"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22

Часть 1. Глава 1: Вирус не врёт

Пол дрожал — неявно, на грани ощущений, но с каждой секундой вибрация становилась ощутимее. Она не была тревожной: просто стабильная низкочастотная пульсация от станции фильтрации в соседнем отсеке. Сквозь резиновые подошвы ботинок она передавалась прямо в кости, будто система пыталась напомнить, что живёт своей жизнью, без участия людей.

Демьян остановился у главного терминала. Панель уже горела — неярким, ровным светом, слишком ровным для ночного цикла. Графики не стояли на месте: тонкие линии дергались, цеплялись за неоконченные расчёты, словно модель пыталась завершиться, но что-то мешало. От этого экран казался живым, как дыхание в засыпающей комнате.

В отражении на визоре — только собственные глаза. Угасшие, покрасневшие, с запавшими веками. Свет от терминала усиливал блики, отчего взгляд казался пустым, почти стеклянным, как у человека, слишком давно работающего без смены.

Он вытянул руку, коснулся сенсорной панели. Перчатка тихо шуршала по поверхности — движения чёткие, по памяти. Но в пальцах была скованность, тугость, как у оператора, который ещё держится, но уже близок к сбою. Моторика не подвела, но каждый касание было с заметной задержкой, будто кожа под перчаткой сопротивлялась, будто мышцы не соглашались с командой мозга.

— Так… — пробормотал он себе под нос, — подними модель на сто тиков назад, посмотрим, где у него скачок.

Со стороны боковой стойки раздался слегка глухой голос ассистента — микрофоны в шлемах всегда искажали интонации.

— Я уже поднимал. Там не один скачок, там три подряд. Я не понял, что это вообще такое.

— Три подряд? — Демьян вскинул голову. — Ты уверен?

— Да блин, конечно уверен. Я ж не спал всю ночь, — голос ассистента сорвался, будто человек сам не ожидал собственных слов. — Смотри сам, я отметил.

Демьян подошёл к стеклянной перегородке, отделяющей зону с манипулятором, и ткнул в висящее в воздухе меню. На экране загорелись три красных маркера.

— Это не может быть подряд, — выдохнул он и почти сразу раздражённо добавил. — Почему модель считает, что может?

Ассистент, которого звали Рэймонд, подошёл ближе, хлопнув по панели дезактивации локтём — перчатками точное попадание было невозможно.

— Да потому что этот штамп вообще странно себя ведёт. Ты же видел вчерашние результаты? У него скорость проникновения как у… ну, короче, очень высокая. Я не знаю аналогов.

— Аналоги есть всегда, — резко отрезал Демьян. — У нас просто пока данных мало.

— Пока мало? — Рэймонд хмыкнул и понизил голос. — Они там уже орут, что надо прислать промежуточный отчёт. Видел всплывающее? Там таймер стоит.

— Видел, — сухо ответил Демьян. — И мне тоже его прислали.

Он снова наклонился к экрану, увеличил участок цепи спайк-белка — модель превратила серую поверхность в почти живую структуру, переливающуюся оттенками, выделяя потенциальные места гликозилирования.

— Увеличьте разрешение на спайк-белок, проверьте на гликозилирование, — приказал он в интерком, уже машинально повторяя команду, которую говорил десятки раз за последние дни.

— Да я увеличил уже! — раздражённо ответил Рэймонд. — Ты посмотри, он у тебя перед глазами.

— Мне нужно точнее, — сказал Демьян. — Текущее разрешение не даёт нормальной картины.

— Текущее — это максимум для живого потока, — буркнул тот. — Если хочешь выше, надо заморозить.

— Замораживай.

— Тебе же потом скажут, что из-за заморозки задержка! — голос ассистента стал резче. — Ты понимаешь, что там у них каждый час на учёте? Они же вчера сказали…

— Замораживай, — повторил Демьян, не повышая тона. — Сейчас важнее увидеть структуру.

Короткая пауза. Рэймонд шумно выдохнул — шум в интеркоме был почти как взрыв воздуха в ушах.

— Ладно, замораживаю. Только ты потом объясняй им, что это не я задержку сделал.

— Объясню, — ответил Демьян.

«Хотя всем понятно, что никто объяснения слушать не будет».

На экране картинка дёрнулась, поток данных остановился, и через несколько секунд система начала повышать детализацию. Пиксели собирались в более чёткую поверхность, на которой вспухали участки возможных мутаций.

— Вот, — тихо произнёс Демьян. — Видишь? Здесь… вот это… этого не должно быть.

Рэймонд прижал визор почти вплотную к экрану.

— Подожди. Это что, новый карман? Или это артефакт рендера?

— Не артефакт. Он повторяется на прошлых моделях, просто там было хуже видно.

— Да ну нах… — Рэймонд осёкся. — Серьёзно? Новый карман?

— Похоже на то.

Рэймонд сразу заговорил быстрее.

— Если это новый карман, то ингибиторы старой линейки мимо летят. Вообще. Ты понимаешь? Это… это ж вся работа впустую выходит.

— Она не впустую, — устало сказал Демьян. — Это данные. Они всегда нужны.

— Нужны… ну, да. Конечно. Только попробуй объяснить это тем, кто в комитетах сидит. Они же нам вчера прямым текстом сказали, что если не будет прорыва — финансирование пересмотрят.

— Я знаю, — тихо произнёс Демьян.

— Знаешь… — Рэймонд нервно усмехнулся. — Ты всегда так говоришь. «Я знаю». Только толку с этого…

— Рэй, — прервал его Демьян, всё ещё глядя на экран, — можешь не начинать. У нас нет времени.

— Да у нас никогда нет времени! — рявкнул тот. — И не будет, потому что мы вечно в режиме пожара работаем. Ты реально думаешь, что…

— Рэй, — повторил Демьян, уже жёстче, — принеси протокол по связке кармана с рецептором. Последний. Там, где мы вчера метили красителем.

Ассистент замолчал. Не сразу, но замолчал. Потом отрывисто сказал.

— Ладно. Принесу. Только не думай, что я просто истерю. Это реально всё выглядит… ну, странно.

— Я не думаю. Просто принеси.

Рэймонд молча отошёл к боковой стойке. Не спеша, не глядя по сторонам. Локтем нажал на панель — с тихим щелчком активировался экран, и под тусклым светом на нём проступили новые схемы, очередной слой данных. Его плечи были чуть напряжены, движение — выверенное, как у человека, который уже десятки раз повторял это в таких же условиях и знал: теперь каждый шаг — не для результата, а чтобы удержаться от паники.

Демьян остался у центрального терминала. Ни слова. Только гудение систем и редкое потрескивание в кабелях, уходящих под пол. Он не сразу понял, что задержал взгляд на всплывающем окне справа от отчётного таймера. Строки данных мелькали, но внимание приковало другое: отсчёт.

«Шесть часов. Шесть. Чтобы доказать, что я не пустое место. Что всё, что мы делаем, ещё что-то значит».

Мысль всплыла резко — как выброс воздуха в глубине. И сразу стала давить. Он будто задыхался от неё, как от разгерметизации шлема. Резко втянул воздух, мотнул головой, прогнал её — не время.

Он поднял глаза. Рэй уже возвращался. Шаги ровные, но чуть медленнее обычного. В руках — планшет, на экране — нечто, чего Демьян пока не видел.

— Нашёл, — сказал тот, протягивая панель. — Слушай, тут кое-что… ну… короче, посмотри сам.

— Что там?

— Да… мутация в связке. Она вообще не по шаблону. Я не понимаю, откуда она взялась. И модель тоже не понимает.

Демьян пролистал протокол. Перчатки скользили по стеклу.

— Чёрт.

— Вот. Я ж говорил. Там что-то нечистое.

— Это не нечистое, — проговорил Демьян. — Это новое.

— Ну так от этого не легче! — вспылил Рэймонд. — Ты понимаешь, что если это новая связка, то всё, что мы делали… это же…

— Рэй. Хватит. Дай мне думать.

Ассистент замолк, но по его резкому дыханию было ясно: он не успокоился.

— Запускаю новую модель, — сказал Демьян, не поднимая головы. — Надо проверить стабильность кармана.

— А если она окажется стабильной? — тихо спросил ассистент. — Что тогда?

— Тогда у нас проблема.

— Ага… ну… хоть тут мы согласны, — проворчал Рэй.

Термнал снова загудел, изображение собралось в более точную схему, и через секунду новая модель протянула красную линию через структуру.

— Есть, — сказал Демьян. — Карман стабильный.

— Охренеть… — выдохнул ассистент.

— Зови остальных. Срочно. Нам надо это подтверждение.

— Уже?

— Да. Прямо сейчас.

— Ладно… ладно, зову.

Рэймонд включил общий канал. Щёлкнуло — связь активна. Без лишних вводных, без сбитых формулировок, он начал говорить быстро и чётко, на автомате, словно сбрасывал команды, как пакеты в перегруженную систему. Голос в эфире рассекал пространство лаборатории — короткие, напряжённые фразы, за которыми чувствовалось: время утекает, и он это понимает.

Демьян не пошевелился. Стоял, вросший в пол, как будто корпус терминала прирос к его груди. На экране перед ним ползла структура — сложная, инородная, как сплетение чужого кода, которое отказывалось поддаваться логике. Линии сдвигались, мигали, перестраивались, и в этом мелькании было нечто тревожное, будто сама система теряла устойчивость.

«Шесть часов. А нам нужно минимум тридцать».

Мысль врезалась, как сбойная строка в лог-файле — яркая, безжалостная. Демьян медленно выдохнул, стараясь не показать, как сжимаются лёгкие. Отступил от панели — и сразу почувствовал, как внутри костюма накапливается горячий, спертый воздух. Запах ткани, пота, лёгкой пластиковой пыли — всё это внезапно стало ощутимым, липким, будто само снаряжение начало душить.

Давление шлема усилилось — он будто навис над головой, стягивая череп. Демьян прикрыл глаза. Не от усталости — нет. Просто выключиться на секунду. Сбросить шум. Погасить перегрузку. Хоть на миг.

Он повернулся, шагнул прочь от терминала. Мышцы слушались с опозданием, как будто двигался сквозь вязкую среду. Дошёл до стеклянной перегородки, отделяющей зону отдыха. Панель щёлкнула — туго, как будто дверь тоже уставшая. Внутри встретил мягкий свет и привычный ровный гул вентиляции — не спасение, но хотя бы иллюзия изоляции.

Перчатки снялись легко, с влажным хлопком. Кожа под ними — тёплая, почти мокрая. Он тут же потёр пальцами виски — не помогло. Внутри стучало. Не боль — давление. Пульс где-то под кожей.

«Надо хотя бы две минуты. Просто не видеть этот экран».

— Ты ушёл? — раздался через интерком голос Рэя, слегка фоново — он забыл отключить передачу.

— На минуту, — буркнул Демьян.

— Ну… я просто уточняю. У нас тут уже люди подтягиваются, и… — пауза, шорох. — Слушай, они спрашивают, мы вообще уверены, что это карман? Ты же… ты ж видел, какая сейчас паника будет?

— Рэй, пожалуйста. Дай мне минуту.

— Да я даю, я просто… — снова пауза. — Ладно, молчу.

Канал отключился с сухим щелчком — резким, будто обрубили провод внатяг. Пространство сразу стало глухим, как после выстрела в закрытом помещении. Только вентиляция и мерный шум автоматики — ровные, неэмоциональные.

Демьян подошёл к кофейному автомату, не торопясь. Движения были отточенными, почти ритуальными. Он ткнул пальцем в кнопку эспрессо — бездумно, как человек, который делает это в двадцатый раз за смену, не ради вкуса, а ради самой паузы, ради механического повторения. Машина отозвалась низким гулом, щёлкнула насосами, и тонкая струя чёрного кофе потекла в белый пластиковый стакан.

Он уставился на неё. Не моргая. Как будто в этом крошечном потоке — ответ. Или точка фокуса, которая поможет удержаться.

«Тринадцать лет. Тринадцать лет изучения вирусов — и всё то же самое. Как бег по спирали. Как погоня за собственным хвостом, только хвост всё время меняет форму».

Жидкость продолжала течь, оставляя на стенках стакана коричневые следы, будто осадок от прожитых лет. Пальцы сжали пластик, слишком крепко для горячего, но он не отдёрнул руку.

Внезапно дверь в зону отдыха распахнулась с грохотом. Не просто открылась — как будто кто-то влетел, сбив замедленный ритм комнаты. Щелчок — металл о металл — и в проёме появился Рэймонд.

Он не снял защитный костюм. Весь — от ботинок до шлема — казался покрытым налётом, будто прошёл сквозь туман или газовую завесу. Визор запотевший, внутри угадывались очертания лица, и даже сквозь искажение видно было, что он тяжело дышит.

— Я же сказал, мне минута, — тихо сказал Демьян.

— Да я слышал, но… что за минута, когда тут уже трое стоят и орут, что надо срочно смотреть модель вместе?! — Рэймонд говорил быстро, сбивчиво. — Они говорят, что у них несостыковки с нашими данными, и если мы не придём, то они сами заморозят поток и пересчитают всё…

— Пусть пересчитывают, — сухо ответил Демьян.

— Серьёзно? — Рэймонд вскинул голову. — Ты так спокойно говоришь, будто тебе всё равно. А если они выкатят отчёт без нас?

— Не выкатывают, — произнёс Демьян и сделал глоток кофе. Горячее обожгло язык. — Они боятся ответственность брать.

— Да они-то боятся, а комитет — нет! — Рэй сжал кулаки, перчатки скрипнули. — Ты видел, что вчера в письме написали? Если будет ещё одна задержка — они поднимут вопрос о смене руководителя! И знаешь, кого заменят? Точно не меня.

— Рэй, — устало сказал Демьян, — я знаю, что они написали.

— Ну так почему ты… почему ты такой спокойный?! — голос ассистента почти сорвался. — Ты… ты хоть понимаешь, что если тебя снимут, нас всех перекинут на другие проекты? Всё развалится!

«Они боятся потерять место. А я боюсь потерять смысл».

— Я не спокоен, — тихо сказал он. — Просто мне нужно думать головой, а не бегать кругами.

— Да я не бегаю! — возмутился Рэй. — Я пытаюсь… ну… пытаюсь, чтоб всё шло нормально!

— Нормально, — повторил Демьян и криво усмехнулся. — Здесь никогда ничего нормально не идёт.

Рэймонд шумно выдохнул, затем шагнул ближе и указал на окно.

— Слушай… я не знаю, как ты это выдерживаешь. Реально. Вон, посмотри. Они там сейчас стоят, как на экзамене. Все ждут тебя. И все думают, что ты сейчас придёшь и скажешь что делать. А ты… — он запнулся. — А ты тут стоишь, пьёшь кофе, как будто… как будто всё под контролем.

— Это единственное, что я могу контролировать, — ответил Демьян. Он снова посмотрел на сад за стеклом. Искусственные растения, ровные линии дорожек, белый свет сверху, словно из операционной. — Всё остальное… сомнительно.

— Ну ты хоть скажи им что-нибудь, — попросил Рэй. — Они же сейчас там переругаются. Я слышу, как Хоэншер орёт на стажёров.

— Мне надо две минуты, — повторил Демьян. — И я приду.

— Ты уверен?

— Уверен.

Рэй постоял ещё секунду, словно пытаясь что-то понять в лице Демьяна, но визор мешал.

— Ладно, — сказал он. — Но если ты не придёшь через две минуты — они сами сюда заявятся.

— Приду.

Рэймонд исчез так же быстро, как появился. Дверь плавно скользнула за ним, и зона отдыха снова погрузилась в ровный, глуховатый гул вентиляции. Пространство будто выдохнуло — стены, пол, мебель обрели прежнюю инертность, как если бы само помещение терпеливо ждало, пока его снова начнут игнорировать.

Демьян не обернулся. Он поставил стакан на стол с мягким стуком — небрежно, но точно, как всё, что он делал в последние часы. Уперся ладонями в край стойки. Сквозь тонкую, влажную ткань поддевки чувствовался металл — холодный, с царапинами. Он наклонился чуть вперёд, глядя вниз. На пальцы. Они были сухими, с потемневшими складками у ногтей, с лёгкими ожогами от антисептиков. Каждое движение в них — словно через ржавый механизм.

«Ещё один штамм. Ещё одна мутация. Ещё один отчёт».

Он не моргал, пока формулировка не собралась в голове полностью.

«И всё это — чтобы кто-то, кто даже не знает, где мы находимся, вышел перед экранами и заявил, что всё под контролем».

Голос внутри был не злой, не саркастичный — просто уставший. Пустой. Как график без данных. Он медленно поднял голову.

За стеклом, в центральной зоне, вращалась модель вируса. Серо-голубая, с псевдоподвижными шипами, как корона, медленно вращалась в голографической проекции. Плавно, даже красиво. Казалось, она двигалась в каком-то своём ритме — независимом от времени, давления, тревоги.

«А вирус хотя бы честный. Он не врёт. Он не делает вид, что у него есть план. Он просто живёт. Делится. Меняется».

Щелчок таймера нарушил тишину — короткий, машинный, точно в такт секундомеру. Следующая минута. Ещё одна из тысячи.

Демьян взял стакан. Осталось немного, на донышке. Он выпил одним движением, скривился — жидкость была уже чуть тёплой, чуть горькой, как отстоявшаяся реальность. Поставил пустой стакан обратно и тихо сказал.

— Ладно. Пошли.

Он снова натянул перчатки — они хрустнули, как свежий пластик — и шагнул к выходу, возвращаясь туда, где его уже ждали, переговаривались, спорили и требовали ответов, которых у него пока не было.

Демьян вернулся в рабочую зону — дверь шлюза закрылась за ним тяжёлым шлепком, и воздух сразу стал гуще, насыщеннее запахом антисептика. Ассистенты уже выстраивались у терминала: трое, все в одинаковых костюмах, только по движениям можно было понять, кто нервничает, а кто пытается выглядеть уверенным.

Первым заговорил высокий ассистент с биркой «Шэн».

— Доктор Ларин, мы… мы уже загрузили новые образцы. Секвенирование почти готово. Но… — он запнулся, переглянувшись с коллегами.

— Говорите полностью, — коротко бросил Демьян, не поднимая глаз от панели. — У нас нет времени на “но”.

— Комитет требует предварительный отчёт к вечеру, — выдохнул Шэн так, будто признался в преступлении.

— Требовать они могут что угодно, — сказал Демьян. — Мы даём отчёт, когда данные готовы. Не раньше.

Ассистенты переглянулись — тот, что справа, латвиец Марис, нервно переступил с ноги на ногу.

— Но они… ну… они сказали, что если задержка повторится, то… — Марис замолчал.

— Я в курсе, — тихо произнёс Демьян. — Дальше.

В этот момент в барокамеру загудела новая загрузка — двери мягко раздвинулись, и ещё один ассистент, Куан, внёс контейнеры с пробирками. Он говорил быстрее остальных, как будто боялся, что его не дослушают.

— Доктор Ларин, мы проверили тот участок, о котором вы говорили. Мутация в гене E подтверждается. Но модель показывает… ну… она вообще странно себя ведёт. Мы думали, может, это баг. Или ошибка загрузки. Или…

— Покажите, — перебил Демьян.

Куан вывел модель на боковой экран — красные маркеры вспыхнули по спирали цепи.

— Вот. Смотрите. Она повторяется пять раз подряд. Я вообще впервые такое вижу. Обычно мутация один раз — ну или два, если нестабильность. А это… это будто кто-то специально…

— Не надо “специально”, — резко сказал Демьян. — Вирус не делает специально. Он делает так, как ему выгодно биологически.

— Да мы понимаем, — быстро ответил Куан. — Я просто пытаюсь объяснить логику. Оно выглядит прямо… повторяющимся.

— Логика простая: адаптация, — сказал Демьян. — Высокая скорость передачи — высокая цена ошибок. Мутации накапливаются. Всё.

Марис поднял руку, как школьник.

— Доктор Ларин… можно вопрос?

— Можно.

— А вы… ну… вы точно в порядке? Вы как-то… — он смял в руках планшет. — Вы выглядите уставшим.

Шэн тут же дёрнул его за локоть.

— Марис, не начинай…

Но Демьян уже посмотрел на них обоих.

— Мне не нужно, чтобы вы обсуждали моё состояние, — сказал он ровно. — Мне нужно, чтобы вы проверили мутацию ещё раз. И сравнили с ночной моделью.

— Мы проверим, конечно, — поспешно сказал Шэн. — Просто… Мы беспокоимся. Вы сегодня с утра…

— Я сказал: работайте, — обрубил Демьян. — Вирус ждать не будет.

Ассистенты притихли. Только гул фильтров перекрыл неловкую тишину.

Куан, пытаясь разрядить обстановку, достал планшет с другой диаграммой.

— Мы ещё вот что заметили… — он ткнул в график. — Поток данных по второй пробе — он как будто… ну… задерживается. На восемь секунд. Это впервые. Я думал, может, сервера. Но потом ребята сказали…

— Какие ребята? — резко спросил Демьян.

Куан замялся.

— Ну… те, что работают с базой. Не наши. Из корпоративного отдела. Они там что-то чистят в логах… или… не знаю. Мы только услышали краем уха, что какие-то строки… скрыты. Или недоступны. Я не понимаю.

Марис тут же встрял.

— Там вообще слухи пошли, что корпорации часть данных закрыли. Чтобы патент успеть оформить. Или чтобы… как они сказали… “не создавать преждевременную панику”.

Он замолчал и, будто оправдываясь, добавил.

— Это не мы придумали. Мы просто слышали.

Демьян поднял голову. Его взгляд через визор стал очень холодным.

— Они могут скрывать что угодно, — сказал он. — Но вирус — нет.

Ассистенты молчали. Шэн лишь выдохнул:

— То есть… вы думаете, что данные… ну… реально скрывают?

