

— Пока — да, — коротко бросила Кира. — Не по их воле, а ради дела.

Он пристально посмотрел на неё, глаза сузились, во взгляде была тревога.

— Ты слишком спокойно говоришь, — сказал он, не скрывая досады.

— Потому что злость дорого стоит, — просто ответила она. — У тебя она и так не дёшево обходится, Владимир.

Он фыркнул, сел тяжело на лавку, облокотился на колено, взгляд его стал угрюмым, будто видел всё сразу — и грязь под окнами, и дальний берег.

— Ты видела этих людей? — спросил он глухо. — Все они, как волки, у каждого — пасть, у каждого — своя тайна. Никто никому не верит.

— Потому что здесь нет страха, — сказала Кира, чуть опуская голос. — Тут только закон толпы, один на всех.

— Толпа — не закон, — процедил он, — толпа — это грязь. Месиво.

— Грязь и держит стены, если правильно её месить, — спокойно заметила Кира, взгляд её стал твёрже. — Им нужен князь. Но не господин, не бич.

— Я не собираюсь им прислуживать, — бросил он с вызовом, посмотрел в окно.

— И не надо, — сказала Кира. — Надо только, чтобы они сами поняли: без тебя хуже, чем с тобой. Пусть догадаются сами, а не через кнут.

Он замолчал, сжал ладонь, взгляд ушёл вдаль. Ветер с реки толкнул тяжёлые ставни, пламя лучины затрепетало, отразилось в окне, будто живая вода за стеклом колыхнулась в ночи.

— Тебе легко говорить, — выдохнул он наконец, усталость скользнула в голосе. — Ты за очагом стоишь, к тебе никто не подойдёт и не заорет в лицо, как ко мне.

— Не орёт, — спокойно согласилась Кира, оперлась рукой о стол, взгляд у неё стал задумчивым. — Но я здесь такая же чужая, как ты. Слуги шепчутся, проверяют, как далеко можно зайти, прячут еду по углам. Разница только в том, что я уже начала порядок наводить.

— И что, слушаются? — с лёгкой усмешкой спросил он.

— Пока что — из страха, — честно ответила она. — Потом привыкнут, уже не заметят, что слушаются. Привычка крепче страха.

Он хмыкнул, уголок губ дрогнул, но глаза остались серьёзными.

— Ты думаешь, я смогу их сломать?

— Не ломай, — спокойно сказала она, почти шепотом. — Сломанное не держится. Лучше жди. Пусть сами согнутся, когда поймут, что по-другому — хуже.

— Ждать я плохо умею, — признался он, взгляд его стал настороженным.

— Тогда научись, — твёрдо бросила она, не моргнув.

Он задержал взгляд на ней, внимательно смотрел, будто хотел разглядеть что-то за привычной маской.

— Ты не похожа на киевлянку, — вдруг сказал он.

— Я уже и не киевлянка, — ответила Кира тихо, глаза её потемнели. — Здесь иначе дышится.

— Плесенью, — усмехнулся он, криво, чуть насмешливо.

— Свободой, — едва слышно возразила она.

Он откинулся на спину, вытянул ноги, долго смотрел в закопчённый потолок, где плясали призрачные отблески от лучины.

— Свободой... — повторил он задумчиво, взгляд его ушёл куда-то в темноту за окном. — Она им прямо в голову стучит. Каждый второй считает себя умнее князя, готов спорить, перечить, своё ставить выше.

— А ты умнее их всех вместе, — тихо сказала Кира, ни упрёка, ни похвалы в голосе. — Просто ещё не понял, что с этим делать, вот и всё.

— Ты думаешь, я не понял? — он чуть повысил голос, потом сдержался, улыбнулся криво. — Я вижу, что им нужно. Им подавай такого князя, чтобы махал мечом, да пил с ними за одним столом, песни орал, силу показывал.

— Ну так пей, — бросила она коротко. — Только не захмелеть по глупости.

Он усмехнулся, в глазах мелькнула молодость, чуть мальчишеская бравада:

— Ты уверена, что говоришь сейчас с мужем, а не с мальчишкой?

— С тем, кто может быть и тем, и другим, — спокойно ответила Кира, не улыбаясь.

Молчание зависло между ними. За окном колыхалась чёрная вода Волхова, в мутном стекле дрожал призрачный свет. Снаружи прокатился крик лодочника — тянулся по реке, потом хлопнуло весло о борт, коротко, резко.

— Кира, — вдруг сказал он, с усилием, — если бы я... если бы я ушёл отсюда — ты бы пошла со мной?

— Куда? — спокойно переспросила она.

— Куда угодно. Хоть в леса, хоть по болотам, хоть к варягам за море.

— Уходить — значит признать поражение, — твёрдо сказала Кира. — Я не для этого сюда шла.

— А если придётся?

— Тогда уйдём оба, — отрезала она. — Но не сейчас.

Он кивнул, тяжело вздохнул, ладонью медленно провёл по лицу, словно смывал усталость и пыль чужого города.

— Завтра они опять соберутся, — сказал он, голос стал тише, будто боялся разбудить кого-то за стеной. — Скажут, что князь молчит, что боится или прячется за бабой.

— Пусть говорят, — отозвалась Кира, стоя в тени окна. — Молчание — тоже слово. Иногда громче крика.

Он усмехнулся, едва заметно, но в этом было признание её правоты.

— Ты, кажется, рождена для власти, — сказал он, взгляд задержался на ней чуть дольше.

— Нет, — ответила она медленно. — Просто я устала терять всё, что у меня есть.

Он поднялся, подошёл к окну, глянул в темноту, где Волхов тихо плескался у берега, отражая скудный свет лучины.

— Завтра пойду к ним снова, — сказал он, словно сам себе. — Без Добрыни. Один. Пусть видят — князь сам держит ответ.

— Тогда не говори, — тихо сказала Кира. — Слушай. Пусть выпустят всё, что копят. И слушай до конца.

— А если начнут угрожать? — спросил он, не отрывая взгляда от воды.

— Угроза — не удар, — отозвалась она, голос её был спокоен. — Пока говорят — живы, и ты, и они.

Он повернулся, задержал взгляд на ней:

— Ты холодная, как лёд, Кира.

— Нет, — ответила она, — просто я уже замерзла.

Он опустил глаза, шагнул ближе, легко коснулся её запястья, кожа его была тёплой, пальцы дрожали.

— Кира...

— Что?

— Не отпускай меня.

— Не собиралась, — едва слышно ответила она.

Он взял кубок, допил мёд до дна, медленно поставил обратно, шумно выдохнул, плечи его опали, но в движениях появилась тишина — тяжёлая, выстраданная, настоящая.

— В их глазах — одно только ожидание, — тихо проговорил он, глядя куда‑то в потемневшую реку. — Будто каждый ждёт, что я сорвусь, вспыхну, закричу. Им бы только повод.

— Так не вспыхивай, — спокойно сказала Кира, ни разу не взглянув на него. — Пусть сгорают сами. Пусть устают ждать.

Он кивнул, снова посмотрел в окно, где вода уже почти сливалась с небом, и лица в стекле не отражались.

— Завтра будет шумно, — пробормотал он, губы дрожали, но голос остался твёрдым.

— Пусть будет, — ответила она. — Главное, чтобы этот шум не перебрался в наш дом.

Они стояли рядом, плечом к плечу, в полумраке. За окном сгущались сумерки, ветер тянул по реке длинные, серебряные полосы, сдувал отражения, и где‑то вдали со звоном покатился металл — на пристани кто‑то уронил тяжёлый котёл, звук разлетелся, будто объявил о конце дня.

Кира едва слышно сказала:

— Слышишь? Всё здесь живое — шумит, даже ночью. Даже во сне.

— И мне в этом жить, — глухо сказал он, больше себе, чем ей.

— И мне, — тихо отозвалась Кира, не двигаясь.

Он повернулся к ней, задержал взгляд, в уголках глаз мелькнуло что‑то тёплое, растерянное.