— Я думаю, что люди лгут, — сказал Демьян. — Всегда. Ради выгоды, денег, патентов, отчётов. Вирус не лжёт. Он не обещает. Он не предаёт ради выгоды. Он делает то, что делает. И всё.

— Эм… — Куан неуверенно посмотрел на остальных. — Ну… это… жёстко звучит, доктор.

— Это факт, — ответил Демьян. — И пока мы здесь работаем — мы работаем с фактами. Не со слухами, не с дедлайнами и не с политикой.

Марис, собравшись с духом, шагнул ближе.

— Тогда что нам делать прямо сейчас? Конкретно. Потому что если модель нестабильна… и если данные задержались… и если комитет ждёт… ну… нам же надо какое-то решение.

Демьян развернул главный экран на всех.

— Делаете следующее.

Он поднял палец, показывая по пунктам:

— Первое: проверяете мутацию в гене E на всех вчерашних пробах.

— Второе: запускаете секвенирование по ночному протоколу снова, с удвоенной частотой.

— Третье: отслеживаете задержку. Любую. Даже одну секунду — в лог.

— Четвёртое: мне каждые двадцать минут — обновление.

— Каждые двадцать? — переспросил Шэн. — Это… ну… это очень часто.

— Я знаю, — сказал Демьян. — Мне нужно видеть картину полностью.

Куан кивнул.

— Ладно. Сделаем. Только… ну… если вдруг опять будет конфликт с корпоративными…

— Скажите им, что я запросил полные логи, — отрезал Демьян. — Если у них есть вопросы — пусть приходят ко мне.

Ассистенты снова переглянулись — теперь уже с куда большей тревогой.

— Доктор… — начал Марис, — вы же понимаете, что если они придут… это…

— Пусть приходят, — повторил Демьян.

Он посмотрел на циферблат таймера, где оставалось 5:42:33.

— Работайте.

Ассистенты сразу задвигались: кто-то пошёл к барокамере, кто-то к терминалу, кто-то включил поток данных. В комнате снова зашумели приборы.

Демьян стоял у экрана, не двигаясь.

«Если они и правда скрывают данные — времени у нас ещё меньше, чем я думал».

Демьян сделал шаг к терминалу, но в тот же момент голографический экран перед ним едва заметно мигнул — не обычное обновление, а рывок, будто картинка на секунду зависла.

Он резко наклонился вперёд.

— Так, стоп… — пробормотал он себе под нос и ткнул в сенсор. — Не надо мне сейчас этого.

Экран снова мигнул — уже отчётливо, с лёгкой рябью по краям. График мутаций, который должен был плавно вращаться, дёрнулся и застыл на полпути.

Из зоны слева тут же раздался голос Мариса через интерком.

— Э-э, доктор Ларин? Секвенатор третий… он, кажется, опять задержку поймал. Я… я не уверен, это у меня или у всех.

— У всех, — отрезал Демьян. — Это перегрузка сети. Игнорируйте и продолжайте.

Марис попробовал возразить.

— Да я понимаю, но тут не просто задержка, тут прям… ну, он фризит.

— Я сказал: продолжайте, — жёстко повторил Демьян. — Проблема в сети, не в секвенаторе.

Он быстро открыл служебное меню, проверил соединение — индикатор мигнул жёлтым, потом снова стал зелёным.

«Прыгает. Не должен так прыгать».

Сзади послышался шаг, и Шэн заговорил тихо, но тревожно.

— Доктор Ларин, у нас с барокамерой тоже что-то. Вибрация чуть сильнее обычной. Может… это связано?

— Это не связано, — резко ответил Демьян, даже не повернув головы. — Барокамера автономная. Если вибрирует — значит, сеть питания скачет. А если питание скачет…

Он не договорил — экран перед ним снова дёрнулся, линии графика разъехались, потом вернулись назад, как будто кто-то перемотал модель.

Куан нервно пробормотал.

— Этого вообще не должно быть. В смысле ну… вообще. Система же пятого уровня, она не фризит. Она…

— Сегодня фризит, — раздражённо бросил Демьян. — Бывает.

— Да не бывает, — упрямо сказал Куан. — Я здесь три года работаю, я… я ни разу такого не видел. Даже когда у нас был тот сбой после грозы…

— Я сказал: продолжаем, — прервал его Демьян. — Пока я не скажу остановиться — никто ничего не останавливает.

Кто-то из дальней зоны — молодой стажёр с негромким голосом — включил интерком:

— Доктор Ларин, у меня… я не знаю, как это описать, но визуализация цепи пропала на секунду. Прямо исчезла. А потом… появилась. Это нормально?

Демьян стиснул зубы.

— Да. Нормально. Продолжайте.

— Но…

— Продолжайте, я сказал.

Он выключил общий канал и шумно выдохнул.

«Так. Если сейчас ещё серверная начнёт…».

Будто в ответ мысль материализовалась — дверь в серверную, обычно герметично закрытая, стояла приоткрытой на пару сантиметров. И оттуда доносился гул вентиляторов — куда сильнее привычного, грубый, вибрирующий, будто машины внутри работали на пределе

Шэн первым заметил и выдохнул.

— Э… доктор, дверь… она… почему открыта? Она ведь… ну… сама не может.

— Видимо, может, — сказал Демьян. — Подойдите, закройте.

Марис шагнул к двери, но тут же отшатнулся.

— Там горячо. Слишком. Прямо… жар. Как будто там что-то… греется.

— В серверной всегда жарко, — отрезал Демьян. — Просто закройте дверь.

Марис колебался.

— Нет, доктор. Я… серьёзно. Там горячее, чем обычно. Может, это… перегрев?

— Я сам проверю.

Демьян двинулся к двери, но тут экран терминала снова мигнул — уже так, будто кто-то на секунду выдернул питание. Голографическая модель рассыпалась на полигоны и зависла.

Куан испуганно выкрикнул.

— Вот! Вот, видите?! Это не сеть! Это что-то другое!

— Не кричите, — жёстко сказал Демьян. — Сейчас перезапущу алгоритм.

Он начал вводить команды — пальцы по сенсору бегали быстро, но с заметной дрожью. Экран послушно моргал, перезагружаясь, однако зависание повторилось ещё раз — на долю секунды, но всё же.

Шэн не выдержал.

— Доктор… может, ну… может, лучше вызвать техников? Если это перегруз или сбой, то…

— Техники будут идти сюда двадцать минут, — отрезал Демьян. — Мы за двадцать минут можем потерять окно данных. Я не собираюсь ждать.

— Но если система ляжет… — начал Марис.

— Она не ляжет.

— Но она уже зависает!

Демьян резко развернулся к ним.

— Если вы хотите паниковать — идите к выходу. Если хотите работать — молчите и делайте, что я сказал.

Ассистенты замолчали сразу. Лишь гул серверов стал ещё громче, будто подтверждая их страх.

Тут снова включился общий канал — голос стажёра дрожал.

— Доктор Ларин… у меня сейчас терминал сам перезапустился. Без команды. Я ничего не нажимал. Он просто… сам

— Записывайте всё, — сказал Демьян. — Повторяю: всё. Каждую задержку, каждый сбой.

— Но может, остановить поток? — неуверенно спросил стажёр. — Ну… пока мы не выясним

— Нет, — сухо ответил Демьян. — Если поток остановится — мы потеряем данные. И время.

Он отступил от терминала, достал из бокового кармана костюма ампулу стимулятора, вставил её в инъекционный порт на предплечье и нажал. Лёгкий толчок, тепло под кожей, дрожь в руках едва уменьшилась.

— Да… — пробормотал он почти неслышно. — Ты не врёшь, вирус. Но если я ошибаюсь в этой грёбаной машине…

Он резко поднял голову — прямо в тот момент, когда голографический график снова дёрнулся, завис, затем включился с трёхсекундной задержкой.

— Всё, хватит, — сказал он. — Я иду в серверную. Шэн, Куан — со мной. Марис, следите за визуализацией. Если будет ещё один сбой — сразу доклад.

Куан сглотнул.

— Доктор… но там же жар. Может, это опасно…

— Опаснее потерять данные, — бросил Демьян. — Пошли.

Он шагнул к двери серверной — свет отражался от антистатического пола, а камеры наблюдения повернулись за ним синхронно, как будто тоже чувствовали, что сбой — не просто сбой.

За дверью гул был в два раза громче.

И воздух — действительно горячим.

Глава 2: Этический контур

Демьян вошёл в конференц-зал вслед за Петровым, который двигался чуть впереди, спина прямая, шаг точный, будто он здесь хозяин, а не просто участник очередного обсуждения. Воздух в помещении был прохладным, пахло пластиком, чистящими средствами и каким-то едва уловимым металлическим оттенком — отсвет работы приборов, к которому быстро привыкаешь. Мягкий хлопок — за ними закрылась дверь, с лёгким щелчком отделяя этот кабинет от остального мира. В наступившей тишине стало отчётливо слышно, как потрескивает гигантский экран на дальней стене: то вспыхивают рваные линии графиков мутаций, то сменяются блоки сжатых строк и столбцов — свежие цифры финансовых отчётов, всё вперемешку, будто специально, чтобы сбивать с толку.

Петров даже не взглянул на Демьяна, просто коротко кивнул в сторону свободного кресла справа от себя. Тон был сдержанный, будто заранее предупреждал — не надо суеты.

— Садитесь, — сказал он глухо, не оборачиваясь. — И, пожалуйста, держитесь в рамках. Сейчас не время для эмоций.

Демьян не стал спорить, опускаясь на жёсткий пластиковый стул, который тихо скрипнул под его весом. Отвечал он так же негромко, почти вполголоса, но в этих словах сквозило сомнение — даже самому себе не до конца верил.

— Я и не собирался, — бросил он, стараясь говорить ровно, хотя фраза прозвучала скорее как оправдание.

Пауза заполнила воздух, разрывая привычный ход заседаний. В этот момент в зале прозвучал сухой, немного усталый голос мужчины — тот сидел дальше всех, идеально выглаженный серый костюм, серебристый бейдж на лацкане: Ратнер, представитель «BioPharm Global». Глаза его были неподвижны, взгляд острый, как скальпель.

— Ну что ж, господа, можем начинать. До следующего квартала остаётся… — Ратнер бегло провёл пальцем по планшету, мельком взглянув на дисплей. — …девяносто семь дней. Нам нужны ориентиры. Чёткие.

Он говорил без лишних жестов, его голос был резким, с хрипотцой, словно в помещении стало прохладнее. В воздухе повисла сухая деловитость: никто не шевелился, стулья не скрипели, только слабый гул вентиляции, и где-то на фоне тикал проектор.

Петров едва заметно кивнул, на секунду сдвинув брови, будто взвешивал каждое слово заранее. Он взял слово без паузы, уверенно, не поднимая лишней волны.

— Конечно. Для начала — обновление по штамму KX-47. Основной анализ проводит доктор Ларин, — Петров повернулся к Демьяну, жест почти формальный, взгляд скользнул по залу, словно проверяя, все ли на местах. — Демьян, расскажите комитету о текущем статусе.

По столу растеклась напряжённая тишина, плотная, как слой пыли на ненужной аппаратуре. Голоса замерли, словно кто-то щёлкнул выключателем — «mute». Даже дыхание участников стало осторожнее, каждый взгляд уставился в экран или в свои записные книжки.

Демьян чуть передвинул к себе тонкую ножку микрофона, пальцы на мгновение сжались на холодном металле.

— Мы обнаружили новый стабильный карман в структуре спайк-белка. Об этом я докладывал Петрову сегодня утром. Карман — повторяющийся, устойчивый. Это значит, что вирус адаптируется быстрее, чем мы ожидали. И...

— Простите, — раздался голос с другой стороны стола, чёткий, жёсткий. Женщина в строгом чёрном костюме, бейдж блестит на лацкане, взгляд упрямый, холодный — представитель агентства здравоохранения. — Быстрее — это насколько быстрее? Нам нужны числа, а не философия.

Демьян ответил сразу, не меняя выражения лица, голос стал чуть суше:

— На двадцать три процента, — он не делал паузы, говорил ровно, будто отрезал лишнее. — Это существенно. И требует дополнительных проверок. Без них…

— Без них вы просто затягиваете сроки, — резко перебил Ратнер, выпрямившись, как будто почувствовал запах денег в воздухе. — Мы вложили миллиарды. Мы хотим понимать, когда будет готова вакцина.

Демьян поднял глаза, на лице ни тени сомнения, только усталость.

— Я не могу вам назвать дату, — спокойно сказал он. — Потому что если мы будем торопиться, мы пропустим мутацию, которая может…

Женщина не дала ему договорить, перебила на полуслове.

— Доктор Ларин, никто не говорит о безрассудстве. Но рынок не ждёт. Конкуренты тоже. Мы не можем позволить себе растягивать исследование на годы.

Женщина говорила жёстко, пальцы сжаты в замок, взгляд настойчивый, будто она уже отсчитывала минуты на внутреннем хронометре.

— Я не предлагаю годы, — Демьян отрезал коротко, без попытки сгладить острые углы. В голосе слышалась усталость, но ни намёка на уступчивость. — Мне нужны дополнительные тридцать часов на перекрёстную валидацию…

— Тридцать? — с другого конца стола раздался насмешливый полутон. В голосе — тонкая издёвка, будто в комнате стало ещё холоднее. — Вы шутите?

Это был представитель европейского партнёрского фонда: худощавый, высокий, очки с массивной оправой почти закрывают лицо, рука нервно барабанит по столу. В его манерах чувствовалась нетерпимость к затяжным дискуссиям.

— Мы уже три недели слушаем про ваши задержки. Тридцать часов… это просто смешно.

В зале запахло озоном и раздражением, несколько человек заметно переменились в лице. Петров поднял ладонь, жест резкий, но точный, словно пытался одним движением вернуть разговор на рельсы.

— Давайте дадим доктору Ларину закончить.

Петров говорил чётко, немного громче обычного, чтобы пресечь сползание обсуждения в спор. В зале короткая пауза, будто воздух стал плотнее.

— Спасибо, — коротко бросил Демьян, ни на кого не глядя. — Как я уже сказал: карман стабильный. Это требует проверки. Если мы его пропустим, все наши ингибиторы… всё, что вы так торопитесь получить, окажется бесполезным.

Он говорил спокойно, но в каждом слове звенела усталость. Пальцы сжались на столешнице, ногти чуть впились в пластик.

— Доктор, — тяжело выдохнул Ратнер, его плечи чуть опустились. — Вы говорите так, словно не понимаете масштаба проекта. Мы не можем отставать.

Голова Демьяна чуть дёрнулась, глаза холодные.

— Я понимаю, — резко отрезал он. — Но я понимаю и то, что вирус не играет по вашим правилам.

Петров повернулся к нему медленно, взгляд стал настороженным, будто он проверял границу допустимого.

— Демьян.

Тот поднял подбородок, ни на секунду не отводя взгляда.

— Нет, — отчеканил он. — Пусть услышат. Вы хотите дату — дайте мне условия, при которых я могу назвать дату. Сейчас их нет.

Женщина в чёрном скрестила руки, поза стала ещё строже, на лице появилась тень раздражения.

— То есть вы говорите, что мы должны вложить ещё, ждать ещё, и при этом надеяться, что вы… не ошибётесь?

Женщина не смягчала интонацию, пальцы её крепко стиснуты на локтях, холодный взгляд скользит по лицам вокруг. В комнате повисло раздражение, как будто кто-то тихо подвинул к батарее градусник и убавил отопление.

— Мы не можем исключить ошибки, — ответил Демьян, не повышая голоса. В словах не было оправданий, только усталость и твёрдость. — Поэтому и нужны проверки.

— Всегда эти ваши проверки, — устало простонал кто-то с левого края стола, откинувшись на спинку стула. — У вас что ни доклад — всё одно и то же.

Петров не стал поднимать голову, его голос прозвучал спокойно, ровно, будто подводил итог.

— Комитет прав в одном. Нам нужны решения. Не только анализы. Решения.

Демьян медленно повернулся к нему, в движении — недоверие.

— Вы серьёзно?

— Да, — жёстко ответил Петров, взгляд не дрогнул. — Мы не можем позволить себе излишний перфекционизм.

— Это не перфекционизм, — отрезал Демьян, голос стал колючим. — Это безопасность.

— Безопасность без результата — это ноль, — Петров говорил с той же жёсткой уверенностью, ни на мгновение не смягчая тон. — Мы все здесь понимаем риски. Но мы также понимаем и ответственность.

— Хорошо, — Демьян опустил ладонь на стол, пальцы дрожали. — Тогда скажите прямо: вам важнее скорость, чем точность?

— Нам важнее эффективность, — вмешался представитель фонда, голос остался ледяным, отстранённым. — Эффективность, доктор. Не ваши — как вы там говорите — «биологические принципы».

— Это не мои принципы, — прошипел сквозь зубы Демьян. — Это физика процессов. Если вы хотите другую физику — закажите её у вашего маркетингового отдела.

По залу прокатился глухой, недовольный ропот, лица стали закрытыми, кто-то заметно переменился в лице. Некоторые взгляды скользнули в сторону дверей — будто появилось желание выйти из этого разговора, исчезнуть за пределами этой комнаты.

Ратнер наклонился вперёд, локти на столе, ладони сцеплены, лицо подалось в тень.

— Доктор Ларин, вам стоит понимать, что ваша позиция… выглядит… ну… конфликтной.

Ратнер наклонился ещё ниже, подбородок почти упёрся в сцепленные пальцы. Его лицо оставалось безэмоциональным, только брови чуть дрогнули, выдавая раздражение. Взгляд холодный, как стекло. Остальные в зале застыли, ловя момент, когда кто-то рискнёт перейти грань.

— Если вы хотите другого руководителя анализа, — голос Демьяна звучал ровно, без колебаний, даже в тоне не было уязвимости. — Можете назначить. Я вам мешать не буду.

— Никто никого не меняет, — Петров вмешался быстро, словно боялся, что пауза затянется. В его голосе не прозвучало ни поддержки, ни осуждения — только холодная обязанность соблюдать порядок. — Комитет просто хочет услышать, что вы готовы ускорить процесс.

— А я говорю: без риска для результата — нет, — Демьян не стал смягчать угол, взгляд упрямый, плечи напряжены. — Хотите — голосуйте. Хотите — увольняйте. Но я не подпишу ускорение.

Ратнер на секунду застыл, потом его лицо стало совсем жёстким, взгляд скользнул по залу, будто вычеркивая Демьяна из списка.

— Увольнение? Никто сейчас о нём не говорил. Но если вы не готовы идти навстречу программе…

— Программа — это вирус, — отрезал Демьян, голос стал тише, но жёстче. — Не вы. Не ваши отчёты. Не ваши инвестиции. Вирус.

В комнате повисла тяжёлая, почти вязкая пауза. Даже шум кондиционеров теперь казался громче, чем дыхание людей, и свет на экране дрожал, отбрасывая тусклые отблески на лица.

Петров заговорил первым.

— Я думаю, нам нужно вернуться к конструктиву. Доктор Ларин, давайте попробуем сформулировать… хоть какие-то рамки ускорения.

Петров говорил медленно, будто надеялся, что лед в зале хоть чуть-чуть тронется. Лица вокруг стали настороженными, кто-то тихо вздохнул, кто-то выпрямился, спинка стула скрипнула.

— Я уже сказал: тридцать часов. И доступ ко всем логам. Ко всем. Без скрытых строк.

Демьян говорил отчётливо, не торопясь, каждое слово словно делил пополам. Несколько членов комитета переглянулись слишком быстро — в их взглядах промелькнула тревога, неуверенность, как будто где-то в зале зажёгся сигнальный огонёк.

Женщина в чёрном, не меняя позы, чуть подалась вперёд.

— Что вы сейчас имеете в виду? Какие скрытые строки?

Голос её стал ещё холоднее, кончики пальцев побелели от напряжения.

— Те, которых я не увидел в логах вчера утром, — сказал Демьян ровно, не поднимая голоса. — И которые исчезли сегодня.

Он говорил так, будто уже не удивлялся происходящему — только фиксировал детали, собирал пазл, который не складывался.

Петров резко обернулся, в его голосе прорезалось раздражение, граничащее с опасением:

— Демьян, об этом не обязательно здесь…

— Нет. Обязательно, — перебил его Демьян, не отвёл взгляда, сидел прямо, как на допросе. — Если данные скрываются, я не подпишу вообще ничего.

В зале на миг стало ощутимо тише, словно даже кондиционер решил замолчать.

Ратнер медленно прищурился, его глаза стали острыми, как стекло.

— Вы обвиняете комитет в фальсификации?

Голос Ратнера стал ледяным, тон сдавленный, в уголках рта появилась жёсткая складка. За столом несколько человек напряглись, кто-то зашуршал бумагами, кто-то опустил взгляд.

— Я говорю, что хочу видеть полные данные, — спокойно ответил Демьян. — Всё.

Он не повысил голос, только руки легли на стол, пальцы выпрямились, как будто собирались пройтись по клавишам.

Петров сцепил пальцы в замок, суставы побелели, взгляд стал холоднее.

— Доктор Ларин… Комитет прав. Сейчас не время поднимать необоснованные подозрения.

В воздухе запульсировала негласная угроза: перейти грань — значит лишиться права голоса.

— Они обоснованны, — твёрдо сказал Демьян. — Если хотите — могу показать.

В зале шевельнулись, зазвучал глухой, сдержанный ропот. Женщина в чёрном прервала, не давая разговору уйти в сторону:

— Нам не нужны ваши эмоции, — её голос стал почти колючим. — Нам нужна вакцина. Квартал заканчивается через три месяца. И если вы не можете дать график…

— Могу, — спокойно перебил Демьян. — Если отдадите логи.

В этот момент Петров наклонился ближе, взгляд стал тяжёлым, голос обострился:

— Демьян. Вы сейчас играете не в ту игру.

— А я и не играю, — отчеканил Демьян. — Игры — это к вам.

В зале застыла тишина, даже огромный экран на стене будто перестал перелистывать графики, изображение замерло. Дыхание людей стало едва слышным, кто-то медленно перевёл взгляд на часы, кто-то уткнулся в телефон.

Первые нарушили молчание представители фонда.

— Ладно… — мужчина в очках устало провёл пальцами по переносице. Линзы блеснули в свете, выражение на лице стало закрытым. — Предлагаю перерыв. А то у нас тут пошло куда-то непонятно куда.

В зале раздался скрип стульев, быстрое движение бумаг. Петров коротко кивнул, взгляд на миг задержался на планшете.

— Перерыв пятнадцать минут.

Члены комитета поднялись почти одновременно, словно по команде, не глядя ни на кого, а особенно — на Демьяна. Их шаги стали чуть быстрее, в движениях чувствовалось нетерпение, раздражение пряталось под масками деловитости. Кто-то прижал к груди ноутбук, кто-то нервно сжал в руках телефон, обсуждая что-то шёпотом уже в коридоре.

Петров остался за столом, посмотрел в сторону Демьяна, выдохнул через нос, будто сдерживая раздражение.

— Зачем ты это сказал?

— Потому что это правда.

Голос Демьяна прозвучал твёрдо, почти отстранённо, взгляд не дрогнул.

— Правда никого не волнует, — Петров говорил тихо, но каждое слово резало по живому. — Ты сейчас всё усложнил. И для себя, и для нас.

— Хорошо, — коротко ответил Демьян, плечи не дрогнули. — Значит, продолжим после перерыва.

Петров посмотрел на него долго, взгляд стал упрямым, тяжёлым, потом медленно встал, сдвинул стул и, не сказав больше ни слова, направился к двери.

— Подумай, что будешь говорить дальше. Они злятся.

— Я тоже, — ответил Демьян, не отводя глаз.

Петров на секунду задержался, будто хотел что-то добавить, но только сжал губы, развернулся и ушёл, шаги отдалялись, гулкие, отражались от стеклянных стен.

В зале осталось пусто и гулко. Демьян остался сидеть за стеклянным, ледяным столом, где на поверхности расплывались отсветы экрана и блики ламп. В комнате пахло озоном, кофе и чуть заметно — страхом.

«Они хотят вакцину. А я хочу правду. Значит — конфликт неизбежен».

В этот момент дверь открылась — на удивление тихо для массивной створки, плавно, почти неслышно. Члены комитета начали возвращаться: кто-то допивал кофе из помятого бумажного стакана, кто-то нервно листал документы на планшете, беглым взглядом проверяя цифры и графики, кто-то мельком косился на Демьяна — словно ждал, сломался он или нет за эти пятнадцать минут.

Петров вошёл последним, задержался в дверях, выпрямился, лицо стало спокойным, взгляд холодным и деловым. Он сел, медленно положил ладони на стеклянную поверхность стола и коротко кивнул оператору у двери.

— Включайте следующий блок.

Экран вспыхнул резким, холодным светом. На тёмном фоне одна за другой появились слайды: запутанная генетическая карта вируса, тонкие диаграммы ускорения мутаций, потом — чёткие фотографии лабораторных животных в стерильных пластиковых боксах. На снимках — крысы с бирками, неоновые ленты браслетов, стеклянные стены боксов отсвечивали зелёным.

Демьян сразу напрягся. Пальцы сжались на краю стола, в глазах мелькнуло раздражение, которое он старался не показывать. «Сейчас начнётся».

Петров начал говорить, ровно, без колебаний, не спеша, будто каждое слово заранее согласовано с юристами и финансистами.

— Итак. Комитет просил рассмотреть альтернативный путь ускорения разработки. Наши специалисты подготовили набор экспериментов, позволяющих получить репрезентативные данные в кратчайшие сроки. В частности…

Он не успел закончить: Ратнер резко ткнул пальцем в экран, взгляд стал цепким.

— Да-да, вот это. Вот это самое важное. Прокрутите дальше.

Слайд щёлкнул. На экране появился крупный пункт: «Индусированные мутации на животных моделях — 4 фаза». Картинка — клетки с животными, цифры внизу, таблицы, список реагентов.

Демьян выдохнул через нос, почти фыркнул, не скрывая отношения.

Петров продолжил, будто не замечая:

— Эти эксперименты позволят ускорить естественный процесс мутаций. Мы сможем заранее увидеть возможные варианты развития штамма и подготовить соответствующие реакции.

— Это запрещено международным протоколом, — резко сказал Демьян, не повысив голоса, но в тоне была сталь.

В зале послышался лёгкий скрип кресел, несколько голов медленно повернулись в его сторону. Петров приподнял брови, делая вид, что удивлён, но в глазах мелькнула тень недовольства.

— Запрещено — в некоторых юрисдикциях. У нас есть возможность выполнить эти эксперименты законно. Наш центр — международный, напомню.

Петров говорил с ледяным спокойствием, будто заранее подготовил этот аргумент. Он даже не смотрел на Демьяна, пальцы перебирали ручку на столе. Лицо оставалось закрытым, ни одна эмоция не вырвалась наружу.

— Законно — не значит разумно, — тихо, но твёрдо бросил Демьян. — Вы хотите искусственно ускорить мутации в живом организме. Мы получим результат, с которым потом ничего не сможем сделать.

В зале промелькнула волна напряжения, кто-то шумно вдохнул.

— Вот именно! — перебил мужчина в очках, резко выпрямившись. Его голос дрогнул, в нём сквозила паника, смешанная с раздражением. — Мы не сможем ничего сделать, если вирус сам мутирует так быстро, что мы окажемся позади. Нам нужна актуальная модель. А вы предлагаете сидеть и ждать милости природы.

— Я предлагаю моделировать мутации на ИИ, — парировал Демьян. — Вы видели наши последние симуляции. Они достаточно точные.

— Достаточно — не значит реальны, — тут же вмешалась женщина в чёрном. Голос её был резким, будто сталь. — ИИ — это игра вероятностей. На животных моделях — факты. Нам нужны факты.

— Вам нужны быстрые факты, — резко бросил Демьян. — А не точные.

В зале раздался тихий шум, кто-то шевельнулся, напряжённо переместив взгляд на Петрова.

Петров строго посмотрел на Демьяна, в глазах проступила суровость:

— Демьян. Я просил — без эмоций.

— Это не эмоции, — голос у Демьяна не дрогнул. — Это наука. Эти эксперименты создадут штамм, который может быть опаснее исходного. У нас нет гарантий удержания его в контроле.

— Контроль обеспечен, — отчеканил Петров. Его голос звучал как приказ. — Наш уровень биобезопасности — пятый. Все риски минимизированы.

— Не все, — тихо заметил Демьян. — Сегодня утром система дважды дала сбой.

Сразу несколько человек встрепенулись, кто-то перестал делать записи, кто-то быстро обменялся взглядами через стол, пальцы застыли над клавиатурой.

Петров нахмурился, в голосе появилась новая жёсткая нота.

— Мы это обсудим отдельно. Сейчас разговор о другом.

Петров сжал губы, резко отводя взгляд, будто пытаясь перевести фокус обсуждения. Но Демьян не позволил этому случиться — голос стал чуть громче, интонация жёсткая:

— Это напрямую связано, — перебил он. — Вы хотите запустить опасный эксперимент в системе, которая уже сегодня показала нестабильность.

Ратнер поднял руку, требуя внимания. Пальцы растопырены, рука зависла в воздухе, взгляд острый.

— Доктор Ларин, вы, кажется, преувеличиваете. Сбои происходят. Техника — это техника. А люди умирают каждый день, пока вы спорите о нюансах.

— Это не нюансы, — коротко бросил Демьян, не сбавляя темпа. — Это риск создать неконтролируемую мутацию, которая выйдет за пределы бокса.

В зале напряжение стало почти физическим. Женщина в чёрном подалась вперёд, локти на столе, голос стал резче:

— А вы не думаете, что вирус уже выходит за пределы боксов? Вы видели статистику за неделю? Десять новых вспышек. И все — с неизвестным происхождением. Может, он уже мутирует так, что ваши симуляции бессмысленны.

— Ещё больше причин не создавать ему дополнительные возможности мутировать, — отчётливо сказал Демьян, каждое слово было отточено.

В этот момент Петров поднял ладонь, словно режиссёр, желающий остановить хаос на сцене:

— Хватит. Доктор Ларин, ваша позиция ясна. Но комитет принял принципиальное решение: ускорение необходимо. Эксперименты считаются жизненно важными.

— Жизненно важными для кого? — вырвалось у Демьяна, голос дрогнул, но не стал тише.

Тишина разлилась по комнате — холодная, сухая, официальная. Ни один взгляд не задержался на нём. Лица вокруг оставались закрытыми, челюсти напряжены, никто не хотел брать на себя ответственность за последнее слово.

Петров не моргнул, не убрал руки со стола, только стал чуть строже в лице.

— Для человечества.

Петров говорил почти без эмоций, взгляд стеклянный, будто оглушённый общим холодом зала.

— Или для инвесторов? — тихо уточнил Демьян, не отводя глаз.

В комнате мгновенно стало ещё тише. Несколько человек резко вдохнули, кто-то сжал кулаки под столом, женщина в чёрном опустилась глубже в кресло, ожидая взрыва.

Петров посмотрел прямо, говорил на удивление спокойно, голос был безупречно ровным:

— Ты учёный, Демьян. А не моралист. Я тебя учил: результаты важнее эмоций. Работа — важнее мнений. И сейчас твоя работа — сделать то, что требуется программе.

— Моя работа — не создавать монстров, — сказал Демьян почти шёпотом. — Ни ради науки, ни ради прибыли.

— Монстров создаёт вирус, — отрезал Петров. — А мы пытаемся его обогнать. Если ты не хочешь — твоё право. Но программа пойдёт дальше. С тобой или без тебя.

— То есть вы запускаете эти эксперименты? — спросил Демьян, голос стал ниже, руки сжались в кулаки. — Даже если я не подпишу?

— Да, — жёстко ответил Петров. — И комитет меня в этом поддерживает.

Ратнер даже не обернулся, просто кивнул в сторону экрана.

— Полностью.

Женщина в чёрном, не меняя интонации, произнесла холодно:

— Ваша подпись носит рекомендательный характер, доктор Ларин. Не обязательный.

Демьян медленно закрыл глаза, губы сжались в тонкую линию. «Вот так. Всё. Маски сняты».

Он открыл глаза, посмотрел прямо, голос был ровный, но в нём сквозило упрямство:

— Тогда я хочу официальный отказ участвовать в этих экспериментах.

Петров чуть склонил голову, взгляд оставался жёстким.

— Отказ зафиксируем. Но напомню: отказ от участия не освобождает от ответственности за задержки.

Голос Петрова был ровный, будто он читал формулировку из инструкции. По залу прошёл едва заметный холодок, кто-то нервно сжал ручку, кто-то глянул на часы, словно ждал конца разговора.

— То есть мне ещё и виноватым быть? — усмехнулся Демьян, уголки губ дрогнули, но в глазах — только усталость.

— Мы обсуждаем на уровне программы, — ответил Петров сухо, взгляд ушёл куда-то в сторону экрана, чтобы не встречаться глазами.

— Всё проясняется, — сказал Демьян, слова звучали спокойно, но между строк слышалась резкая ирония. — Спасибо.

Ратнер уже закрывал планшет, движения стали чуть быстрее, чем обычно, как будто хотелось побыстрее завершить неудобный разговор.

— Тогда продолжаем. Следующий пункт — распределение ресурсов. Нам нужно понять, как перераспределить вашу часть бюджета, если вы не участвуете в ускорении.

Петров вздохнул, почти незаметно, глаза чуть сузились, подбородок опустился.

— Да. Переходим к следующему.

За столом зашуршали бумаги, кто-то перелистнул распечатку, по залу пронёсся короткий шелест. На экране остались слайды с изображениями лабораторных животных, в их глазах отражался свет ламп, металлические боксы, аккуратные бирки на лапах.

Демьян смотрел на эти фотографии, не мигая, руки скользнули по гладкой поверхности стола.

«Если они запустят это — мы потеряем контроль».

«И я один против этого стола».

«Но молчать я уже не могу».

Петров молча перелистнул несколько страниц на экране, взгляд задержался на одном из пунктов, потом медленно поднял глаза на Демьяна — долгий, внимательный, будто искал в нём остатки согласия. Остальные уже разложили перед собой распечатки, листали их машинально, словно всё давно решено и обсуждение — лишь формальность. Рядом с рукой Демьяна легла тонкая стопка листов с протоколом — ровно, аккуратно, как приговор.

— Итак, — Петров постукивал пальцем по стеклянной поверхности стола, звук был чёткий, нервный, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед финалом. — Переходим к утверждению протокола. Подписи всех ключевых исследователей должны быть собраны сегодня.

Демьян не притронулся к бумагам, голос стал тише, напряжённее, будто за каждым словом скрывалось нечто большее:

— Минуту. Я… я хочу ещё раз посмотреть раздел о мутационном ускорении. Там есть пункт, который…

Ратнер не дал договорить, отозвался мгновенно, голос у него был жёстким, почти металлическим:

— Доктор Ларин, вы уже всё посмотрели. Мы же всё обсудили. Ваша позиция ясна. Возражения зафиксированы. Теперь нужен шаг вперёд.

Демьян посмотрел на него в упор, глаза темнели, в голосе прозвучало что-то, что трудно было назвать просто усталостью:

— Шаг вперёд куда? В сторону риска, который никто не контролирует? Или в сторону отчёта, который вам нужен для квартала?

Никто не ответил. В зале сгустилась тишина, в ней вдруг стало слишком много воздуха — тяжёлого, липкого, будто наэлектризованного чем-то опасным. Было ясно, что он перешёл черту.

Петров едва заметно усмехнулся — уголок губ дёрнулся и тут же замер.

— Давайте без пафоса, — бросил он, голос ровный, но в интонации чувствовалось раздражение. — Вы учёный, Демьян. Вы понимаете, что решения принимаются не только на основании личных предпочтений. Это коллективная ответственность. И она требует согласованности.

— Согласованности или покорности? — не отступил Демьян, взгляд стал твёрже, на лице ни тени уступки.

— Сейчас — согласованности, — отчеканил Петров. — И давайте уже двигаться дальше. Комитет ждёт.

Он сдвинул распечатку ближе к Демьяну, чуть толкнув листы, будто подчеркивал — у тебя нет выбора.

— Подписывайте.

Петров почти не моргал, взгляд стал каменным. Металлическая ручка лежала на столе, чуть в стороне от стопки бумаг — тяжёлая, с ледяным отблеском, как хирургический инструмент.

Демьян взял её двумя пальцами, как чужую вещь. Кисть дрогнула, будто тянет не ручку, а якорь. Бумаги перед ним лежали ровно, аккуратно, каждая строка — как линия в приговоре.

— Я всё ещё считаю, что это ошибка, — сказал он, не глядя на текст. Голос стал ровным, глухим, будто шел из глубины пустой комнаты. — Если что-то пойдёт не так — на вас это тоже будет.

Женщина в чёрном подалась вперёд, глаза сузились, тон стал ледяным:

— Если что-то пойдёт не так, доктор Ларин, ответственность будет общей. Но задержки — на вас. Так что, может быть, не будем усложнять ситуацию?

Он поднял взгляд, долго смотрел ей прямо в глаза.

— Вы сейчас угрожаете?

— Я констатирую факты, — спокойно ответила она, не меняя выражения лица.

Петров чуть наклонился ближе, его голос стал ниже, почти шёпотом, но в комнате было так тихо, что каждое слово прозвучало ясно.

— Подписывайте, Ларин. Или найдём того, кто подпишет вместо вас. Ты знаешь, что это значит.

Петров говорил спокойно, почти устало, но в голосе скользнула такая прямота, что спорить было бессмысленно. Демьян замер, пальцы на холодном металле сжались до белых костяшек. Мысли стучали глухо, как молотки: «Замена. Потеря доступа. Потеря лаборатории. Потеря данных. И всё погибнет — моя команда, мои люди, мои разработки».

— То есть шантаж? — спросил он, едва слышно, глаза не поднимал.

— Назови как хочешь, — Петров не дрогнул ни взглядом, ни тоном. — Нам нужно решение. Сейчас.

Тишина в комнате становилась почти физической. Никто не двигался, даже дыхание будто стало реже. Где-то наверху повернулась камера, объектив медленно наводился прямо на Демьяна, фиксируя каждое движение, каждую тень на лице.

Он смотрел на протокол: строки были беспощадно просты, без лишних слов, как протокол вскрытия. «Фаза ускоренной мутации», «эксперименты на животных моделях», «допустимые риски», «ответственный руководитель». Его имя стояло там — чёрным по белому, прямо напротив пустого поля для подписи.

Демьян сжал ручку, кисть едва заметно дрогнула. Он не видел лиц, не слышал шороха бумаг — только тупой гул воздуха из вентиляции, словно всё вокруг было в каком-то безвоздушном мешке.

— Я не хочу этого, — сказал он тихо, и в голосе не было ни страха, ни упрёка — только усталость.

— Никто не хочет, — отозвался Петров, не моргнув. — Но нужно.

— Нет, — Демьян чуть выпрямился. — Это нужно вам.

Ратнер раздражённо стукнул по столу, жест был резкий, будто он хотел разрушить эту тягучую тишину.

— Господи, да сколько можно! Мы работаем в реальном мире, а не в ваших академических фантазиях! Подпишите уже и займитесь делом!

Ратнер почти не скрывал раздражения, ладонь с силой опустилась на стол, по поверхности разошлись едва заметные круги, как по воде. Взгляды вокруг стали нетерпеливыми, кто-то сжал губы, кто-то смотрел на Демьяна так, будто ждал от него последнего жеста.

Демьян медленно выдохнул, воздух резанул лёгкие, в голове звенело только одно: «Если не я — подпишет кто-то другой. И тогда у меня не будет даже шанса увидеть, что произойдёт. Лучше остаться внутри системы, чем смотреть снаружи, как всё рушится».

Он поднял руку, подвёл металлическую ручку к линии подписи, остановился на долю секунды, будто надеялся, что кто-то скажет «стоп», кто-то предложит выход, но комната была тиха и пуста на сочувствие.

Петров произнёс почти шёпотом, но каждое слово звенело в ушах:

— Давай, Демьян. Никто не ждёт героизма. Ждут результата.

— Героизма от меня никто и не увидит, — сказал Демьян, едва заметно усмехнувшись.

И поставил подпись.

Глухой, короткий звук — шарик ручки прошёл по бумаге, будто кто-то поставил печать. В ту же секунду напряжение в зале рассеялось: кто-то откинулся на спинку кресла, вздохнул с облегчением, кто-то уже начал листать планшет, кто-то молча ухмыльнулся, взгляды мелькнули по кругу — удовлетворённые, сытые, будто они только что выиграли маленькую, но важную партию.

Петров взял лист, быстро глянул на подпись, взгляд стал жёстче, голос прозвучал чётко:

— Отлично. Можем двигаться дальше.

Петров убрал листы в папку, не глядя на Демьяна. Его тон стал деловым, формальным, будто вся тяжесть последних минут теперь — лишь ещё одна часть протокола.

Демьян медленно опустил руку на стол. Пальцы были ледяные, ногти чуть побелели. В груди разливалась пустота — без края, без дна.

«Всё. Граница пересечена».

Женщина в чёрном ровно, без лишних слов, произнесла:

— Программа официально утверждена. Запуск — завтра. Ваш отдел получит инструкции.

— Да, — едва слышно отозвался Демьян, не поднимая глаз, будто каждое слово резало внутри.

Петров ещё раз наклонился ближе, в его лице не осталось ни намёка на сочувствие — только тяжёлая, усталая жесткость:

— Надеюсь, ты осознаёшь важность решения.

— Да.

— И надеюсь, ты будешь более… гибким в дальнейшем.

— Посмотрим, — глухо бросил Демьян.

Комитет начал собираться: стулья скребли по полу, кто-то быстро собрал бумаги, планшеты защёлкнулись, экраны погасли, в воздухе остался шёпот чужих решений. Камеры на потолке по-прежнему фиксировали всё — движения, взгляды, даже дрожь рук.

Петров уже был у двери, задержался, оглянулся через плечо, голос прозвучал глухо, но ясно:

— И да, Демьян… — короткая пауза, напряжённая, как резинка, которая может лопнуть. — Ты поступил правильно. Для всех.

Демьян остался один, смотрел на потухший экран — отражение было тусклым, будто всё вокруг погрузилось в полумрак.

— Для кого — это ещё вопрос, — тихо сказал Демьян.

Но Петров уже ушёл, дверь плавно закрылась, оставив за собой только размытый прямоугольник света и вязкую тишину, которую не сразу разрезал даже гул кондиционеров. Несколько секунд Демьян сидел неподвижно, глядя на потухший экран, пока за его спиной не зашуршали бумаги и не зазвучали голоса — члены комитета заговорили вполголоса, обменивались короткими замечаниями, щёлкали планшетами, выкладывали на стол новые папки с отчётами.

— Итак, — Ратнер хлопнул ладонью по стопке документов, голос вернулся к своей обычной холодной деловитости, — переходим к финансовому блоку. Нам нужно обсудить риски и возможные корректировки бюджета.

Экран снова вспыхнул: теперь на нём бежали диаграммы, яркие столбцы инвестиций, длинные ряды будущих патентов, прогнозы по прибыли от вакцинации в разных регионах мира. Цифры мелькали с такой скоростью, будто всё происходящее было не частью жизни, а каким-то жёстким финансовым сериалом. Проценты, миллиарды, сроки окупаемости, распределение ресурсов.

Демьян машинально выпрямился, но внутри поднималась волна холодного раздражения — его слова только что проглотили, а теперь обсуждают уже другое, будто всё это неважно.