— Значит, вдвоём, — сказал он.

— Пока — вдвоём, — кивнула она. — А дальше посмотрим, кто из нас выстоит первым.

Он усмехнулся криво, устало, но в этой усмешке было согласие:

— Договорились.

Лучина догорела, осталась только тонкая полоска дыма, вонзившаяся в закопчённый потолок. Ветер из окна тянул сырость, в комнате было холодно, но никто не шевелился — они стояли бок о бок, молча, смотрели на чёрную воду Волхова, как двое, которым известно: впереди — не тишина, а всего лишь короткая передышка между бурями.

Глава 34. Уроки веча

Владимир стоял у стола, склонившись к потускневшему серебру, как будто искал в отражении не только своё лицо, но и ответ на немой вопрос — узнает ли город в нём князя, примет ли хоть на миг. Свет прыгал по кольчуге, коротко и сухо звенели кольца, когда он застёгивал ремень, поправлял меч. Каждое движение было резким, отточенным, будто отдавал себе немой приказ: держись, не дрогни, не выдай усталости.

— Даней будет столько, сколько скажу я, — медленно произнёс он, проверяя, как звучит голос, слушая себя со стороны. — Не хотят — пусть платят лесом, рыбой, хоть чем. Главное, чтобы был порядок, а не этот сброд.

Кира сидела у очага, лицо в полутени, рука медленно мешала отвар в тяжёлой чёрной посуде. Пламя отражалось в зрачках, губы поджаты.

— Рыбой порядок не удержишь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, но голос лёгкий, ровный, будто осенний дождь за стеной.

— А чем тогда? Словами, что ли? — он резко обернулся, кольчуга скрипнула. — Они слова за еду не примут. Им князь подавай, не сказочника. На сказки у них — свой рассказчик найдётся.

— Им нужен свой, — отозвалась Кира, взгляд не менялся. — А ты — из Киева. Чужой.

Он усмехнулся, уголком губ, горько:

— Ну и что? Я не виноват, что мать — из рабов. Я таким родился.

— Здесь не про вину, — сказала она тихо. — Здесь — про чужого. Они не терпят чужих, не зовут к очагу, не делят хлеба.

— Я не прошу, чтобы любили, — усмехнулся он, жест стал резче. — Пусть хотя бы боятся.

— Боятся они только вместе, — спокойно возразила Кира. — А вместе — никого не слушают. Тут страх общий, а решение — чужое.

Он поднял брови, взглянул на неё с интересом, будто услышал что-то новое, важное, не сразу уловимое.

— Ты предлагаешь что — ласкать их, что ли? — усмехнулся он, не оборачиваясь, взгляд снова скользнул по зеркалу.

— Предлагаю не орать, — спокойно сказала Кира. — Здесь громкий голос мало что меняет, только обостряет слух.

Он коротко хмыкнул, отступил от серебра, потянулся к ремню на поясе.

— Князь, который не орёт, — это уже не князь, — бросил он с раздражением, в голосе прозвучал вызов, как на поле боя.

— Князь, который кричит, — выглядит как мальчишка, — заметила она, не повышая голоса. — Снаружи это видно особенно ясно.

Он резко повернулся к ней, губы дрогнули, будто не решил — обидеться или рассмеяться.

— Ты сейчас мне советы даёшь? — спросил он, чуть мягче.

— Нет, — ответила Кира просто. — Просто говорю, как это выглядит со стороны.

— Со стороны у тебя отвар, а у меня — вече, — буркнул он, снова обращаясь к своему отражению. — Там сотни мужиков, и каждый уверен, что умнее меня.

— И будут правы, если ты выйдешь туда только с речью о дани, — сказала она. — Такого там каждый второй может.

— А с чем, по‑твоему, выходить? С песней, что ли? — скривился он, едва заметно.

— С вопросом, — ответила она, не отводя взгляда.

Он нахмурился, прищурился, будто что-то стало мешать под кожей.

— С каким ещё вопросом? — нахмурился он, бросая взгляд через плечо.

— С простым, — сказала Кира спокойно. — Что им нужно. Чего они сами хотят. Пусть скажут вслух.

— А потом что? Спрашивать каждого по отдельности? — усмехнулся Владимир, уже привычно, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Князь не просит, Кира. Князь решает.

— В Киеве, может быть, — сказала она, поднимая голову. — А здесь всё наоборот.

Он застегнул последний ремень, потянулся, кольчуга сухо звякнула о пояс. В движениях была привычная сила, но теперь и настороженность.

— Веча боятся только те, кто не знает, зачем пришёл, — отрезал он. — А я знаю.

— Знаешь, что хочешь сказать — или что хочешь показать? — тихо спросила Кира, наливала отвар в чашу, но глаза не отрывала от него.

— Разницы нет, — коротко бросил он. — Я покажу им, кто здесь хозяин.

— Тогда они тебе покажут, где дверь, — ответила она, не улыбаясь, просто констатируя.

Он замер, словно слова ударили его неожиданно, потом усмехнулся, глядя исподлобья, с вызовом.

— Ты всё наперёд видишь, да? Всех просчитываешь?

— Нет, — спокойно ответила Кира. — Просто я читала про них. Про этот город, про вече.

— Опять твои книжные байки, — отмахнулся он, бросая взгляд на пол. — Здесь не так. Здесь всё иначе, чем в книгах.

— История редко иначе, — сказала она тихо. — Просто повторяется другими словами, другими лицами.

Он подошёл ближе, взгляд стал внимательней, почти мягким — но в движениях всё ещё была жёсткость, как у зверя, что ещё не решил: ударить или обнять.

— Ты что, думаешь, я не справлюсь? — бросил он, пристально глядя в лицо Кире.

— Думаю, — медленно ответила она, — ты не должен идти туда с мечом в руках.

— Меч — это знак власти, — огрызнулся он. — Без меча князь не князь, а мальчишка.

— А неуместный знак — это уже слабость, — сказала Кира тихо. — Они всё заметят. Им ничего не стоит рассмеяться прямо в лицо.

Он резко отодвинул лавку, сел, бросил ремень на стол, грохнул мечом по дереву, будто хотел этим шумом заглушить её слова.

— Значит, по-твоему, мне туда в одной рубахе идти, как простолюдину? Сидеть наравне со всеми?

— Не как простолюдину, — мягко ответила Кира. — Как умный человек. Там силу видят не в железе, а в том, кто умеет держать себя.

Он замолчал, смотрел на закопчённую стену, пальцы нервно постукивали по столу. С улицы в окно тянуло влажным ветром, пахло Волховом, прелым мхом и сырой землёй. Вода у берега шуршала, будто подслушивала разговор.

— В Киеве бы никто не посмел со мной спорить, — глухо сказал он, будто себе, но и ей тоже.

— Потому что там тебя знали, — мягко напомнила Кира. — Здесь не знают. Здесь ты чужой.

— Узнают, — процедил он, губы сжались в упрямую линию.

— Главное — чтобы не слишком рано, — спокойно сказала Кира. — Пусть сначала поймут, зачем ты здесь.

Он посмотрел на неё с раздражением, глаза вспыхнули — но за этим огнём сквозила не злость, а усталость.

— Ты не веришь, — бросил он, пристально глядя на неё, в голосе дрожала усталость.

— Верю, — спокойно сказала Кира. — Только не в твой способ.

Он медленно взял чашу, сделал глоток, скривился.

— Горько, — пробурчал он.

— Зато помогает, — ответила она. — От головной боли.

— У меня не голова болит. У меня терпение заканчивается, — он опустил чашу на стол, взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Тогда береги терпение, — посоветовала Кира. — Оно тебе нужнее, чем меч. Тут так — кто первым сорвётся, тот проиграл.

Он встал, подошёл к двери, но не открыл её сразу, задержался на пороге, плечи напряжённые, будто готовился к бою.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, голос низкий, — я должен выйти к ним, как князь. Если покажу хоть тень слабости — разорвут. Тут долго не церемонятся.