Женщина в чёрном первой взяла слово. Тон её был деловой, резкий, взгляд твёрдый.

— Давайте говорить прямо. Если мы задержимся, Китай выпустит свою вакцину первым. Или Штаты. А это значит, что наш бюджет… — она ткнула пальцем в диаграмму — …превратится в мусор.

Представитель европейского фонда кивнул, не отрывая взгляда от своего экрана.

— И не только бюджет. Репутация тоже. Мы не можем отставать. Поэтому ускорение исследований — единственная стратегия. Даже если она требует… нестандартных решений.

— Вполне стандартных, — вставил Ратнер, сухо улыбаясь. — На уровне глобальных инвестиций такие методы используются давно. Вопрос лишь в том, насколько мы готовы ими воспользоваться.

Демьян тихо фыркнул, откинулся на спинку стула, глаза сузились.

— Интересно. То есть теперь наука — это просто инструмент для инвестиций?

Ратнер повернулся к нему резко, лицо стало жёстким, губы сжались в узкую линию.

— Наука всегда была инструментом. Не надо делать вид, что вы не понимаете. Без денег не было бы ни лабораторий, ни оборудования, ни вашей группы. Это взаимовыгодная система.

Ратнер говорил резко, без тени сомнения, как будто произносил банальную истину, которую не стоит обсуждать. Взгляд его был прямым, почти насмешливым, пальцы выстукивали по столу невидимый ритм.

— Взаимовыгодная для кого? — Демьян не сводил с него глаз, голос был жёстким. — Для тех, кто получит патент первым?

Женщина в чёрном медленно улыбнулась, глаза сузились, в её улыбке не было ни тепла, ни сострадания. Она наклонилась вперёд, словно для того, чтобы подчеркнуть серьёзность своих слов:

— Да, доктор Ларин. Именно так. Кто первый — тот и получает контракт с правительствами. И спасает людей тоже, между прочим. Не забывайте об этом.

— Спасает людей? — Демьян усмехнулся, в голосе прорезалась горечь, почти злость. — Сегодня вы обсуждали эксперименты, которые могут создать штамм, который потом невозможно будет остановить. Это не спасение. Это…

— Хватит, — перебил представитель фонда, голос его был холодный, безапелляционный. — Мы не обсуждаем моральные категории. Мы обсуждаем рынок. И лидеров на нём.

В этот момент дверь едва слышно открылась, Петров вернулся в зал. Он сел спокойно, не взглянув ни на кого, будто был здесь всё это время, даже в коридоре не терял контроля.

— Продолжайте, — сказал он, и в голосе не дрогнуло ни одной эмоции.

Ратнер снова повернулся к экрану, провёл пальцем по диаграмме.

— Согласно нашим прогнозам, если мы запустим процесс ускоренной мутации и получим два возможных варианта вирусного поведения за ближайшие две недели, мы сможем разработать вакцину до конца квартала. Это даст нам преимущество над конкурентами и обеспечит…

Он сделал паузу, взгляд метнулся по лицам за столом, будто выбирая правильное слово, чтобы не оставить ни малейшего сомнения в необходимости принятого решения.

— …финансовую стабильность программы.

Ратнер произнёс это так, будто подводил итог всей дискуссии. Цифры на экране мерцали уверенно, отражались в линзах его очков.

— И прибыль, — добавила женщина в чёрном, не поднимая головы от планшета.

— И прибыль, — не стал спорить Ратнер. — Не будем стесняться слов.

Демьян чуть наклонился вперёд, голос прозвучал тихо, но в нём было больше яда, чем во всех предыдущих репликах.

— Прибыль важнее безопасности?

Фондовик даже не улыбнулся.

— Безопасность — часть стратегии. Но без прибыли у нас не будет стратегии вообще.

Петров повернулся к Демьяну, взгляд спокойный, но твёрдый.

— Никто не просит вас считать деньги. Это наша зона ответственности. Ваша — обеспечить научную часть. И желательно — в сроки, которые мы обсуждаем.

— А если сроки нереальны? — спросил Демьян, голос был почти сдавленным. — Если ускорение создаст дополнительные риски?

— Тогда минимизируем, — отчеканил Петров. — Но остановить процесс мы не можем. Потому что тогда нас обойдут. И все ваши исследования — вся ваша работа — станут никому не нужными.

— То есть всё, чем мы занимаемся, измеряется рыночной ценой? — тихо спросил Демьян, не сводя глаз с экрана.

Ратнер пожал плечами, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— В современном мире — да.

Женщина в чёрном кивнула, её голос был ровным, как у преподавателя на экзамене.

— В конечном счёте, любая вакцина — это продукт. И продукт должен быть конкурентоспособным. Вы же разумный человек, доктор Ларин. Понимаете это лучше многих.

— Я понимаю, что вирус не торгуется, — глухо сказал Демьян. — Он не ждёт ваших стимуляций и графиков.

— Зато правительства ждут, — вставил фондовик. — И рынки тоже.

Петров снова взял слово, не меняя ни интонации, ни выражения лица.

— Инвесторы платят за результат, а не за процесс. И если мы хотим остаться в первой тройке мировых лабораторий, мы должны соответствовать ожиданиям. Это не философия. Это структура системы.

Петров говорил спокойно, чуть устало, будто повторял мантру, которую выучил наизусть за годы встреч и отчётов. Взгляд был закрытым, отрешённым, словно он мысленно был уже на следующем совещании.

— А если структура системы построена на лжи? — спросил Демьян. — На скрытых данных?

В комнате повисла тишина, не сразу кто-то решился даже пошевелиться. Столы, экраны, стулья — всё застыло.

— Мы это уже обсуждали, — жёстко сказал Петров, чуть приподняв подбородок. — И я прошу вас не повторять одно и то же. Это вредно для команды.

— Команда не знает половины того, что вы скрываете, — сказал Демьян тише, но его голос разрезал тишину не хуже стекла. — И это тоже вредно.

— Прекратите, — коротко отрезал Петров. — Мы на совещании. А не на исповеди.

Ратнер откашлялся, движение было слишком деловым, чтобы быть естественным.

— Итак. Основной вопрос: готовы ли вы, доктор Ларин, обеспечить научное сопровождение ускоренной программы? Без этого нам придётся пересматривать структуру вашей группы.

Демьян развёл руками, в движении — ирония и усталость сразу.

— Я уже подписал протокол. Разве этого недостаточно?

— Подпись — часть обязательств, — отчеканил Петров. — Но нам нужно ваше участие. Активное. Согласованное. И лояльное.

Слово «лояльное» вызвало у Демьяна короткую, почти нервную усмешку.

— Лояльное… значит — удобное, — сказал он, едва заметно улыбнувшись. В голосе не было ни тени покорности.

— Если угодно, — равнодушно ответил Петров, будто этот спор для него был рутиной. — Важно, чтобы вы работали в русле программы.

— А программа работает в русле денег, — бросил Демьян, слова прозвучали жёстко, почти с вызовом.

— Хватит, — резко обрубил Ратнер. — Мы не собираемся убеждать вас в том, что мир работает так, как работает. Мы просим вас сделать вашу часть.

— А если я скажу «нет»? — спросил Демьян, прямо, почти вызывающе.

Петров посмотрел ему в глаза, голос стал ледяным.

— Тогда вы больше не будете частью проекта.

— Снять меня хотите? — уточнил Демьян, в глазах мелькнула ирония.

— Мы хотим результат, — объяснил Петров, не моргнув. — А если человек блокирует процесс — его заменяют. Это нормально.

«Нормально. Нормально разрушать принципы ради прибыли. Нормально заставлять подписывать документы. Нормально давить на всех, кто сопротивляется».

Демьян медленно поднял голову, лицо стало жёстким, в глазах не осталось ни страха, ни сомнений.

— Хорошо. Я буду работать. Но я не буду молчать, если увижу нарушение безопасности. И я не буду прикрывать ваши решения, если что-то пойдёт не так.

Петров устало выдохнул, провёл рукой по лбу, взгляд стал ещё тяжелее.

— Это мы ещё увидим.

Петров бросил эти слова без всяких эмоций, как будто просто отметил пункт в протоколе.

— Да, — тихо отозвался Демьян. — Увидите.

Ратнер аккуратно закрыл планшет, защёлкнул обложку, не глядя на собеседников:

— На этом финансовый блок закрыт. Переходим к следующему разделу — распределение рисков и взаимодействие со СМИ.

На экране тут же появились новые диаграммы — уже не только инвестиции и сроки, а блоки с логотипами агентств, графики публикаций, цветные схемы утечек и сценарии антикризисной коммуникации. В уголках слайдов мелькали даты, подписи, заголовки — всё выглядело почти безупречно, если бы не привкус лжи за каждым словом.

Демьян откинулся в кресле, опустив руки на подлокотники. Голова гудела, мысли шли тяжело, внутри стало так пусто, что даже злость исчезла. Осталась усталость, вязкая, безысходная.

«Теперь они хотят, чтобы я ещё и врал журналистам».

Пальцы машинально сжались на ручке, взгляд скользнул по серым лицам коллег, но ни один взгляд не задержался на нём. Все были заняты собой, кто-то вёл записи, кто-то шептался с соседом, кто-то делал пометки на полях презентации, будто всё происходящее — просто очередная строчка в планерке.

Когда заседание завершилось, Демьян вышел из зала почти последним. Он нарочно остался в тени, пропустил вперёд весь комитет, чтобы не ловить на себе их взгляды — полные лёгкого торжества, сдержанного превосходства, как у тех, кто только что сломал чужое сопротивление. В коридоре пахло антисептиком, металлический привкус воздуха усиливался шумом вентиляции. Свет падал с потолка холодными потоками, выхватывал отблески на стеклянных стенах, делал всё вокруг будто выцветшим и безжизненным.

Демьян шёл быстро, но шаги отдавались гулким эхом — пустота внутри усиливала каждый звук, каждый поворот. Он хотел добраться до лаборатории, закрыться в боксе, остаться хоть на миг один — чтобы не видеть ни этих людей, ни их документов, ни себя в отражении на стекле.

Но едва он свернул за угол, из полутёмной ниши с кофемашиной вышел Михаил — с чашкой в руке, с той самой лёгкой ухмылкой, которую он надевал, когда хотел казаться наблюдателем, а не участником, будто весь утренний кошмар был спектаклем, для которого у него — только билет в первый ряд.

— О, — сказал он, не скрывая довольства, взгляд скользнул по лицу Демьяна с ленивым любопытством. — Наш герой дня. Ты великолепно выступил, честно. Там половина зала сидела с такими лицами, как будто их сейчас заставят подписывать отказ от имущества.

— Михаил, — Демьян даже не пытался скрыть усталости, голос хрипел от внутреннего напряжения. — Не начинай.

— Что именно не начинать? — Михаил сделал вид, что искренне удивлён, брови чуть поднялись. — Я же просто отметил. Это было… впечатляюще. Ты чуть не устроил им маленькую научную революцию.

Он сделал глоток кофе, наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота.

— Хотя, конечно, это ничего не изменило. Они всё равно протолкнут своё.

— Я знаю, — отрезал Демьян, не останавливаясь, но Михаил шагнул рядом, не давая оторваться, словно был тенью.

— Правда? А выглядело так, будто ты ещё надеешься, что можно спорить. Что можно апеллировать к морали, к… — он сделал паузу, поводил рукой в воздухе, будто нащупывая слово, — …к чистой науке.

Демьян резко остановился, повернулся к нему, глаза потемнели.

— Ты зачем это говоришь?

— Да просто, — Михаил пожал плечами, всё так же легко улыбаясь. — Люблю, знаешь, наблюдать, как идеалисты дерутся с ветряными мельницами. Сейчас таких мало осталось. Ты — редкость.

— То есть ты считаешь, что жить по принципам — глупость? — голос Демьяна был твёрдым, но тихим.

— В этих стенах? — Михаил стукнул костяшками пальцев по стеклянной стене, звон разлетелся по пустому коридору. — Абсолютная. Без вариантов. Тут выигрывают только те, кто понимает правила игры и играет по ним. Или хотя бы делает вид.

— А если правила — грязные?

— Все правила грязные, — усмехнулся Михаил, ни на секунду не сомневаясь. — Но если мы не ускорим мутации, как хочет комитет, другой центр это сделает. Китай, Штаты, кто угодно. И что? Мы снова будем в хвосте.

— В хвосте чего? — раздражённо спросил Демьян, голос стал резче. — Гонки? Конкуренции?

— Да, — спокойно ответил Михаил. — Это гонка. И победителя помнит история. Проигравших — нет.

Демьян выдохнул резко, холодный воздух обжёг лёгкие. Злость снова зашевелилась внутри, вытесняя пустоту, хотя ещё минуту назад казалось, что там ничего не осталось.

— Ты правда готов создавать штамм, который может выйти из-под контроля? Тебе это нормально?

Михаил чуть наклонился, взгляд стал внимательнее, голос — почти интимным, глухим, будто он делился чем-то запретным, сокровенным.

— А если этот штамм поведёт нас к настоящему прорыву? К вакцине, с которой никто больше не сможет конкурировать? Ты понимаешь, что это значит? Контракты на годы. Признание. Личные гранты.

Он сделал глоток кофе, улыбнулся уголком губ.

— Слава, если хочешь пафоса.

Демьян фыркнул, едва заметно покачал головой.

— Слава? Мы работаем с патогеном, который убивает людей. Это не повод для славы.

— А что тогда повод? — Михаил вскинул брови, взгляд стал дерзким. — Твоё имя в академической статье? В журнале, который читают сто человек? Или медаль за вклад в развитие науки, которую вручат на закрытом ужине в Женеве?

— Мне не нужна слава, — коротко сказал Демьян.

— Тебе не нужна, — легко согласился Михаил. — Но системе нужна. Им нужно лицо программы. Герой. Или злодей. Но не серость. Никто не помнит серых.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — голос Демьяна звучал устало, но твёрдо. — Никто из нас здесь не ради славы. Или так я думал.

Михаил коротко рассмеялся, звук прозвучал резко, будто он рассёк лезвием натянутую тишину коридора.

— Ты плохо знаешь людей. Особенно тех, кто работает в таких местах. Слушай… — он положил ладонь на холодное стекло рядом, указал взглядом на длинный пустой коридор, на светлые двери лабораторий. — Тут каждый пришёл, чтобы оставить след. И если этот след пройдёт через спорные эксперименты — ну и что? История сама решит, кем мы будем. Героями или злодеями. Но точно не статистами.

Демьян покачал головой, губы сжались, в глазах промелькнула ирония.

— Ты говоришь, как человек, которому всё равно, к чему это приведёт.

Михаил не сразу ответил, его голос стал мягче, интонация — почти усталая.

— Нет. Я говорю, как человек, который устал ждать. И устал быть вторым. Ты думаешь, почему Петров толкает эту программу? Потому что видит в этом шанс. Не только для центра — для себя.

Он подошёл ближе, слова шли тихо, будто для чужих ушей не предназначены.

— И если ты думаешь, что он будет сдерживаться из-за каких-то этических норм, ты правда наивнее, чем я думал.

Демьян почувствовал, как внутри поднимается холодное недоверие. Грудная клетка будто сжалась, дыхание стало поверхностным.

— Ты звучишь так, будто поддерживаешь его полностью.

— А почему нет? — Михаил пожал плечами, глаза его блестели живым азартом. — Я люблю побеждать. И не люблю ждать, пока идеалисты закончат рефлексировать.

— А если мы создадим монстра, который нас уничтожит? — Демьян смотрел прямо, взгляд не дрожал.

Михаил на секунду замолчал, будто действительно обдумал вопрос. Потом пожал плечами, голос прозвучал спокойно, без страха и пафоса:

— Тогда хотя бы будем знамениты. Доктор Ларин. В истории останемся. Героями или злодеями — не важно. Главное, что не серыми.

Он сделал последний глоток кофе, бросил пустой стакан в урну с лёгким стуком, и уже отходя по коридору, не оборачиваясь, бросил через плечо.

— Подумай об этом. Серость — худшая смерть. Даже хуже, чем вирус.

Михаил скрылся за углом, его шаги ещё долго отдавались в пустом коридоре, пока не затерялись в гуле вентиляции и холодном свете. Демьян остался стоять, будто врос корнями в стерильный пол. Он слышал только глухой шум воздуха и собственное сердце — тяжёлое, не спешащее сбиться с ритма.

«Он опаснее, чем я думал».

«И он не просто амбициозен — он готов на всё».

В коридоре было по-прежнему светло и стерильно, панели на потолке били по глазам ледяными потоками, отражения в стекле будто искажали реальность. Последнее, что связывало его с этим местом, — хоть какое-то доверие — растворилось. Теперь осталась только пустота и чувство, что он здесь совершенно один.

Он опёрся ладонью о стекло, почувствовал, как холод проникает под кожу, отзывается дрожью в мышцах. В голове стояло: «Он готов на всё. И Петров тоже. А я… я что?» Ответа не было — только глухой, вязкий воздух в груди.

Позади раздались шаги, лёгкие, неуверенные. Демьян хотел уйти, но было поздно: молодой техник уже подходил, держа в руках пластиковый контейнер с пробирками. Парень выглядел совсем юным, глаза испуганные, руки напряжённые.

— Доктор Ларин? — голос дрожал, в нём смешались уважение и тревога. — Вы… всё в порядке?

Демьян повернулся медленно, взгляд был пустым.

— Почему спрашиваешь?

Техник замялся, переступил с ноги на ногу, взгляд убежал куда-то вниз.

— Ну… вы так стоите… будто… ну… вас лучше не трогать, но… — он сглотнул, отводя глаза. — Я просто подумал, что вы… не знаю… плохо себя чувствуете.

— Я чувствую себя нормально, — коротко отрезал Демьян.

— Ага… просто… — техник неловко попытался улыбнуться. — В зале было… напряжённо. Мы, ну… слышали кое-что по внутреннему каналу.

— Не надо это обсуждать, — жёстко сказал Демьян.

— Да, конечно. Простите.

Техник почти убежал, будто боялся, что сказал что-то лишнее и теперь за это спросят. Контейнер в его руках дрожал, колбы внутри стукнулись друг о друга.

Демьян остался в коридоре снова один. Пустота и тишина больше не были нейтральными — казалось, что в каждом углу за ним кто-то наблюдает. Камеры едва слышно щёлкали, подстраивая фокус, отслеживали даже микродвижения, и в этот момент стало ясно — система работает на износ, и против неё он тоже теперь один.

— Блестяще, — тихо сказал он себе, уголки губ дрогнули, но в голосе не было ни гордости, ни злости. — Даже думать опасно.

Где-то за поворотом послышался смех — звонкий, чуть фальшивый, хорошо знакомый. Потом слова, глухие, будто специально для того, чтобы их услышали:

— Да они его дожмут, чего ты переживаешь? Подпишет ещё и не такое. Петров его так держит, что…

Демьян остановился, не двигаясь, слушая, как сердца чужих разговоров пульсируют за стеной.

— А этот Михаил? — второй голос был старше, чуть сиплый. — Тот вообще рад. Слышал, он уже предлагает варианты, как ускорить фазы без формального нарушения протокола.

— Он? Да этот продаст всех, если ему грант дадут. Говорю — смотри в оба. Он слишком улыбается.

Снова смех — короткий, обиженный. Шаги удаляются, голоса становятся глухими, тонут в гуле вентиляции.

Демьян закрыл глаза, на секунду задержал дыхание.

«Даже они понимают».

Он оттолкнулся ладонью от холодного стекла, шагнул вперёд. Шаги отдавались глухим, болезненным эхом по пустому коридору — казалось, что здание дышит вместе с ним, усиливая его одиночество.

Остановился у кофемашины. Пустой стакан Михаила всё ещё торчал в контейнере для мусора, криво застряв между прозрачными стенками, будто ухмылялся ему в спину.

Демьян нажал на кнопку кофе слишком резко, аппарат вздрогнул, коротко зажужжал, залившись слабым светом. Он стоял, глядя на пустой пластиковый стаканчик, как на точку отсчёта — или последнюю черту, которую нельзя переступить.

— Ну? — сказал он вслух, не для кого-то конкретного, просто чтобы звук хоть как-то наполнил тишину. — Где ваша великая система, когда она нужна? Когда давят, когда угрожают?

Он взял стакан, машинально. Горячий кофе сразу обжёг пальцы.

— Чёрт…

Пальцы дрогнули, он сжал пластик сильнее. В этот момент из-за угла вышла Лин — аналитик, всегда тихая, почти невидимая, держалась в тени других, словно боялась стать лишней.

Она увидела Демьяна, шаги её замедлились, плечи чуть опустились, в глазах появилось что-то тревожное.

— Доктор Ларин? Можно… спросить?

Он выдохнул, не скрывая усталости.

— Давай.

— Вы… правда подписали протокол? — спросила она почти шёпотом, слова звучали с каким-то отчаянием.

— Да.

— Тогда… тогда всё правда? Они будут… то, что в третьем разделе?

— Да, — голос стал ровным, почти пустым. — Будут.

Она выдохнула, коротко, будто сдалась.

— Чёрт… Я думала… ну… что вы откажетесь. Или… хотя бы… заставите их пересмотреть.

— Это невозможно, — тихо сказал он, глядя мимо неё. — Не всё решается здесь честно. И не всё здесь решается вообще.

— Но вы ведь… — она запнулась, не зная, как сформулировать мысль. — Вы же всегда… были за безопасность. За чистоту данных.

— Был, — признал Демьян. — И остаюсь. Просто… не всегда это что-то значит, когда против тебя система.

Лин прикусила губу, взгляд стал тревожным, не по возрасту внимательным.

— А Михаил? Он… вообще говорил, что это шанс. Что… если центр сделает первый прорыв… мы… ну… будем на вершине.

— Михаил думает только о вершине, — сказал Демьян, глаза его потемнели. — Не о том, что под ней.

Она посмотрела на него — не так, как обычно смотрят подчинённые на начальника. Слишком внимательно, словно пыталась понять, есть ли ещё надежда там, где уже никто не ищет.

— Вам надо… быть осторожнее, доктор Ларин.

Он поднял взгляд, в глазах мелькнула усталость, которая тут же сменилась подозрением.

— Это угроза?

— Нет! — Лин замахала руками, испугавшись, что её не так поймут. — Нет, что вы… Я не… я просто… — она опустила глаза, сбилась на полуслове. — Я слышала, как Петров говорил кому-то… ну… что если вы будете тормозить процесс… они поставят на ваше место другого.

— Знаю, — коротко бросил Демьян.

— И… — Лин снова переместилась с ноги на ногу, взгляд бегал по полу, — и Михаил говорил… что он готов. Если что…

Демьян замер. Плечи напряжённо вздёрнулись, пальцы крепче сжали стакан.

— Что именно он говорил?

Лин сглотнула, чуть понизив голос:

— Что… что он не боится ответственности. И что… если вы не хотите — он хочет. И его возьмут.

Демьян долго смотрел на неё. Молчание было тягучим, в нём копилась усталость — и решимость.

— Спасибо, Лин, — наконец произнёс он. — Я понял.

Она кивнула, быстро, нервно, и сразу ушла, будто боялась, что её разговор станет кому-то известен.

Демьян остался один в коридоре, среди отражений и прозрачных стен. Мимо тихо скользили камеры наблюдения, их линзы беззвучно фокусировались на нём, как на объекте, который теперь стал интереснее всех.

«Вот и подтверждение. Михаил готов занять место. И Петров это знает. И комитет тоже».

Он поднял голову, встретился взглядом с одной из камер, наблюдающей сверху. Было почти всё равно — видно или нет, что у него на душе.

— Значит, игра началась, — тихо произнёс он.

И впервые за всё утро в его голосе не осталось ни сомнений, ни усталости. Только холодное, сухое понимание: предательство — уже рядом. И он теперь действительно один против всех.

Глава 3: Фантом деда

Демьян сидел, почти не шевелясь, в холодной тишине, окружённый пустотой тёмной комнаты. Глаза постепенно привыкали к резкому голубоватому свету, который исходил от экрана планшета, стоящего на краю письменного стола. Вся остальная комната тонула в полумраке, линии мебели размывались, стены казались плоскими тенями. Лишь тусклое электронное свечение, будто обломок какой-то другой реальности, медленно расползалось по его лицу.

На экране бесконечно сменялись уведомления: короткие резкие вспышки — новые отчёты, официальные письма от комитета, сухое напоминание о завтрашнем запуске протокола. Он привычно ткнул пальцем в первое всплывшее сообщение — закрыть. Второе — то же самое, не читая, отбрасывая в никуда. Остановился на третьем, не открывал его, просто смотрел, как в правом углу мерцает маленький значок. Внутри всё сжалось — знакомое чувство: за каждым словом внутри будет только повторение того, что он уже видел десятки раз.

«Не хочу смотреть. Всё одно и то же. Одни и те же слова, цифры, требования».

Он глубоко выдохнул, но этот выдох прозвучал глухо, в этой изолированной коробке — будто песок или пыль царапнул по связкам. На мгновение стало даже жарко, хотя в комнате работала климатическая система, поддерживавшая идеальную температуру.

Далеко за окном, где стекло оставалось мутным и непрозрачным в ночном режиме, в густом воздухе города смутно дрожали оранжевые полосы неона. Они не давали никакого света, только отражались, будто случайная ошибка на матовом фоне, и их движение казалось медленным, неуловимым — может быть, просто от усталости.

Демьян медленно опустил руки на лицо, сжал виски, потом провёл ладонями по щекам, будто стирая остатки дня, всё, что наслоилось за последние часы — чужие слова, голоса из писем, мелькание цифр, непрошеные мысли.

Потом, почти не открывая рта, сказал в темноту.

— Ну и день. Просто шикарный.

В комнате эхом отозвался его собственный голос — чужой, хриплый.

Он откинулся в кресле, безвольно уронив голову назад.

— Подпись поставил. Протокол утвердили. Комитет счастлив. Петров доволен. Михаил улыбается. Всё довольны, да? А я… — он махнул рукой в пустоту — …а я сижу тут и думаю, сколько ещё мне хватит сил делать вид, что всё это нормально.

Планшет мигнул уведомлением. Он автоматически потянулся к экрану, но остановил руку.

— Нет. Хватит. Хватит на сегодня.

Он оттолкнул планшет чуть дальше, но тот остался на краю стола, как упрямый свидетель.

«Если бы можно было отключить всё. Всех. Хоть на минуту».

Он поднялся, прошёл к смарт-стеклу, коснулся ладонью края — стекло осталось непрозрачным.

— Открой панорамный режим. Ночной.

Стекло медленно начало светлеть, как будто кто-то осторожно растворял его границы, впуская в комнату призрачный кусок ночи. За этим стеклом оживала раскрашенная неоном панорама Сингапура: чёткие линии надземных транспортных магистралей отсвечивали зелёным и лиловым, переливались огни на корпусах поездов, мелькали движущиеся огоньки стай дронов — они скользили в воздушных коридорах, не сбиваясь с ритма. Далеко на фоне небоскрёбов переливалась реклама: цифровые экраны мигали ярко-красным, синим, лимонно-жёлтым, постоянно меняя картинку и сливаясь в одну сплошную световую ленту на верхних этажах башен. Всё это напоминало о живом городе — не спящем, не знающем покоя.

Где-то внизу клубился поток транспорта: вальсы фар, глухие тени автомобилей на пересечениях, всполохи тормозных огней. Даже сейчас, глубокой ночью, город жил — внутри него будто циркулировала особая энергия, всё гудело, жило своей жизнью, которую невозможно было остановить.

Демьян смотрел на это движение с холодной отстранённостью. Для него вся эта кипящая активность, этот искусственный свет и суета большого города, казались издёвкой.

— Смотрите-ка, — тихо сказал он. — У всех здесь есть жизнь. И у этих… маленьких железных жучков, — он ткнул пальцем в пролетающий дрон, — и у людей там внизу. У всех… кроме меня.

Он вернулся к столу, сел снова. Планшет мерцал.

Он заговорил вслух, будто разговаривал с кем-то, кто должен был быть рядом, но не был:

— Ты же хотел этого, помнишь? Быть лучшим. Быть там, где всё происходит. Где спасают мир. Вот оно. Мир спасаем. Каждый день. Каждую чёртову минуту.

На губах появилась вымученная улыбка.

— Только вот… кто спасёт меня?

Он закрыл глаза.

«Даже смешно. Вирусы — честнее людей. Вирус не делает вид, что он добрый. Не торгуется. Не улыбается, пока точит нож за спиной».

Он вспомнил Петрова — тот сухой взгляд, когда говорил «подписывайте».

Потом — Михаила с его странной улыбкой, почти радостной.

Демьян снова заговорил вслух.

— Петров… Петров уже давно живёт по этим правилам. Для него это… нормально. Он так построен. Он делает, что нужно системе. А Михаил… он хочет встать на моё место. Прямо сказал. Ну почти.

Он схватился за голову обеими руками.

— Господи… я окружён людьми, которые либо боятся, либо хотят использовать всё это для себя. А я всё ещё верю, что наука — это про правду. Про безопасность. Про жизнь. Что мы должны быть… лучше.

Он усмехнулся.

— Лучше. Да кому это вообще надо? Они сказали сегодня прямо: патенты, рынки, контракты. Всё.

Он поднял руку, будто показывал кому-то невидимое.

— Миллиарды, Демьян. Миллиарды. Вот ради чего ты должен ускорять мутации, создавать потенциальный кошмар и… и подписывать протоколы, которые тебя самого же и похоронят, если это всё пойдёт не так.

Он опустил руку.

— Зато по отчёту всё будет отлично. И по статистике. И по презентации. И пока будем в первой тройке — ты нам нужен. А потом… ну, потом найдут другого.

Планшет снова мигнул. Он вздрогнул.

— Да что тебе надо? — он схватил устройство, нажал на уведомление, прочитал одно предложение — и выключил экран полностью.

— Всё. Хватит.

Он закрыл лицо ладонями.

«Я устал. Я больше не понимаю, ради чего живу. Если завтра они создадут штамм, который выйдет из-под контроля — это будет на мне. На моей подписи».

Он опустил руки. Лицо было бледным, глаза покрасневшими.

— Я подписал это. Я. Не кто-то другой. Я, ведущий вирусолог, который всегда кричал о безопасности. Я… сделал то, что они хотели. Потому что… потому что испугался потерять доступ? Потерять лабораторию? Возможность контролировать хотя бы часть процесса?

Он ударил кулаком по столу — негромко, но резко.

— Чёртов трус…

Он сел ровнее, сглотнул.

— Ладно. Хватит самобичевания. Надо думать. Если они собираются идти до конца — кто-то должен стоять на тормозах. Хоть чуть-чуть. Хоть где-то.

Он встал, подошёл снова к стеклу. Город переливался спокойным, чужим светом.

— Если я уйду — Михаил зайдёт. И тогда… всё сорвётся. Он же сказал: «хоть злодеи, но не серые». Да он ради славы вирус в окно откроет, если комиссия скажет, что так нужно.

Ему стало холодно, хотя температура в квартире была идеальной.

— Значит… я остаюсь. Пока остаюсь. Но больше не как их инструмент.

Он посмотрел в своё отражение в стекле — блеклое, усталое лицо, тени под глазами.

— А как кто тогда? — спросил он себя вслух.

Ответа не было.

Демьян вернулся к столу, словно ноги сами отвели его туда, где оставался планшет — единственный источник света в квартире. Он сел, не включая общий свет, и несколько секунд смотрел на чёрный экран, будто решая, стоит ли вообще продолжать этот вечер.

Потом выдохнул и шепнул.

— Ладно. Раз уже начал копаться в себе, давай копнём глубже.

Он провёл пальцем по сенсору, планшет ожил. На экран легла сетка из старых папок: архив, фото, документы, прочее_старое, не_удалять. Последняя папка показалась особенно усталой — будто она сама не хотела, чтобы её трогали.

— Что за чёрт… — пробормотал он, ткнув в неё.

Внутри папки открывались десятки файлов, каждый с датой, как маленький якорь из прошлого: 1998, 2003, 2010. Демьян пролистывал их почти бездумно, отрешённо, словно не он сам управлял движением пальца по экрану, а какая-то другая, автоматическая часть его. Папка за папкой, год за годом — размытые фотографии, где он с матерью, ещё совсем мальчишка, у неё мягкие тёмные волосы, у него неуверенная улыбка. На одном фото она держит его на руках, на другом — оба смотрят в камеру с таким выражением, будто солнце светит прямо в глаза.

Несколько снимков с бабушкой — знакомый интерьер старой квартиры, шторы с цветочным узором, пузатый торшер в углу, обои со странным рисунком. Лица, на которых время ещё не оставило глубоких складок, голоса которых уже не вспомнить.

Фотографий с дедом почти не было. Среди всей этой россыпи цифровых отпечатков — только один чёрно-белый кадр, едва различимый, выцветший, как старая газета, с неровными краями. Лицо, наполовину скрытое тенью, в глазах — что-то тревожное, будто человек смотрит сквозь объектив куда-то дальше, за пределы момента.

Демьян замер, взгляд вцепился в экран.

— Так. Это точно дед. В форме… какая-то странная эмблема…

Он увеличил. На петлицах были значки, которые он никогда не видел вживую — какие-то лабораторные символы вперемешку с военными.

— Лаборатория… городок… — он проговорил вслух. — Мама всегда говорила, что он был «военным врачом», но… что-то здесь не так.

Он машинально провёл пальцем дальше по экрану, не особо вглядываясь в названия. Листал, пока не почувствовал, как движение вдруг останавливается само собой — словно планшет перешёл в какой-то запретный, скрытый режим, где решения принимаются без его воли. На фоне списка файлов выделилось одно имя, будто оно медленно всплыло из общей массы:

Файл: письмо_1964_дед_бабушке_scan.

В этот момент внутри что-то резко ёкнуло, грудная клетка отозвалась толчком, сердце будто попыталось выбить себе выход наружу. Дыхание сбилось, а по ладоням прошла холодная дрожь, как бывает в первые секунды перед чем-то важным, когда привычный мир становится чуть более зыбким, чем обычно.

— Письмо? Скан? Откуда вообще… — он нахмурился. — Мама этого никогда не показывала.

Он расправил плечи, щёлкнул по файлу.

Экран заполнился изображением выцветшей бумаги, местами расплывшейся. Чернила серые, почти незаметные. Но читалось.

Он наклонился ближе, зацепившись взглядом за первые строки.

— «…в городке всё стабильно… испытания идут по плану… атмосфера напряжённая, но контролируемая…», — он сморщился. — Испытания? Какие испытания…

Он листал дальше, бормоча короткие фразы.

— «…ответственность перед…», «…секретность строгая…», «…вирус ведёт себя непредсказуемо, но я убеждён, что он — не враг, а учитель…».

Он откинулся в кресле резко, как будто файл ударил его.

— Это… что?

Он снова наклонился, перечитал.

— «Не враг, а учитель», — он откинул голову назад. — Нет, ну только этого не хватало…

Потом фыркнул — нервно, устало.

— Дед, ты что, был таким же романтиком, как я? Или… или тоже влез в то, что потом погубило?

Он ткнул пальцем чуть дальше.

Скан разворачивался вертикально, появлялись новые строчки.

— «…если что-то пойдёт не так…», — он замолчал. — Пойдёт не так? Что именно?

Слова были смазаны. Оплавлены от времени или, возможно, от того, что оригинал кто-то пытался скрыть.

Он ругнулся тихо.

— Да повернись ты…

Он потянул изображение двумя пальцами, стараясь увеличить до максимума, потом начал возиться с фильтром контраста — без толку. Линии на экране расплывались, буквы терялись в пикселях, текст оставался почти неразличимым, будто сквозь мутное стекло. Несколько раз он пробовал приблизить фрагмент, где, казалось, угадывались отдельные слова — но всё расползалось, превращалось в грязные пятна.

— Чёрт.

Он резко опустил планшет, сжал лицо ладонями, уткнулся лбом в холодную поверхность стола.

«Значит, мой дед… что-то знал. Что-то делал. И оставил об этом след. Писал — кому? Себе? Ей? Верил, что этот вирус — учитель. А потом исчез. Просто исчез — как будто растворился. А я всё это время… думал, что это семейные сказки. Военная тайна, которой пугают детей, чтобы они не совали нос куда не надо. Я думал, что это всё… пустые истории, чтобы придать прошлому загадочности».

Он снова, уже почти с отчаянием, посмотрел на размытое изображение письма, пытаясь зацепиться взглядом хоть за одну читаемую строчку.

— Дед… — прошептал он в темноту. — Что ты делал? В каком этом «городке» ты работал? Что за «испытания» там шли? Почему никто не говорил? Почему всё так спрятано?

Он дрожащей рукой выбрал другой файл — фото_дед_лаборатория_1963.

На экране появилось тусклое, дрожащее от времени фото: дед стоял, сутулясь, у массивного металлического люка, стены за его спиной казались лишёнными цвета, в глубине угадывались какие-то провода, приборы. Над люком висела табличка — буквы на ней почти съедены ржавчиной, часть надписи терялась в размытости. Демьян вглядывался, прищурив глаза, надеясь, что хотя бы название получится вытащить из этой дымки.

— Что там… «Сектор… Биоло…» — он щурился, пытаясь поймать смысл в искажённых буквах. — «Биологической защиты»?

Пальцы дрогнули. Он выдохнул коротко, отрывисто, почти с раздражением.

— Великолепно. Значит, мой дед работал в каком-то секретном объекте по биологической защите. И при этом писал, что вирус — это учитель.

Он застыл, тишина потянулась несколько секунд, а потом вдруг усмехнулся — коротко, горько, будто ударил себя по щеке.

— Значит, у нас это семейное, да? Сидеть по подземным лабораториям, возиться с патогенами и рассказывать себе, что мы ищем истину… Что мы, чёрт возьми, спасаем мир.

Он нащупал на столе пустую чашку, машинально провёл пальцем по внутренней стенке, заглянул внутрь — ничего, только остатки пересохшей гущи на дне.

— Только вот… — он чуть слышно добавил, не отводя взгляда, — тебя-то кто спас, а?

В комнате стало так тихо, что даже привычный гул климатической системы будто растворился в стенах, оставив после себя только напряжённое, липкое молчание.

Демьян снова наклонился к планшету, теперь уже с каким-то упрямством, будто пытался пробить лбом невидимую стену.

— Может, здесь есть ещё что-то… Было бы странно, если бы это письмо оказалось единственным…

Он резко пролистал вниз, не давая пальцу остановиться ни на одной дате — архивы сыпались под экраном как песок. Но файлов, связанных с дедом, оказалось пугающе мало. Несколько изображений, пара сканов, и всё — слишком мало для такого объёма жизни, для всех этих лет.

— Где остальное? — вполголоса, скорее себе. — Не может быть так мало. Архив должен быть больше… — он злился, удивлялся, не понимал.

Вернулся в начало списка. Глаза бегали по названиям, он не мигая вглядывался в каждую строчку, надеясь, что где-то пропустил что-то важное.

И вдруг заметил: между обычными папками появилась одна новая строка.

Папка: архив_второй_слой.

Под ней — лаконичная подпись: доступ ограничен.

— Что за… — он тут же ткнул пальцем по папке.

На экране выскочило окно: запрос — введите пароль.

— Пароль? Какой ещё пароль? Мам, ты что… — он склонился ближе, стиснув зубы.

В голове с глухим стуком всплыла привычка матери: она ставила пароли буквально на всё, от детских фото до семейных рецептов, будто даже память нужно было защищать. Только теперь спросить не у кого — она ушла несколько лет назад. Пароль он так и не узнал, не выпросил, не догадался спросить в нужный момент.

Он провёл ладонями по столу, как будто мог нащупать ответ между крошками и пылью.

— Ну конечно… — голос стал чуть глуше, — ещё одна закрытая дверь. Ещё один уровень секретности.

Он постучал ногтем по корпусу планшета — едва слышно, но в этой тишине звук показался слишком громким.

— Ладно… пароли… — задумался, переводя взгляд на потолок, — что бы могла придумать мама… День рождения? Годовщина? Дата смерти? — он быстро вернулся к экрану, пальцы заскользили по клавиатуре. — Ну… давай, попробуем.

Он набрал первую последовательность — отказ.

Вторая попытка — снова отказ.

Третья — палец замер, а потом с размаху ткнул нужную цифру.

Планшет мигнул, экран на секунду потемнел. Всплыло уведомление: доступ заблокирован на 24 часа.

— Отлично, — выдохнул он почти беззвучно. — Прекрасно. Символично, чёрт возьми.

Он захлопнул крышку планшета и с силой откинулся в кресле, раскинув руки по подлокотникам. Спина утонула в плотной обивке, кожа ощутила холодный отпечаток усталости. За стеклом, сквозь едва подсвеченную пелену, город продолжал жить своей искусственной жизнью: мягкое мерцание неона ложилось на стекло тонкими росчерками, огни небоскрёбов дрожали, как отблески на чёрной воде.

— Дед, — тихо произнёс он, не отводя взгляда от приглушённой темноты, — что ты хотел мне оставить? Что хотел… предупредить? Или, может, чему-то научить?

Он едва слышно усмехнулся, смех вышел глухим, обессиленным, в нём не было радости, только усталое признание.

— «Вирус — учитель». Прекрасно. Если бы ты только знал, как это сейчас звучит.

В глазах — только пустое, матовое стекло, ни одного узнаваемого отражения. В комнате становилось всё тише, тишина будто сгущалась.

— Может, ты был прав… Может, вирус и правда учитель. Но вот чему он учит… — он качнул головой, взгляд стал рассеянным. — Возможно, только тому, что людям верить нельзя. Никому.

Он встал, медленно подошёл к окну. Касание — кончиками пальцев по стеклу, холодно, чуть влажно. В этой прозрачной стене отражались только световые полосы города, да собственная тень. Стоял так, уткнувшись лбом в стекло, сдавлено дышал, пока в груди не потеплело от долгого выдоха.

— И что мы все, так или иначе, повторяем ошибки предыдущего поколения.

Молчал. Время будто остановилось, минуты тянулись вязко, медленно. Плечи опустились ещё ниже, взгляд потускнел, рука бессильно соскользнула вниз по стеклу.

Потом, едва слышно, сказал:

— И что наследие… иногда — это не сила. А предупреждение.

Сзади, почти одновременно с этой фразой, на столе вспыхнул экран планшета — пришло новое уведомление: сообщение из комитета. Яркая полоска света полоснула по комнате, на мгновение осветила его силуэт, будто вырвав из сна.

Демьян повернулся, посмотрел на экран, но не двинулся с места. Несколько долгих секунд смотрел на мигающий значок — взгляд был тяжёлый, неподвижный, будто решал что-то внутри себя: подойти или оставить, открыть или дать всему уйти в небытие.

Экран планшета снова мигнул — коротко, с тихим электрическим щелчком, предупреждая о перегреве.

Он медленно подошёл, провёл пальцем по тёплому, почти горячему корпусу. Письмо деда всё ещё светилось на экране — неразборчивый, расплывшийся текст, с которого всё начиналось. Новое уведомление он открывать не стал. Просто снова опустился в кресло.

— Почему ты не говорил, мам? — слова повисли в пустоте, разбились о гладкие стены комнаты. — Почему никто не говорил про это письмо?

Он ткнул по строке — «открыть в полноэкранном режиме». Текст расползся по экрану, отдельные символы поблёскивали, будто их только что вывели чернилами: неровные, едва заметно дрожащие.