— А если покажешь зубы — испугаются и уйдут, — тихо сказала она. — Итог всё равно будет один: отступят, но не поверят.

Он резко повернулся, взгляд острый, прямой.

— Что же мне делать? Молчать?

— Нет, — мягко сказала Кира. — Слушать. Пусть сами наговорят. Услышь, что ищут, чего боятся.

— А если начнут глумиться? — недоверчиво спросил он.

— Не отвечай сразу, — спокойно ответила она. — Пусть глумятся. А потом скажи: у князя уши есть, а руки — тоже.

Он усмехнулся, в уголках губ мелькнуло что-то живое, почти благодарное.

— У тебя язык острый, — усмехнулся он, шагнул ближе, остановился совсем рядом, глаза упрямые, прямые.

— А у тебя — голова горячая, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда.

Он посмотрел на неё испытующе:

— Думаешь, я проиграю?

— Думаю, что если не сегодня, то завтра тебя всё равно попробуют, — мягко сказала она. — Здесь иначе не бывает.

— Пусть попробуют, — бросил он, губы скривились в твёрдую линию.

— Тогда не будет права на ошибку, — тихо сказала Кира, и голос её стал почти шёпотом.

Он стоял перед ней, не мигая, тяжело дышал. Потом молча подошёл к лавке, взял шлем, ремни затянул туго.

— Ладно. Посмотрим, кто кого, — бросил он через плечо.

Кира подняла глаза, долго смотрела ему вслед, но не приблизилась.

— Владимир, — сказала она негромко, — не кричи первым. Пусть крикнут они.

Он кивнул коротко, взгляд в пол.

— У тебя странная вера, Кира. Без огня.

— Просто я видела, как огонь сжигает изнутри, — спокойно сказала она.

Он не ответил, ремни долго не слушались, руки дрожали — то ли от злости, то ли от усталости. Когда уже собирался уходить, бросил на пороге, не оборачиваясь:

— Если не вернусь к вечеру, не жди.

— Вернёшься, — отозвалась Кира, голос ровный. — Только не тем, кем уйдёшь.

Он остановился на миг, усмехнулся без радости, взгляд его стал тяжёлым, как осенний дождь, и шагнул за дверь.

— Ты иногда говоришь, как колдунья, — пробормотал он на пороге, не поднимая глаз.

— А ты — как человек, который верит только в меч, — ответила Кира, тихо, почти ласково.

Он коротко хмыкнул, тяжело вздохнул, опустил голову, словно вдруг отяжелел, и вышел, не оглянувшись.

Кира осталась одна в полутёмной горнице. На столе в глиняной чаше медленно колыхался отвар, от него поднимался тонкий, почти невидимый пар, в воздухе стоял горьковатый запах трав. С окна тянуло ледяным холодом и сыростью, по стене ползли тени — будто сама река Волхов прислушивалась к их недосказанному разговору, ждала, кто первым оступится, кто первым поддастся. Снаружи — ни звука, только редкий плеск воды, долгий и вязкий, как тягучее ожидание.

Дворище гудело, как потревоженный улей: стояли мужи плечом к плечу — меха мокрые, дождь струился по бородам, в глазах не доверие, а настороженность, в каждом взгляде — вопрос, в каждом движении — вызов. Костры тлели вдоль стен, чадили, тяжёлый дым стелился по земле, вонзал в горло горечь, будто тут варили не только рыбу и щи, а саму эту свободу, что не отдают никому. Над помостом звонко бил колокол, срывался в такт людским крикам — кто-то нарочно тянул за верёвку, будто потешался.

Владимир медленно поднялся по скользким, мутным от дождя доскам, сапог утонул в грязи, чавкнул так, что брызги разошлись по подолу. За ним — Добрыня, челюсти сжаты, лицо каменное, в глазах тревога и злость.

— Тихо! — выкрикнул Владимир, но шум не стих, только загулял сильнее — смех, перешёптывания, кто-то крикнул из глубины:

— Тихо, я сказал!