— «…вирус — не враг, а учитель…» — повторил он медленно, почти не вдумываясь, автоматом, как чужой заклинание.

Пальцы машинально потёрли висок, там, под кожей, ныла и пульсировала тонкая боль — то ли от недосыпа, то ли от давления, то ли от всего вместе. Всё это казалось неслучайным. Не могло быть совпадением, что они оба — и он, и дед — сталкивались с одним и тем же, приходили к тем же словам. «Не может быть, чтобы просто… совпало. Чтобы мы оба — и я, и он… одинаково…»

Он резко оттолкнулся от стола, стул скрипнул, затёкшие ноги едва удержали вес. В груди что-то сжалось — не страх, не злость, просто усталость и непонимание.

— Ну и ладно, — выдохнул он, едва слышно. — Хочешь играть в мистику, дед? Окей. Ладно.

Он подошёл к окну, по инерции провёл ладонью по гладкой поверхности смарт-стекла. Оно отозвалось тусклым просветлением — и за секунду открылась вся панорама: неоновая россыпь, стальные башни, тонкие нити дорог, дрожащие точки дронов в вышине. Город наполнил комнату отражённым светом.

Но сразу, почти сразу, на стекле проступило расплывчатое отражение. Не сразу можно было понять, кто это. Лицо, кажется, было его — но словно изменённое, выгоревшее. Он наклонился ближе. Глаза казались чужими, тёмными, глубоко посаженными. Зрачки были расширены, как после долгой бессонницы, или лихорадки, или ещё чего похуже. Щёки впалые, рот сжат. Он не узнавал себя — или не хотел узнавать.

— Твою ж… — прошептал.

Наклонился, попытался рассмотреть — нет, лицо не его, точно не его. Или он стал другим за эти часы. Вдохнул резко, почти судорожно. Коснулся ладонью стекла, и отпечаток остался — резкий, чёткий, холодный. В этот же момент сзади тонко пискнул планшет, экран мигнул с коротким электрическим треском.

Он резко обернулся:

— Что теперь?

На экране письмо сдвинулось — не на всю страницу, а всего на пару строк, будто невидимая рука прокрутила вниз. Он не касался планшета, даже рядом не стоял.

— Нет… нет, подожди…

Он вернулся, резко сел за стол, скользнул взглядом по сенсорной панели: ни одного отпечатка, ни одной новой метки — всё чисто. Но письмо действительно сдвинулось. Последние строки светились чуть ярче, будто кто-то только что активировал их, вытащил из глубины памяти.

— Этого не было. Я… я же видел, этого раньше не было. Это новая строка? — голос дрогнул, сорвался на шёпот.

Он прочитал вслух, глухо, медленно, будто проверяя каждое слово на вкус:

— «Если кто-то найдёт это… знай: повторять путь — значит наступить на те же мины. Но кое-что я не успел закончить. А ты — успеешь. Если решишь не отступать».

Он не отрывал взгляда от экрана, даже не моргал, как будто боялся, что надпись исчезнет, если позволить себе хоть малейшее движение.

— Кто это написал… Ты? Это ты? Или… кто-то подделал? — он провёл рукой по лицу, раздавил ладонью виски, сжал лоб.

Глянул в сторону окна. На стекле уже не было ни единого отражения, только город, огромный, безразличный, тянущийся неоном в пустоту.

— Слушай, дед, я не знаю, слышишь ты меня или нет, — сказал он в полголоса, не глядя больше ни на что конкретное, — но если это была твоя игра… ты, конечно, всё устроил по-своему. Гениально. Только поздно. Очень поздно.

Он отвернулся, сёл в кресло, медленно, осторожно, будто опасался, что пол под ногами провалится.

— А если это не ты… — он запнулся, слова застряли в горле. — Если это кто-то ещё. Тогда что?.. Кто мог влезть в архив? Кто добавил эту строку? Кто вообще знал, что я буду сидеть и читать это посреди ночи?

Он поднялся вновь, быстрым шагом подошёл к планшету, открыл журнал системных событий. Глаза метались по строчкам: последняя активность — 00:03, автосдвиг — не зафиксирован, источник — неизвестен. Чисто, как в вычищенной палате.

— Вот и всё. Началось, — он произнёс чуть слышно, почти для самого себя.

Планшет лег в ладони, тяжёлый, тёплый, будто это не просто техника, а какой-то осколок чужого опыта, чужой боли. Демьян прижал его к груди, словно искал в этом куске пластика хоть какую-то опору.

— Что ты хотел, а? — голос сорвался почти на крик, но тут же стих. — Чтоб я продолжил? Чтоб я снова вытащил наружу всё это старьё?

Он подошёл к окну, уставился на своё отражение. Теперь оно было на месте — но двигалось с едва заметной задержкой. Доли секунды разницы: моргание не совпадает, жесты выглядят чужими, запаздывают.

— Ты меня видишь? — спросил он вполголоса, будто надеясь на какой-то тайный знак.

Тишина — тягучая, густая, только привычный гул вентиляции и где-то за стеклом писк дрона, пронзающий ночной воздух.

— А если я… если я на самом деле иду по тому же кругу? Те же мысли, те же слова, даже интонации, будто кто-то вложил их в голову заранее… Он писал — вирус не враг. Я повторял то же самое, только другими словами. Он работал взаперти. Я — тоже. Он… исчез. Значит, теперь моя очередь собирать чемодан? Исчезнуть так же, без следа?

Он усмехнулся, но смех вышел сухим, глухим, горечь подступила к горлу. Беззвучно развёл руками, будто ищет у кого спросить, у кого попросить помощи.

— Ты бы хоть оставил… я не знаю… координаты, код, хоть что-то конкретное, чтоб не пришлось разгадывать этот чёртов квест.

Он снова сел, плечи склонились. В этот момент планшет мигнул, загорелось новое сообщение: «Доступ разрешён к зашифрованному блоку».

— Блок? Какой ещё блок? — спросил он в пространство, ткнул пальцем.

На экране всплыло новое окно: архив L-19. Дата создания — 1964. Дата последней модификации — 2023.

Он уставился в экран, глаза широко раскрыты, дыхание частое.

— Кто модифицировал? Кто?! — он резко тряхнул планшет, как будто мог вытрясти из него ответ, но экран только угасал и снова вспыхивал, не давая ничего, кроме сухих строк.

Он уронил голову в ладони, ладони сжал виски — пульсация стала сильнее, мысли клубились, мешались.

— Всё. Всё. Я схожу с ума. Или уже давно сошёл.

Внезапно тишину прорезал резкий, противный писк: холодильник за стеной просигналил о незакрытой двери.

Демьян вздрогнул, весь сжался, резко обернулся через плечо.

— Кто-то есть? — голос эхом раскатился по квартире, застрял в углах. Ни ответа, ни даже скрипа, только этот назойливый писк, будто холодильник издевается над ним, вытягивает нервы до последней струны.

Он поднялся, подошёл к кухне, хлопнул дверцей, и звук резко оборвал тревожное гудение. Воздух за спиной стал чуть легче, будто на полтона, но не ушла тревога. Он вернулся к столу, к планшету, который теперь мерцал, как призыв.

Сел, глянул на экран и сказал вполголоса:

— Ладно. Открывай. Только давай без сюрпризов.

Файл открылся сразу, будто ждал его согласия. На экране вспыхнуло короткое чёрно-белое видео, зернистое, как старые киноплёнки. Лаборатория — тесная, с металлическими столами, размытыми приборами. Несколько людей в белых халатах снуют туда-сюда. Среди них — дед. Узнаваемый профиль, резко очерченный подбородок, движения молодые, быстрые. Он говорит что-то остальным, рты двигаются, но звука нет — абсолютная тишина, нарушаемая только собственной одышкой.

Внезапно дед разворачивается к камере. Лицо застывает. Глаза — холодные, тяжёлые, без моргания. Смотрит долго, почти не дышит, будто ждёт, когда внук не выдержит и отведёт взгляд.

Демьян невольно отшатнулся от экрана, пальцы сжались в кулак.

— Нет… Нет, это уже…

На видео дед медленно, почти демонстративно, поднимает руку. Показывает три пальца — чётко, не опуская взгляда. Потом снова смотрит. Видео внезапно обрывается, как будто плёнку порвали на середине кадра.

Остался только чёрный экран.

Демьян сидел, не двигаясь, дыхание редкое, длинное. В комнате было так тихо, что можно было услышать даже собственное сердце.

Потом, с трудом выдавив из себя, сказал:

— Значит, ты знал, что я увижу это. Ты знал. Или… хотел, чтобы я поверил в это.

Он поднялся, с трудом разогнул плечи, шагнул прочь от планшета. Тот остался на кресле, мерцал, будто выжидал, как часовой в темноте. Демьян прошёл на кухню. Движения стали резкими, почти раздражёнными. Дверцу кофемашины дёрнул с такой силой, что пластиковая капсула вылетела из гнезда и упала на пол с глухим стуком. Он коротко выругался, на лице появилась злость, больше похожая на бессилие.

— Чёрт, — прошипел он сквозь зубы, поднял капсулу, вставил обратно, хлопнул крышкой. Нажал кнопку — раздалось резкое шипение, тонкий пар скользнул по руке. Он тяжело опёрся на столешницу, всматриваясь в пятна света на полу.

— Ну и чего ты теперь хочешь, а? — выдохнул почти неслышно, словно разговаривая с пустотой. — Чтобы я всё бросил и полез туда, куда ты полез? Или… чтобы я просто повторил всё, по шагам, по твоей схеме?

Ответа, разумеется, не последовало. Только кофемашина выпустила последний вздох пара, шум стих, как будто даже техника слушала и понимала, что не стоит перебивать. Он взял чашку, сделал глоток, сразу же обжёгся, выругался коротко и тихо, вернулся обратно.

Сел на прежнее место. Поднял планшет. Видео исчезло — его как будто и не было, вместо него на экране снова высветился текст.

Письмо. Последняя строка: «Ошибки — это код. Прочти правильно — и ты поймёшь, где сбой.»

Он вглядывался в эти слова долго, не мигая, будто в гипнозе. Пальцы дрожали. Потом ткнул кнопку вызова связи.

Экран зажегся, изображение долго не появлялось — просто пустой, серый фон, словно ожидание тянулось целую вечность.

Ждал. Никто не отвечал.

Ждал ещё. Потом — короткий сигнал, словно отклик из другого мира.

— Ну, наконец-то, — пробормотал он, не веря до конца, что это происходит.

Экран замигал, начал медленно вырисовываться силуэт. Сначала всё было размыто, в блеклом цифровом тумане, затем линии становились всё резче. Молодое лицо. Очки с толстым стеклом. На голове — наушники, чуть сползают на лоб.

— Демьян? — голос с экрана дрогнул, в нём сквозила усталость, словно человек уже давно не спал.

— Да. Прости, поздно, — Демьян говорил быстро, будто боялся, что его перебьют или связь вот-вот оборвётся.

— У тебя, как всегда, «поздно» — понятие относительное, — парень в очках усмехнулся, но в улыбке была усталость.

— Мне нужно… кое-что узнать. Ты помнишь архив L-19?

Парень на экране нахмурился, морщины легли между бровями.

— Ты ради этого звонил?

— Ты знаешь, что это.

— Демьян, мы уже обсуждали, — парень говорил ровно, но явно раздражённо. — Это вычищенный блок. Старый служебный архив, там ничего нет. Его же проверяли.

— Нет, не вычищен. Я только что открыл видео. Там был мой дед. В лаборатории.

На экране парень потер висок, вздохнул, стал говорить мягче:

— Слушай… Я понимаю, ты вымотан. Эмоциональный фон, как бы сказать, не самый ровный, да? Мы все бываем на пределе после смен.

— Стоп. Не лечи меня, — Демьян резко перебил, глаза прищурились.

— Я не лечу. Просто… ты сам говорил, что после экспедиции у тебя всё наперекосяк.

— Неважно. Сейчас не об экспедиции.

— Тогда о чём? Про… голограмму с дедушкой? — у парня мелькнула нервная усмешка. — Ну да, звучит надёжно.

— Это не галлюцинация и не фейк. Он показал жест. Три пальца. Это был их код. Я находил его в документах комитета. У нас, в архиве.

— И?

— Этот код не используется со времён шестидесятых. Почему он на видео? Почему вообще всё это появилось именно сейчас?

— Потому что, может быть, это и есть плёнка из шестидесятых? Ты не думал? — голос стал резче, в нём прозвучала усталость. — Ты чего пытаешься добиться?

— Я хочу понять, что он знал. Что он пытался мне передать…

— Что? Предсказать будущее? Оставить подсказку? Запустить вирус внука? — он усмехнулся, но взгляд был настороженным.

Пауза зависла, короткая, тягучая.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Я знаю, как это чувствуется, — выдохнул Демьян. Встал, подошёл к стене, провёл рукой по холодному стеклу. Оно даже не попыталось проясниться, осталось глухим, матовым, словно нарочно отгородило его от города. — Это… как будто ты не выбираешь. Как будто уже внутри. Как будто не можешь свернуть, даже если хочешь.

— Окей, — собеседник на экране замолчал, потом заговорил мягче. — Тогда вопрос: чего ты хочешь? Продолжать копать? Двигаться по следу? Или вырубить планшет, лечь спать, проснуться человеком?

— Я не могу выключить, — Демьян посмотрел на свои руки: пальцы чуть побелели, сжимая планшет.

— Почему?

— Потому что, если выключу — так никогда и не узнаю, где он ошибся.

На экране собеседник опустил взгляд, прикусил губу.

— А если не он ошибся? — голос стал почти неслышным. — А ты?

Планшет чуть не выпал, Демьян едва поймал его на лету, руки дрожали, ладони стали влажными.

— Я не… — глоток воздуха. — Я не хотел этого. Не хотел…

— Чего?

— Быть им. Повторять. Делать то же. Я думал, я выбираю. Я думал, другой… Но, блядь, я сижу в том же кресле. В той же позе. Смотрю в экран. Слушаю голос, который не должен звучать. Это… это вообще что, а?

— Это жизнь, — тихо произнёс парень. — У тебя есть выбор, просто ты его не видишь. Ты в иллюзии наследия. Она заразна, ты сам говорил — знания, как вирус. Только вирус — это ещё и мутация. Не только повторение.

— Ты не понимаешь.

— Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, твой долг — его продолжить. А, может, наоборот — остановить. Спросил себя, это вообще возможно?

— Если бы я знал.

— Так узнай. Только не в два часа ночи. И не с такими глазами.

Демьян снова опустился в кресло, будто вжал себя в спинку.

— Я не спал. Третий час здесь. Пишу, читаю, анализирую. А всё это… оно будто ждёт момента, чтобы просочиться. Как будто жило во мне, только ждало — когда я сломаюсь.

— Потому что ты дал ему вход. Открыл канал. Слушай, копай, но ты сейчас не в ресурсе. У тебя руки трясутся.

— Не трясутся, — попытался возразить Демьян, но взгляд упал на пальцы.

— Трясутся. А ещё у тебя на кофейном столике три пустых чашки и один планшет, который светится всю ночь. Слишком похоже на дедушкины ночи, не находишь?

В комнате повисла тяжёлая пауза.

— А что, если… — он не договорил, запнулся. — Неважно.

— Говори.

— А что, если это не совпадение? Не просто я решил стать вирусологом… А он меня туда подтолкнул. Через рассказы, через книги, запахи, интонации… через этот код, который всегда был рядом.

— Ну, и что?

— А если это не выбор, а… заражение?

— Тогда лечись, брат. Или — используй вирус по-своему. Перепиши код. Сделай его своим.

Демьян выдохнул, словно сбросил часть веса с груди. Долго молчал, глядя в никуда.

— Спасибо, что поднял, — наконец вымолвил он.

— Без проблем. Не спи в кресле, а то через пару лет позвоночник спасибо скажет.

— Подумаю, — улыбнулся Демьян устало.

— Ну вот, уже не шаблон. Уже ты. Давай. Пока.

Связь оборвалась. Экран погас, планшет остался на коленях, чуть дрожал.

Демьян закрыл глаза. В этой полной тишине, в глубине квартиры, вдруг пришла мысль: «Если я и правда носитель… значит, могу изменить паттерн. Только вопрос — что тогда изменится вместе со мной».

Глава 4: Темпоральный секвенсор

Гудение секвенсора становилось всё сильнее, пронизывая даже через толстые слои латекса, отдаваясь в костях и глубоко в груди, словно низкая вибрация от турбины под полом. В лаборатории царил свой искусственный климат — стерильный, чуть отдающий озоном, где каждый звук был резче, каждый шаг звучал чужеродно.

Демьян замер, рука застыла над панелью — на секунду, слишком долгую для человека, привыкшего работать в режиме абсолютной отстранённости. Эта пауза ощущалась почти как нарушение протокола, как сбой в рутине. Прозрачный экран интерфейса светился тускло-голубым, отбрасывая призрачные блики на защитное стекло шлема. На нём плавно, с почти гипнотической регулярностью, прокручивались тонкие линии кода: цепочки нуклеотидов, математические столбцы, переливы 3D-моделей — кристаллы белка, шипы вируса, их структура изменялась на глазах.

Показатели мелькали в углу экрана: накопленные мутации — ровно две сотни, каждая помечена датой, часом, координатами. Темпоральная проекция — шестьдесят четыре часа вперёд, словно предсказание из машины. Погрешность — ноль целых, ноль семь. Эта цифра билась тревожно, краснела на экране, выше, чем вчера. И в этой детали, в незначительном приросте, была вся суть: в мире, где даже ошибка на сотую может стать фатальной, здесь, в стерильном свете ламп, любая мелочь могла обернуться началом конца.

— Стабилизацию сбросьте, — произнёс он в микрофон визора, — пересчёт фазы М стартовать через три… два… один.

На экране — пауза. Потом вспышка данных, и поверх интерфейса всплыла надпись: ЗАДЕРЖКА ОТКЛИКА 0.4 СЕК.

— Что за хрень… — он щёлкнул пальцем по панели.

— Центр диагностики на связи, — отозвался голос по каналу. Женский, сухой, синтетически ровный. — Мы получили сигнал нестабильности с вашего сектора. Подтвердите: это тестовая нагрузка?

— Нет, это рабочая фаза. Секвенсор даёт задержку на фазе М. Почему?!

— Диагностика не обнаружила аппаратных отклонений. Возможно, дело в массивах данных. Размер превышает допустимый предел для режима предиктивной фильтрации.

— Я знаю, что я загрузил. Я его сам собирал, — он шумно выдохнул. — Уберите ограничение. Полностью. Пусть рендерит без отсечек.

— Это против протокола, доктор Ларин. В условиях BSL-5...

— Я сказал — снять ограничение. Я лично подтверждаю риски. Доступ — D-LARIN-7-8-5. Повторяю: семь, восемь, пять.

— Принято. Подтверждение доступа получено. Ограничения сняты.

Он подался вперёд. На экране начали появляться новые слои — флуоресцентные кольца, вращающиеся модели, прогноз мутаций с временными метками и череда цифровых сигнатур, помеченных как «неверифицированные».

— Смотри, — пробормотал он сам себе. — Вот оно. Не может быть… Сектор 6B — как в третьем протоколе. Один в один.

— Доктор Ларин? — голос раздался снова. — Зафиксирован температурный скачок в вашей зоне. Вам требуется пауза?

— Нет. Работаем дальше.

Он медленно отступил назад, осторожно, будто по льду — каждый шаг отдавался глухим эхом от гладкого пола, покрытого специальным антистатическим покрытием. Лабораторное пространство искажалось: ровные световые панели под потолком не давали ни единой тени, будто воздух сам был стерилен, очищен до абсолюта. Всё здесь казалось не совсем настоящим — стены, идеально белые, будто намытые вручную до ледяного блеска, отражали только свет, не отдавая ни капли тепла. Даже дыхание не оставляло следа на пластике визора: ни одной запотевшей полоски, ни одного намёка на человеческое присутствие.

Вокруг было ощущение театра — искусственного мира под стеклянным колпаком, где любая ошибка превращается в экспонат, а каждый жест будто прописан по сценарию.

В этот момент в динамике, за слоем изоляции и шума фильтров, прорезался голос. Мужской, низкий, с хрипотцой — скомканный искажением, но не теряющий командного оттенка.

— Это Михаил. Подключи меня напрямую, без фильтра.

Демьян нахмурился.

— Ты что тут забыл?

— Увидел лог — ты снял ограничения. Что ты там делаешь?

— Работаю. По прямому назначению.

— Ты же сам говорил: секвенсор ещё не стабилен. И вдруг — полный допуск? Ты уверен, что контролируешь это?

— Я и есть контроль, — он резко развернулся к другому терминалу, открыл параллельный мониторинг давления в барокамерах. — Или ты теперь здесь за меня отвечаешь?

— Демьян, — в голосе Михаила поскользнулось раздражение, — я не собираюсь тебе мешать. Просто… ты сам не свой. Уже не первый день. Ты паранойишь. Ты видишь во всех заговор. Ты всё отрицаешь, кроме этого долбаного железа.

— Это не железо. Это инструмент. Он может показать то, чего мы не видим. Или ты хочешь работать по старым методичкам? — Его голос стал резче. — Вирус мутирует. Он быстрее нас. И ты это знаешь.

— Я знаю, — сухо ответил Михаил. — Но ты перегружаешь матрицу. Ты уже перешёл линию.

— Да? А кто её нарисовал? Комитет? Петров? Или ты?

На мгновение в канале наступила тишина.

— Дед твой тоже так думал, — наконец сказал Михаил. — Что знает лучше. Что его миссия — выше инструкции. И где он теперь?

Удар был точный. Демьян замер. Потом коротко выдохнул.

— Не тебе об этом говорить.