— Чего ж ты орёшь, княже, если тихо хочешь? — выкрикнул кто-то снизу, и толпа заржала так, что даже дым под потолком задрожал.

— Молчать! — рявкнул он, перекрывая гул. — Я не для смеха сюда пришёл!

Посадник, старик седой, с тяжёлым взглядом и хмурым прищуром, шагнул ближе, вскинул руку — ладонь широкая, властная:

— Пусть скажет, — громко произнёс он. — Послушаем князя. Пока послушаем.

Владимир сжал кулак, втянул сырой, вонючий воздух, провёл взглядом по толпе — купцы в расшитых кафтанах, варяги с серьгами, ремесленники, у каждого — свой счёт, своё право. Ни одного покорного лица: всё упрямое, хмурое, будто стены этого дворища были из плеч и бород.

— Слушайте, — начал он, голос звенел, но держался, — с этого дня пошлины на соль и воск будут подняты. Для княжеской казны.

Шум тотчас пошёл по рядам, как осенний ветер по жёсткой траве: крики, ругань, восклицания, кто-то поднял руку, кто-то плюнул в грязь, кто-то зашептался с соседом, и над всем этим плыл глухой гул, будто ревело само дворище, а не люди на нём.

— Что он сказал?

— Соль поднимет? С ума сошёл, что ли?

— Сам жри свой воск, робичич! — гаркнул здоровяк с варяжским браслетом, а с другого конца дворища понеслось эхо — насмешливое, злое.

— Тихо! — Владимир вскинул руку, но шум только нарастал. Голоса взвились, словно их не останавливал ни дождь, ни страх. — Это не для себя! Для города! Чтобы стражу кормить, мосты чинить!

— Мы сами чиним! — выкрикнул кто-то сзади, широкоплечий, с мокрым капюшоном. — Без твоих поборов чинили и дальше бы чинили!

— Да ты хоть знаешь, что за городом творится? — крикнул Владимир, голос сорвался, стал резче. — Варяги ходят, купцов режут! Деньги нужны на дружину, на охрану! Без денег не проживёшь тут!

— А мы тебе за что платим? — перекрикнул его посадник, лицо его стало грознее, из-под бровей метался взгляд. — Дань идёт, торг живёт — князь сытый, муж голый!

Толпа зашевелилась, гул нарастал. Кто-то сдвинул топор на поясе, кто-то вытащил кольцо ключей, словно напоминая о власти над своим двором. Грязь под ногами вспухла, тёкла ручьями.

— Я не стану терпеть, чтобы мне перечили, — сказал Владимир, сжимая кулак, взгляд острый, лицо побелело. — Я князь, а не ваш староста!

— А мы тебе не холопы! — выкрикнул кто-то из толпы, и тут же подхватили с других сторон. — Ты тут гость, не хозяин!

— Мы тебя позвали — мы и прогоним! — бросили сразу несколько голосов.

Крики смешались, зазвенели, как рой озлобленных ос. Кто-то с силой заорал «Робичич!», и этот выкрик вдруг подхватили десятки: разнёсся по всему дворищу, заглушил даже звон колокола.

— Робичич! Робичич! — гул стоял над дворищем, будто тысячи голосов сплелись в один, тяжёлый и злобный, отбивающийся эхом от мокрых стен.

Владимир вспыхнул, кровь прилила к щекам, лицо стало багровым, рука рванулась к мечу — пальцы побелели на рукояти, взгляд стал острым, как сталь.

Добрыня тихо, но крепко схватил его за запястье, не отпуская ни на миг.

— Не здесь, княже, — прошептал он ему на ухо, дыхание горячее, рука сильная. — Не сейчас. Грязью задавят, запинают в этой толпе.

— Отпусти, — прошипел Владимир, сжимая зубы, — я им покажу, кто тут...

— Убьют, — жёстко оборвал Добрыня. — Ты один, а их — сотни. Здесь не меч нужен, а холодная голова.