— Почему? Ты же теперь всё повторяешь. Те же слова. Те же приёмы. Он тоже сначала хотел предупредить. Потом — доказать. А в итоге — исчез.

— Я не исчезну.

— Нет. Ты взорвёшь всё к чертям. И себя вместе с этим.

Он одним движением отрубил связь — палец скользнул по панели, раздался короткий электронный щелчок, и мужской голос исчез, будто вырезанный ножом из эфира. В лаборатории снова воцарилась глухая, густая тишина. Остался только ровный, нарастающий гул секвенсора — низкий, вязкий, словно где-то под полом ворочается невидимый зверь, бьётся о стекло, накапливая напряжение.

На прозрачном экране медленно, с тяжёлой грацией, вращалась 3D-модель: сложная структура вируса, вычурная, как архитектура невозможного города. Метка вспыхивала справа: Вариант 0.01Q / Гипотетический путь обратной трансформации / нестабильность 14.6%. Число тревожно светилось жёлтым, словно сигнал — почти шанс, почти гибель.

Демьян стоял, не двигаясь, глаза впились в эти линии, в эти шипы и цепочки — неотвратимо, как в медленную катастрофу. В комнате снова не было ничего человеческого, только звук машины и слабое дрожание света на поверхности экрана.

— Это не просто штамм, — тихо сказал он.

Он провёл пальцем по линии кода. Всплыло окно: Сравнение: Архивный штамм / неизвестное совпадение / классификация отсутствует

— Ты знал, что я найду. Ты всё это оставил не случайно… дед…

Пальцы сжались в кулак.

— Если ты действительно знал — значит, я не первый, кто здесь. Я просто следующий.

Он нажал: сохранить с пометкой: “наследие”.

На экране отразилась надпись: Файл сохранён. Внимание: нестабильность превышает допустимый порог.

— Всё равно.

Он повернулся к секвенсору и добавил голосом.

— Готов к запуску теста. Фаза: нулевая. Таймер — на моё подтверждение. Запись включить. Полный протокол. Без фильтра. Без редакции.

В ответ — короткий сигнал. Всё готово. Ещё секунда — и процесс пойдёт.

Он не дрогнул.

— Поехали.

Гул секвенсора стал оглушающим, низкие вибрации будто заходили под кожу, заставляя зубы слегка сводить на вдохе. На экране закрутилась новая спиральная модель — вирус, вздымающийся и распадающийся сразу на тысячи мутаций, времени тут не существовало: каждая секунда превращалась в неделю, месяц, год. Параметры внизу мигали, вспыхивали — пульсировали ровно в такт вентиляции, будто сама машина дышала этим воздухом вместе с ними. Цифры ползли вверх — скорость репликации, количество ошибок, индекс обратимости. Где-то справа на панели мелко светилось: Темпоральная петля — активна.

В этот момент из шлюза, почти беззвучно, с мягким щелчком, вышел Михаил. Его защитный костюм блестел в ровном свете потолочных панелей, отражая призрачные кольца, будто он был покрыт тонкой чешуёй. Стеклянная перегородка встретила его фигуру сразу тройным фантомом — три Михаила застыли в разных позах, сливаясь друг с другом, как в неумолимой голограмме.

Он замер, даже не торопясь снять шлем, просто смотрел вперёд, не мигая. Было ощущение, что он ещё не здесь — или только примеряется к своей роли, как актёр, вышедший на сцену в совершенно чужом, новом спектакле.

— Так вот где ты прячешься, — произнёс он в общий канал. — Я думал, ты дома валяешься. А ты тут уже за полночь режим сносишь.

Демьян не обернулся.

— Не знал, что теперь ты тоже мониторишь мои часы доступа.

— Я не мониторю. Я подписан. — Михаил шагнул ближе, лениво оглядывая секвенсор. — Мне пришло уведомление о снятии ограничений. D-доступ, без фильтра, полное ядро. Я, если честно, охренел.

— Уведомления приходят всем, у кого есть доступ к матрице. — Демьян щёлкнул на голографическом слое, отодвигая визуализацию. — Я работаю. Мне не до зрителей.

— Ты врубил фулл-доступ на нестабильной платформе. Это уже не просто работа. Это — пируэт. Без страховки.

— У меня всё под контролем.

— Ага, как у пилота, который отключил автопилот над вулканом.

Демьян резко обернулся.

— Ты пришёл просто постоять тут, или у тебя есть конкретная претензия?

Михаил усмехнулся под визором, двигаясь к панели. Его шаги отдавало по полу, как по сцене.

— Нет-нет, всё ок. Я просто хотел посмотреть. Ну, если ты уже начал — интересно же, как это будет выглядеть. Ты ведь запускал секвенсор без меня. А мы, вроде, оба в проекте?

— Ты говорил, что в 8 не успеешь.

— Я не говорил, что ты должен запускать без меня.

— Не должен. Я мог.

— А мог бы подождать.

Демьян медленно выдохнул, снова повернулся к панели.

— У нас нет времени ждать. У тебя же графики перед глазами. Мы на пределе.

Михаил кивнул, ища взглядом свободный интерфейс, нашёл. Подключился.

— Ты всегда спешишь, когда на грани, — его голос стал мягче. — Ты как будто боишься, что кто-то тебя опередит.

— Мне плевать, кто и куда бежит. Я делаю то, что должен. Ты можешь не мешать — и это уже будет польза.

— Польза? — Михаил рассмеялся. — Боже, как ты быстро стал похож на своего деда.

— Ты его не знал.

— Я читал его отчёты. Это, кстати, больше, чем ты сам про него знал ещё год назад. Помнишь, как ты их вообще не хотел открывать?

Демьян резко развернулся, шагнул к нему.

— Слушай. Не лезь туда, чего не понимаешь. Отчёты — это не он. Это то, что от него осталось. Ты даже не представляешь, что он пытался скрыть.

— А ты — представляешь?

— Достаточно, чтобы не делать из этого шоу.

— Но ты его уже делаешь. Врубаешь темпоральный рендер на живом штамме. На неотфильтрованной матрице. Прямо в центре. И думаешь, что камеры не пишут? Комитет это увидит. И знаешь, что скажет? «А этот парень готов брать ответственность. Мы хотим таких». Не тех, кто тормозит. А тех, кто идёт вперёд.

— Комитету нужны данные. Надёжные. А не красивая картинка.

— И ты думаешь, я — за красивую картинку?

— Я думаю, ты за имя.

Михаил замолчал. На секунду только гудение секвенсора, и пульсация света на стенах.

— А ты не хочешь имя?

— Не такой ценой.

— А ты точно знаешь, какая цена?

— Нет. И именно поэтому я не хочу платить её вслепую.

Михаил покачал головой.

— Ты всё ещё веришь, что можешь сделать это «правильно»? Без обиняков, без обмана, без лишних шагов? Это не наука. Это — рынок. Это гонка. Кто первый — тот пишет протокол.

— Это ты так себе оправдываешь?

— Я себе ничего не оправдываю. Я просто понимаю правила. И играю. А ты — всё ещё пытаешься придумать свою доску.

Демьян медленно подошёл к нему вплотную.

— Если ты ещё раз — хоть пальцем тронешь мои параметры без разрешения…

— Я ничего не трогал.

— Я видел, как ты подсоединился. И видел, как лагнула система. Совпадение?

— Совпадение, — пожал плечами Михаил. — Или ты уже видишь за каждым багом призрак своего деда?

Гудение секвенсора нарастало. На экране внизу мигнули красные строки — предупреждение о задержке отклика от квантового ядра. Демьян бросил быстрый взгляд. Время реакции выше нормы. Совсем немного, но выше.

И в этот момент главный экран в лаборатории включился автоматически. Яркое белое мерцание сменилось лицом Петрова — холодным, жёстким, неподвижным. Камера стояла так, что он будто смотрел прямо в глаза. Даже через монитор.

— Ларин, — сказал Петров, не поднимая голоса. — Вы что там устроили?

— Мы в процессе запуска, — коротко отозвался Демьян, не поворачивая головы. — Секвенсор в работе.

— Я вижу, что в работе. А кто дал добро на снятие ограничений по протоколу?

— Я. По необходимости. Есть параметры, которые невозможно симулировать без доступа к ядру.

— У вас не было санкции.

— У нас нет времени на бюрократию, — резко ответил Демьян. — Вы сами говорили: либо мы покажем результаты, либо финансирование обрежут. Так вот — я показываю.

Петров медленно наклонился вперёд. Экран усилил его черты. Каждый морщинистый залом на лице был виден, как под микроскопом.

— Секвенсор не сертифицирован для темпорального ядра в боевых условиях. Он даже не прошёл базовую стресс-нагрузку. Вы сейчас буквально играете с оружием, не проверив, где у него спуск.

— Я знаю, что делаю.

— Вы надеетесь, что знаете. Это не одно и то же.

— Вы сами подгоняли сроки.

— Я не подгонял — я объяснял реальность. Комитет хочет результат. Но не ценой инцидента.

Михаил сделал шаг ближе к камере, будто просто случайно оказался в кадре.

— Профессор, с вашего разрешения, — его голос звучал легко, почти небрежно. — Демьян всё держит под контролем. Я проверял. Настройки в пределах допусков. Мы близки. Очень.

Петров не повернул головы.

— Я с вами не разговариваю, Коган.

— Понял, — отступил Михаил. — Просто… если понадобится, я на месте. Помогаю.

— Не сомневаюсь.

Демьян стоял, сжав зубы.

— Вы хотите остановить процесс?

— Нет, — сказал Петров. — Уже поздно. Если начнёте откат, система грохнется. Так что работайте. Но… если всё взлетит к чертям, то с вас и спрос. Я чётко фиксирую: дальнейшая ответственность — полностью ваша. Видеопротокол включён.

— В курсе, — выдохнул Демьян.

— Хорошо, — Петров чуть отодвинулся от камеры. — И последнее. Отправьте черновую выгрузку данных по окончании первой фазы. Даже если будет сбой. Особенно — если будет сбой. Всё, Ларин. Жду отчёт. До связи.

Связь отключилась.

Экран погас, и снова включились голограммы. Секвенсор гудел, как трансформатор. Панели мигали предупреждениями. Всё в пределах, но на грани.

Михаил стоял чуть в стороне, руки за спиной, как в музее.

— Ну вот, — сказал он. — Всё официально. Одобрено сверху.

— Это не одобрено. Это принуждение.

— Назови, как хочешь. Главное — ты не остановил процесс. Значит, всё нормально.

Демьян медленно повернулся к нему.

— Если ты хоть на шаг приблизишься к интерфейсу — я вышвырну тебя отсюда. Не через шлюз. Прямо так.

— Ладно-ладно, — усмехнулся Михаил. — Расслабься. Я просто наблюдаю. Ученик рядом с мастером.

— Я не твой чёртов мастер.

— Ну, уже поздно это менять. Ты сам себе это выбрал. Герой с мозгами, но без брони.

Он отвернулся. Снова подошёл к терминалу. Просмотрел лог — отклонения держались в пределах погрешности.

Но внутри уже всё гудело — точно так же, как секвенсор. Как будто между ним и системой больше нет барьера.

«Они все сделали шаг назад. А я — остался. Один».

— Демьян, — тихо сказал Михаил из-за спины. — Ты ведь сам понимаешь, что мы не просто так здесь. Это момент. История пишется. Или ты думаешь, что она подождёт?

— Закрой рот. Или уходи.

— Хорошо. Молчу.

Он отошёл. Уселся в кресло, как будто пришёл в кино.

Секвенсор мигнул голубым. Первый цикл мутаций пошёл в матрицу. Таймер запустился. Обратный отсчёт.

00:09:59.

00:09:58.

00:09:57.

Демьян стоял, не двигаясь. Пальцы сжаты в кулаки. Под визором — пот. Он не замечал. Смотрел на цифры.

«Они уже не мои».

00:00:01.

00:00:00.

Секвенсор загудел, но запуск не произошёл. Таймер замер. Машина будто затаила дыхание. На экранах — мигнула ошибка. Пропуск в синхронизации. Красная строка внизу панели.

— Что это? — коротко бросил Демьян.

— Погоди, — Михаил склонился ближе к интерфейсу. — Сейчас посмотрю лог.

Ассистент у левого терминала поднял голову.

— Задержка по квантовому модулю. Полторы миллисекунды.

— Это в пределах допуска, — отозвался другой. — Пульс стабильный, температура камеры — норм.

— Лог откатился, — сказал Михаил. — Перезапускать?

— Нет, — Демьян отступил на шаг. — Пока не ясно, что именно сработало. Я хочу понять.

— Времени нет, — резко сказал Михаил. — Смотри на экраны. Всё идёт. Всё. Просто синхронизировать модули вручную — и вперёд.

— Ты хочешь запустить ручную синхру?

— Она прописана в протоколе как резерв.

— Она была прописана как крайний случай. На этапе бета-тестов. Ты сейчас предлагаешь нам жать на спуск вручную — не зная, что с прицелом.

— Демьян. Послушай. Всё собрано. Все параметры введены. Система уже ждёт команды. Если ты сейчас откажешься — это не просто сбой. Это провал. Все всё видят. Петров видит. Комитет сидит на канале.

— Пусть сидят, — глухо сказал Демьян. — Я не буду делать это вслепую.

— Ты уже начал.

Ассистент тихо, но отчётливо сказал:

— Господа, квантовый канал вернулся в синхронизацию. Пульсации — в норме.

— Вижу, — ответил Демьян.

— Тогда в чём проблема? — Михаил поднял руку. — Ты сам дал команду. Машина ждёт. Что теперь? Заднюю?

— Я спрашиваю себя, ты что-то менял перед этим?

— Господи, опять? — Михаил вскинул руки. — Нет. Не трогал. Только проверял лог. Всё.

— Ложь.

— У тебя паранойя.

— Возможно. Но пока она сдерживает катастрофу.

Молчание. Секвенсор начал гудеть ровнее. Свет внутри машины пульсировал как сердце.

Ассистент сказал.

— Давление внутри камеры стабилизировано. Температура тоже. Контуры чистые. Все модули активны.

— Да, — коротко подтвердил второй. — Мы на старте.

Демьян смотрел на панель. Её свет отражался в визоре. Его рука уже зависла над кнопкой.

— Всё, давай, — сказал Михаил. — Или ты передумаешь в последний момент, как всегда?

— Если бы я передумал, я бы вышел отсюда.

— А ты не выйдешь. Никто не выйдет. Мы уже в системе. Всё пишется. Камеры, звук, лог. Назад дороги нет.

— Ты думаешь, мне важна дорога?

— Думаю, тебе важно, чтобы твоё имя осталось не в списке "перепутал вход и выход". Всё. Жми. Это история. Вот прямо сейчас.

Ассистент справа тихо спросил.

— Подтверждать готовность?

— Подтверждай, — сказал Михаил.

— Подтверждаю, — один.

— Подтверждаю, — второй.

— Демьян? — Михаил обернулся. — Ты с нами или нет?

Он не ответил сразу.

Он смотрел на интерфейс. На строку, где медленно мигала надпись: "Готов к инициализации. Ожидание команды".

Впервые за всё утро — он сделал вдох полной грудью. Внутри шлема стало жарко.

Он проговорил вслух, будто не им самим, а кому-то другому — за стеклом, на другом конце канала или в другой эпохе.

— Вирус не врёт. Посмотрим, врёт ли машина.

И нажал кнопку.

Всплеск света залил лабораторию. Голубое сияние, резкое, как разряд сварочного дуга, на секунду ослепило всех. Секвенсор завибрировал так, что дрожали даже кабели под полом. Панели мигнули — пошла выгрузка. Голограммы замерцали, как помехи в старом телевизоре.

Ассистенты отступили. Кто-то не удержался — перекрестился. Демьян услышал через интерком, как один из них прошептал.

— Господи…

— Всё, — сказал Михаил, не отводя глаз от экрана. — Пошло. Смотри. Смотри, как красиво.

Голографическая модель вируса начала вращаться. Один за другим включались каналы, загружая мутационные ряды. Машина гудела уже неравномерно, пульсируя. Панель вывела предупреждение:

ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ. ИЗМЕНЕНИЕ ПОЛЯ ВРЕМЕННОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ.

— Что это? — спросил ассистент. — Это… баг?

— Нет, — Демьян смотрел на это и не моргал. — Это не баг.

— То есть… это работает?

Михаил повернулся. Его голос был почти хриплым:

— Это больше, чем работает.

И в этот момент пол под ногами дрогнул. Тихо, еле уловимо, но точно — будто внутри секвенсора что-то сдвинулось не по плану.

Система вывела вторую строку:

ОБНАРУЖЕНО ВНЕШНЕЕ ПОЛЕ. НЕСООТВЕТСТВИЕ ВРЕМЕННОЙ СЕТКИ.

— Демьян… — тихо сказал один из ассистентов. — Вы это видите?

Он кивнул. Он видел.

И он уже знал: теперь — ничего остановить нельзя.

Глава 5: Разрыв

Вспышка — ослепительная, мгновенная, с силой удара, будто по глазам полоснуло лезвием. В ту же секунду лабораторию захлестнул вой: рваный, невыносимо высокий, будто секвенсор вдруг начал захлёбываться собственной энергией, выл, как раненое животное, срываясь на визг и гул одновременно. Все экраны дёрнулись, на миг погасли, потом вспыхнули — выдав искажённые, разломанные полосы данных, словно кто-то потянул за провод.

Первым закричал ассистент — его голос вырвался резким, отчаянным:

— Что происходит?! Что это за звук?!

Слова прорывались сквозь интерком, дробились, ломались, будто кто-то крутил ручку на старом радиоприёмнике.

Демьян резко ударил по панели ладонью, раздался сухой хлопок — даже сквозь перчатки чувствовался металл.

— Система! Ответь! Диагностику на экран!

Панель дёрнулась, мигнула, будто раздумывала, и выдала одну единственную строку, красную, злую: ОШИБКА СИНХРОНИЗАЦИИ.

В этот момент Михаил стоял рядом, не двигаясь, слишком спокойно. Неестественно. Вокруг всё вибрировало, трещало, пищало — а он, словно в вате, без единого лишнего движения, с лицом, на котором не отражалось ни страха, ни удивления.

— Это перегрузка, — проговорил Михаил ровно, почти отстранённо, будто зачитывал инструкцию. — Она бывает. Не паникуйте заранее.

— Заткнись! — Демьян повернулся к нему резко, в голосе — срыв, почти страх. — Ты слышишь?! Это не перегрузка, это… это вообще не протокол, понял?!

Ассистент №2, высокий, с лицом белым как халат, обеими руками вцепился в край стола — пальцы дрожали, ногти врезались в пластик.

— Доктор… шлюз… он… он сам открылся! — запинался, задыхался, голос сорвался. — Он сам открылся и закрылся! Пять раз! Я видел, клянусь!

Другой ассистент перекрыл его, повысив голос:

— Камеры! Посмотрите на камеры! Они крутятся… сами! Они никогда так не двигаются!

В этот момент секвенсор выдал второй вой — низкий, долгий, в нём чувствовалось что-то хрупкое, что-то вот-вот сломается. Звук был похож на стон огромной машины, внутри которой кто-то что-то выдирал с корнем.

Панели вдоль стен вспыхнули, начали мигать вразнобой, как гирлянды на ёлке, хаотично — с разной скоростью, разной яркостью. Свет в лаборатории начал дергаться, тени плясали по полу, по лицам, по стеклянным перегородкам, как в фильме ужасов, где сценарий внезапно сходит с колеи.

— Отключить питание, — голос Демьяна был твёрдым, режущим. — Немедленно. Я сказал — отключить полностью!

Ассистент резко метнулся к терминалу аварийного управления, с хрустом в пальцах вбил код. На миг его лицо осветил багровый свет, потом он отшатнулся, будто обжёгся.

— Он… не принимает команды! Всё красное! Всё мигает!

— Попробуй резерв, — не отпускал Демьян, уже через зубы. — Нижняя панель. Доступ к контуру!

— Пробовал! — ассистент уже почти кричал, голос срывался. — Оно… оно само включается! Я выключаю — оно тут же обратно! Само! Я только кнопку отпустил — всё заново!

В этот момент под потолком завыла сирена биобезопасности — гулкая, металлическая, режущая слух, будто кто-то с силой раздирал стальные трубы. Красный свет рванулся по лампам, мигнул, отразился в стеклянных перегородках.

Михаил шагнул вперёд, вплотную к панели секвенсора. Склонился над экраном, не оборачиваясь на остальных, движения — медленные, как под водой. Его лицо отражалось в стекле: пустое, холодное, чужое.

— Интересно… смотри, что оно делает с моделью.

— Сейчас не время для "интересно", — рявкнул Демьян, резко обернувшись.

— Да погоди ты! Глянь. Видишь? Мутационный ряд не просто апдейтится. Он… он перестраивает сам себя.

Ассистент выкрикнул с отчаянием:

— Это невозможно! Это просто визуализация! Она не может… она не должна!

— Может, — Михаил ответил холодно, почти буднично. — Если дать ей доступ к временной сетке.

Демьян повернулся к нему всем корпусом:

— Ты знал.

— Я подозревал, — голос у Михаила был ровный, но уголки рта под визором дрогнули, мелькнула странная, нервная улыбка.

— Ты знал, что он будет лезть в сетку! Знал, что попробует переписать время моделей!

Михаил молчал, не отводя взгляда от экрана. Улыбка исчезла так же быстро, как появилась, и по лицу скользнула тень.

В этот момент пол под ногами содрогнулся — не обычная вибрация, а ощущение, будто что-то внутри секвенсора резко и неестественно расширилось, сместило центр тяжести всего помещения.

Ассистент №1 взвизгнул, хватаясь за край стола.

— Господи… смотрите, он нагревается! Посмотрите на датчики температуры!

На мониторе цифры поползли вверх — 41°C… 44°C… 47°C…

— Не может быть! — Демьян резко ткнул пальцем в панель, словно мог пробить экран. — Там вакуумный контур, он герметичен! Откуда вообще перегрев?!