Посадник вышел вперёд, встал у самого помоста, глядел в упор — глаза серые, колючие, голос твёрдый:

— Видишь, княже? Народ говорит. Не ты один тут власть имеешь. Здесь всё решают вместе.

— Я власть имею от крови! — рявкнул Владимир, едва не сорвался, шагнул вперёд, кулак сжал, губы дрожали. — Не от ваших криков!

— Кровь — не закон, — спокойно ответил посадник. — Закон здесь вече. Кто скажет громче, за тем и правда.

Толпа загудела, шум стал одобрительным, кто-то крикнул из задних рядов:

— Пусть сам соль носит, если так хочет!

— Да у него руки-то не знают, что такое лопата! — раздался смех, и снова хлынуло. — Робичич!

Владимир резко шагнул вперёд, но Добрыня крепко удержал его за плечо, не давая двинуться дальше. Толпа стянулась ещё плотнее, шум не стихал, гул стоял, как буря, готовая вот-вот сорваться.

— Княже, ради Перуна, не тронь меч, — прошептал Добрыня, голос у него дрожал, но рука держала крепко.

— Да я... — начал было Владимир, взгляд метался, рука всё ещё тянулась к поясу.

— Не тронь! — уже грубо прошипел Добрыня, сжал пальцы сильнее. — Не дай им повод! Здесь тебе не княжий двор.

Посадник стоял, скрестив руки на груди, взгляд твёрдый, в голосе не было ни страха, ни уважения — только холодная уверенность:

— Ну что, княже? Пошлины свои назад возьмёшь? Или думаешь, силой возьмёшь у Новгорода?

Владимир стиснул зубы, лицо стало ещё бледнее, подбородок вздрогнул.

— Я не отступлю, — выдавил он сквозь зубы.

— Значит, и вече не уступит, — спокойно ответил посадник, не повышая голоса. — Станет голодно — ты первый уйдёшь, а мы останемся.

— Посмотрим, — прошипел Владимир, кулак сжался до боли.

— Посмотрим, — сдержанно кивнул посадник, глаза не отводил.

Толпа снова загудела, шум стал гуще, злее. Кто-то запустил в сторону помоста ком грязи — тот ударил по сапогу Владимира, брызги разлетелись по доскам.

— Пошёл прочь, робичич!

— Нам своих хватает, без киевских поучителей!

Добрыня шагнул вперёд, плечом загородил Владимира, словно заслоняя от ярости и презрения толпы.

— Всё, княже. Хватит, — тихо сказал он, взгляд в сторону, рука крепко держит за локоть. — Уходим.

— Я не... — начал было Владимир, но Добрыня резко перебил:

— Уходим! Сейчас же.

Владимир бросил взгляд вниз — в эти искажённые яростью лица, в сотни глаз, полных недоверия, злобы, подозрения. Грязь хлюпала под сапогами, слова летели, как камни.

Он сплюнул в сторону, коротко кивнул, сжал плечи и, не оглядываясь, шагнул прочь с помоста.

— Запомните, — крикнул он через плечо, голос звенел, будто рвался сквозь дождь, — день придёт — вы сами просить станете!

Толпа захохотала — смех был злой, хриплый, будто выворачивал воздух. Кто-то выкрикнул:

— Просить? У тебя? Разве что головы на плахе не снесёшь!

— Иди к своей матери, робичич, — крикнули из задних рядов. — Там тебе и место!

Добрыня крепко взял Владимира за локоть, потянул вниз, через мутную грязь помоста.

— Не оглядывайся, — шепнул он быстро, затаив дыхание. — Не дай им видеть, что тебя задело.

— Задело, — сквозь зубы процедил Владимир, шагал тяжело, но не сбавлял шага. — До костей.

— Потом, — коротко бросил Добрыня. — Сейчас — шагай, не останавливайся.

Они шли к выходу, по щиколотку в жиже, грязь всасывала сапоги, отрывистый звон вновь ударил с помоста — кто-то нарочно бил в колокол, будто гнал их со двора, провожал этим смехом.