Сирена изменила тон — больше не ровный вой, а резкие, короткие импульсы, от которых заложило уши. Вспыхнула новая строка прямо по центру экрана:

Воздух дрожал, мигали аварийные лампы, красный и белый цвет рвались друг сквозь друга, дробя пространство.

Ассистент №3 — девушка в защитном костюме — срывающимся движением бросилась к шлюзу, ладонью ударила по панели.

— Я хочу выйти! Откройтесь! Откройтесь! — в голосе слышался страх, почти истерика, ладонь снова и снова стучала по стеклу шлюза.

Дверь не сдвинулась. Панель мигала красным, система игнорировала команды, вся их лабораторная вселенная будто сжалась в этом наглухо запертой коробке.

— Мы заблокированы, — голос Демьяна едва был слышен на фоне сирены и вибраций. — Петров включил удалённый протокол. Никто отсюда не выйдет до завершения цикла.

— Какого… какого цикла?! — ассистент №2 с размаху ударил кулаком по стеклу шлюза, пальцы в перчатке побелели. — Там температура! Там сбой! Мы сгорим, слышите?! Мы сгорим здесь!

Михаил резко повернулся к Демьяну, лицо мраморное:

— Запусти принудительное охлаждение. Через верхние контуры, быстро!

— Они не подключены к квантовой матрице, — выдохнул Демьян. — Они даже не понимают, что происходит.

— Значит, заставь их понять. Это твоя машина, Ларин!

— Это наша машина, — сквозь зубы. — Ты влез в код. Признайся, Михаил. Ты менял параметры до запуска.

— Я только корректировал алгоритм. Чуть-чуть, чтобы ускорить фазу синхронизации. Это не то, о чём ты думаешь.

— Ты идиот.

— Я учёный.

— Ты психопат!

В этот момент секвенсор снова завибрировал — теперь так сильно, что по потолку разошлись мелкие трещины, пластик над головой потрескивал. Из вентиляции вырвался поток горячего воздуха, хватило одного вдоха, чтобы почувствовать, как обжигает даже сквозь защиту костюма.

Ассистенты бросились под столы, кто-то упал на колени, кто-то вцепился в стеллаж, перекрывая друг друга криками.

— Выключите! Выключите его, пожалуйста! Сделайте что-нибудь! Доктор Ларин! Пожалуйста!

Михаил перекрыл все голоса, шагнув вперёд — резким, уверенным движением.

— Мы заблокированы, — голос Демьяна едва был слышен на фоне сирены и вибраций. — Петров включил удалённый протокол. Никто отсюда не выйдет до завершения цикла.

— Какого… какого цикла?! — ассистент №2 с размаху ударил кулаком по стеклу шлюза, пальцы в перчатке побелели. — Там температура! Там сбой! Мы сгорим, слышите?! Мы сгорим здесь!

Михаил резко повернулся к Демьяну, лицо мраморное:

— Запусти принудительное охлаждение. Через верхние контуры, быстро!

— Они не подключены к квантовой матрице, — выдохнул Демьян. — Они даже не понимают, что происходит.

— Значит, заставь их понять. Это твоя машина, Ларин!

— Это наша машина, — сквозь зубы. — Ты влез в код. Признайся, Михаил. Ты менял параметры до запуска.

— Я только корректировал алгоритм. Чуть-чуть, чтобы ускорить фазу синхронизации. Это не то, о чём ты думаешь.

— Ты идиот.

— Я учёный.

— Ты психопат!

В этот момент секвенсор снова завибрировал — теперь так сильно, что по потолку разошлись мелкие трещины, пластик над головой потрескивал. Из вентиляции вырвался поток горячего воздуха, хватило одного вдоха, чтобы почувствовать, как обжигает даже сквозь защиту костюма.

Ассистенты бросились под столы, кто-то упал на колени, кто-то вцепился в стеллаж, перекрывая друг друга криками:

— Выключите! Выключите его, пожалуйста! Сделайте что-нибудь! Доктор Ларин! Пожалуйста!

Михаил перекрыл все голоса, шагнув вперёд — резким, уверенным движением.

— НЕ ТРОГАЙ! — Михаил резко перехватил руку Демьяна, едва тот дотянулся до аварийной панели. Хватка была цепкая, почти болезненная. — Если оборвёшь цикл сейчас — мы не просто убьём машину. Мы уничтожим все данные, слышишь? Весь массив, до последнего байта. Вся работа — в мусор, всё!

— Так мы спасём людей! — Демьян попытался выдернуть руку, но Михаил держал крепко.

— Мы спасём кучу никчёмных ассистентов, но разрушим будущее! — голос был хриплый, но железный, глаза блестели. — Ты понимаешь, что это шанс, который бывает раз…

В этот момент секвенсор взвыл снова — долгий, глухой, с нарастающей частотой, от которой дрожали стёкла. Внутри него свет стал почти ослепительно белым, словно внутри сжигалось всё, до самой последней молекулы.

Ассистент №1 вскрикнул, указывая на центральный экран.

— Темпоральная сетка… смотрите! На экране!

Голографическая проекция над пультом вдруг исказилась: модель вируса вытянулась вперёд, ломая прежнюю симметрию, как будто неведомая сила тянула её наружу, из самой сердцевины машины. Линии мутаций начинали пульсировать, плавиться и тут же вновь собираться — движения были живые, тревожные, слишком органичные для простой визуализации.

— Это невозможно… — выдохнул Демьян, делая шаг вперёд, не отрывая глаз от проекции.

Он замер, сердце колотилось в висках.

А Михаил стоял у левой панели. Её экран был выключен, но его пальцы двигались быстро, чётко, словно он работал по невидимому плану. Не наугад — точно, спокойно, как будто заранее знал, какие именно команды должны быть введены.

— Что ты… — голос Демьяна сорвался, перешёл почти на крик. — Ты что делаешь?!

— Подтверждаю цикл, — отозвался Михаил без единого колебания. — Подтверждаю и перенаправляю. Второй уровень. Без отката.

— Ты с ума сошёл?! Там аномалии, слышишь?! Ты отключаешь защиту, ты… — слова застряли в горле, он видел, как под пальцами Михаила на панели вспыхнуло алое предупреждение: RESERVE SHIELD DISABLED.

Ассистент №2 буквально завизжал.

— Что?! Что он сделал?! Кто дал ему доступ?!

— Назад! — рявкнул Демьян и бросился к панели, отталкивая ассистентов. — Убери руки. Сейчас же!

Михаил развернулся к нему. Улыбка под визором была медленной, чужой, почти ленивой.

— Ты не понимаешь. Всё равно не понимаешь.

— Что я не понимаю, а?! Что?! Что ты псих?! Что ты решил угробить всех здесь?!

— Я решил закончить то, что ты начал. Ты запустил цикл, Демьян. Я просто… не дал тебе свернуть.

— Это саботаж. Это… это статья, чёрт тебя побери! Это убийство, если мы сгорим здесь!

— Никто не сгорит.

— Ты это знаешь откуда?! С потолка?!

— Из расчётов, — Михаил говорил так, будто зачитывал погоду на завтра. — Мы держим стабилизацию. Пять минут, и всё встанет.

Ассистент №3 закричала, голос сорвался на визг.

— Встанет?! — голос ассистентки дрожал, сорвался на хрип. — У нас перегрев, у нас вентиляция умерла, у нас двери заблокированы! Ты вообще видел температуру в шлюзовой зоне?!

— Я вижу, — коротко бросил Михаил, не оборачиваясь. — Но я также вижу, что симуляция работает. Впервые.

Демьян схватил его за плечо, дернул с силой:

— Ты её открыл. Ты дал ей прямой доступ, понял? Квантовый цикл не завершён — ты не изолировал симуляцию! Ты пустил её в сеть, ты вообще понимаешь?!

Михаил сбросил его руку резким движением.

— Потому что замкнутая сеть ничего не даёт. Мы же видели это месяцами, Демьян! Замкнутая сеть — это тюрьма. А я… я открыл дверь.

— Ты идиот, — выдохнул Демьян, почти без воздуха. — Полный, грёбаный идиот.

— Нет, — Михаил усмехнулся коротко, — просто у меня есть яйца. В отличие от тебя.

Ассистенты застыли на месте, не зная, куда смотреть, у кого просить помощи. Вдоль стен вновь послышался глухой стук — кто-то бил кулаком по двери, в голосе отчаяние:

— Нас тут заперли! — из дальней зоны кричали в панике. — Тут нет связи, нет вентиляции! Кто-нибудь, отзовитесь, пожалуйста!

Сирена изменила ритм: теперь это был не ровный вой, а прерывистые удары, будто пульс, бьющий в висках.

На экранах замигала новая строка:

— Это что? — выдохнул Демьян, в голосе растерянность и ярость пополам.

— Это значит, — спокойно ответил Михаил, не оборачиваясь, — что она учится. В реальном времени.

— Ты не имел права! — Демьян резко шагнул вперёд, схватил Михаила за ворот защитного костюма, потянул на себя. — Ты не имел права! Мы договаривались — только в песочнице! Без доступа к системам безопасности!

— Ты хотел защиту. А я — результат.

— Результат?! — Демьян встряхнул его так, что визор заскрипел. — Посмотри вокруг, ублюдок! Это твой результат!

В этот момент в секвенсоре что-то щёлкнуло — коротко, глухо, с вибрацией, которую почувствовали ступнями. Свет над головами мигнул, затем все экраны одновременно вспыхнули белым, погасли до чёрного, снова белым — и на секунду повисла абсолютная пустота, как если бы всё электричество в мире вырвали одним движением.

Ни звука, ни гудения, ни привычного фонового шума — только тишина, тяжёлая, непривычная.

— Что… — прошептал кто-то из ассистентов. — Что это было?

Демьян отпустил Михаила, едва не сбив его с ног, бросился к главной панели, ладони скользили по поверхности, пока не включился аварийный резерв.

— Она… она ушла в автозамыкание… — голос Демьяна дрожал, пальцы сами находили клавиши, но интерфейс не слушался. — Это не протокол. Это не наш код.

Михаил подошёл ближе. Лицо за стеклом защитного шлема было каменным, взгляд отрешённый, почти остекленевший. Он просто смотрел — ни слова, ни попытки вмешаться.

На главном экране, медленно, с такой тягучестью, что хотелось закричать, проступила новая строка. Белые символы печатались по буквам, как в старом фильме ужасов, по чёрному фону:

Демьян отшатнулся, как от пощёчины. Пальцы дрожали, дыхание стало прерывистым, в горле будто что-то застряло. По спине прокатилась ледяная волна — тишина теперь казалась давящей, абсолютной, такой, в какой даже мысли звучат слишком громко.

— Это… это её ответ? — голос у Демьяна осип, он смотрел на экран, будто ждал, что сейчас появится продолжение, оправдание, хоть что-то человеческое.

Михаил едва заметно усмехнулся, склонил голову, губы дёрнулись:

— Ну, видимо, она поняла, что ты не хотел говорить.

— Ты псих, — выдохнул Демьян, даже не глядя на него.

— Ты скучный, — прозвучало в ответ, как плевок, лениво, почти весело.

— Ты нас всех угробишь.

— Возможно, — Михаил пожал плечами, — но зато я буду первым, кто это увидел.

Пол снова дрогнул, теперь уже ощутимо, лампы над головой ослепили вспышкой такой силы, что один из ассистентов закрыл голову руками, упал на колени, пытаясь спрятаться от света.

На экране вирусная модель вывернулась наружу — линии расползались, как будто нечто невидимое вырывалось из-под стекла, искало выход, искало слабое место.

В этот момент Демьян понял — на уровне, где нет логики, только примитивная, ледяная интуиция:

Он остался здесь один.

Ассистенты по-прежнему были в зале, но лица их — если это вообще были лица — начинали расплываться в воздухе, как мутные отражения под водой. Один вроде бы побежал к двери — но не двигался, словно застрял в вязком пространстве. Другой раскрыл рот для крика — а звук сорвался раньше, чем губы успели двинуться, и вместо крика осталась только пауза, изломанная, неестественная. Кто-то упал на колени, кто-то дёрнулся в сторону выхода, но все движения были разорваны, как кадры смазанной пленки: свет опережал звук, всё происходило с провалами и сбоями, время не слушалось привычных законов.

— Кто… кто-нибудь, слышит?! — Демьян попытался перекричать вой, но шум теперь будто исходил от самих стен, наполняя пространство вибрацией, которой нельзя было ни осознать, ни остановить. — Вы… вы… Блок А! Ответьте! Срочно!

Ответа не последовало. Только эхо, искажённое, длинное, растянутое, будто кто-то пытался повторить его голос, но не совсем понимал, как это делается. В каждом звуке слышалась пустота, и эта пустота вдруг стала страшнее любого крика.

Он резко повернулся к Михаилу. Тот стоял всё там же, но теперь казалось — ближе, и выше, тень от шлема легла на лицо, вытянула черты.

— Это ты, — голос у Демьяна сорвался. — Это… ты сделал это.

— Я? — Михаил усмехнулся, и в голосе слышалось странное эхо, будто говорил не один человек, а сразу несколько, наложенных друг на друга. — Да ты сам всё сделал. Я только… позволил.

— Ты… ты не понимаешь, что натворил! — Демьян отступил, почти нащупывая панель сзади. — Сетка не держит! Всё плывёт, у нас… у нас сдвиг какой-то!

— А ты думал, — Михаил шагнул ближе, тень скользнула по полу, — что машина покажет тебе график? Чёткий, спокойный, прогнозируемый? Это время, Ларин. Оно не линейно. Никогда не было.

— Мы не готовили машину к этому! — Демьян отчаянно искал опору в панике. — Секвенсор должен был быть изолирован! Без доступа к ядру, без прямого сигнала, без…

Он осёкся. Экран рядом с ним дрогнул, и вдруг показал улицу. Старую. Словно затерянную в семидесятых — люди идут медленно, лица их размыты, одеты в пальто, некоторые держатся за сумки, но выражения лиц не видно. Затем вспышка, картинка сменяется: госпиталь, белые стены, кто-то сжимает ампулу между пальцами. Всего секунда — и всё исчезает, словно кто-то выдернул плёнку из проектора, оставив только остаточный свет.

— Это из архива? — голос у Демьяна дрожал, он не мог отвести глаз от экрана. — Михаил, скажи, это архивные кадры, да?

— Нет, — ответил Михаил, ни на секунду не колеблясь.

— Что значит "нет"?!

— Это не архив. Это прямой поток.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что мы в центре. Всё остальное — за стенками камеры. Наслаждайся. Ты первый в мире, кто видит это.

— Я не хочу это видеть!

— Поздно.

В этот момент стекло рядом с секвенсором начало трескаться — медленно, со странной вязкостью, как будто время само тормозило этот процесс. Треск пошёл с задержкой, звук догонял изображение, резонируя в груди. По полу, как по глади воды, вдруг пошла волна — тонкая, размытая, волоча за собой отблеск света и расплываясь по белому покрытию.

Ассистент №1, который стоял у барокамеры, внезапно рухнул, будто подрезанный невидимой нитью. Его тело застыло в странной позе — лицо вытянуто в крике, но звук так и не вырвался, а потом черты стали таять, растворяться, исчезая в общем мареве, словно от него осталась только память о движении.

— Боже… Боже… — Демьян вжал спину в стену, пальцы цеплялись за край панели. — Убери это. Откати! Мы можем всё откатить, слышишь?!

— Неа, — Михаил даже не взглянул на него. — Она уже вне контроля. Она адаптировалась.

— Кто «она»?! — Демьян почти кричал, ощущая, как подступает паника.

— Система. Вирус. Секвенсор. Всё вместе. Время, Дёма. Время теперь с нами. И против нас.

Демьян бросился к панели. Пальцы дрожали, каждое движение давалось с трудом — но сенсор не реагировал, инструменты на экране плавали, будто их затянуло в вязкое марево, все линии расползались. Он с силой ударил по стеклу кулаком.

— Командный протокол! Где он?! Ты его стёр?!

— Я его отдал.

— Кому?!

— Системе.

— Ты… ты с ума сошёл. Полностью.

— Ну, теперь уж точно, — Михаил улыбнулся, и в улыбке была жуткая спокойная обречённость. — Но, знаешь… Это, наверное, был единственный честный выбор в моей жизни.

Экран над секвенсором вдруг вспыхнул, резанул белым светом. Пошли лица — быстро, одно за другим, незнакомые, с чужих эпох: кто-то в старинном мундире, кто-то в лабораторном халате, девочка с книгой в руках, мужчина в чёрно-белой форме, искажённой, будто на размытой фотографии. Эпохи сменялись, лица растворялись друг в друге, времени больше не существовало как границы.

— Они… они все настоящие? — голос был сдавлен, у самого уха, будто звук запутался в шлеме.

— Не знаю, — Михаил стоял в той же позе, как статуя. — Может, да. Может, уже нет.

— Это сдвиг… полный сдвиг, — Демьян не узнавал свой голос. Всё, что происходило вокруг, казалось неправильным, зыбким, как на грани сна и бреда.

— Ты просил прорыв, — отозвался Михаил. — Вот он. Насколько тебе хватит — не знаю. Но ты в нём, Демьян.

— Я просил модель. Я просил понять мутации. Я не…

— Ты просил ответ, — перебил Михаил. — А ответ — не всегда то, что ты хочешь.

Панели погасли. Пространство стало белым, ослепительно пустым. Лаборатория будто вывернулась наизнанку, исчезли все детали, все тени, остался только воздух, сжавшийся до предела.

И тогда время остановилось.

Не сразу. Сначала исчезло дыхание — будто кто-то нажал паузу на пульте, и воздух замёрз. Потом исчез звук: сирена вытянулась в одну длинную, тонкую линию и погасла. Свет мигнул — и всё залилось абсолютно белым, без бликов, без теней, без деталей. Панелей больше не было, линии стен расползлись, пространство исчезло как понятие.

— Где… ты это видишь?! — голос дрожал, срывался на шёпот, будто пробивался через слой воды. — Михаил, что происходит?!

— Всё. Всё происходит. Всё сразу.

— Это не ответ! — Демьян рванулся вперёд, но пол исчез. — Это не… Это не должно так быть! Это не модель! Это…

— Это уже не модель, — спокойно откликнулся Михаил, размытый, сливался с белым. — Это поле. Поток. Живой. Мы пробили её, границу. Всё пошло наружу. И внутрь тоже.

— Ты… ты хотел это с самого начала.

— Да. Хотел.

— Почему?! Объясни мне, почему?!

— Потому что нам лгали. Всегда. Потому что они хотели смоделировать, но не проверить. А теперь у нас есть шанс.

— Шанс что?! Погибнуть тут нахрен вместе с тобой?!

— Понять. Понять, откуда это всё. Как это работает. Почему вирус знает, что будет дальше. Почему мутации идут не линейно. Почему он… опережает.

— Ничего он не знает! Это статистика! Это иллюзия предсказуемости! А ты что сделал? Ты открыл машину! Без протокола, без фильтра! Отключил защиту!

— Она не нужна. Она тормоз. Мы бы так и остались в пределах диаграммы. А теперь мы вышли за неё.

— Мы умерли, идиот! Мы не вышли — мы провалились! Ты… ты…

Он осёкся. Воздух стал густым, почти липким, движения — замедленными. Внутри визора скопилась влага. Кругом только белый — не свет, не туман, а просто наполнение, лишённое цвета и формы.

Ассистент №2, стоявший у дверей, тянул руку — и рука не двигалась, или двигалась, но не так, как должна. Всё теряло привычный смысл.

Демьян развернулся. Михаил стоял посреди белого, размыт, как призрак, но улыбался.

— Всё, что я знал… — проговорил Демьян, уже не уверен, слышит ли его кто-то, — всё ложь. Контроля нет. Его никогда не было. Мы просто ткнули в шторм палкой и думали, что управляем.

Голос застрял в горле, будто его обожгло.

— Вирус не врёт… — выдохнул он. — Мы сами врём. Себе. Всегда врали.

Он попытался сделать шаг — ноги не слушались.

— Михаил… — совсем тихо, почти сдавленно. — Я… я не чувствую…

— Знаю.

— Уходи.

— Уже поздно.

Демьян снова попытался дотянуться до панели, но она плавала перед глазами, как мираж. Пальцы ткнулись в пустоту — ноль реакции, всё дрожало, всё тянулось, как в густой воде.

Он потерял равновесие.

— П… перезагрузите систему… вручную… резерв…

Мир качнулся.

Последнее, что он увидел — как фигура Михаила размывается, исчезая в белом, не растворяясь, а словно сливаясь с этим пространством, как звук в тишине.

— Дёма?

Голос — женский, тонкий, почти невесомый, прокатился по пустому пространству. Не мог быть здесь, не мог звучать в этих стенах — значит, это память, последняя отголосок реальности, который удерживает сознание на краю.

Свет мигнул, будто кто-то хлопнул выключателем за гранью белого.

Пол внезапно исчез — не провалился, не сдвинулся, а просто ушёл, растворился, оставив пустоту, где нет ни опоры, ни падения.

Тишина накрыла всё, как покрывало, мягко и неотвратимо. Никаких звуков, никаких движений. Только белый — абсолютный, бескрайний, чужой. В этой тишине даже собственные мысли казались чужими, как будто их кто-то слушал издалека.

Абсолютно.

Глава 6: Пробуждение под стеклом

Тьма.

Он очнулся не сразу. Сознание всплывало, как пузырь воздуха в маслянистой толще — медленно, вязко, с задержкой, как будто память и ощущения склеились между собой. Всё ещё не двигаясь, он не стал открывать глаза: бесполезно. Тьма не за веками, не снаружи — она гнездится внутри, заполняет всё до краёв. Давит изнутри, разрастается в зрачках, забивается в нос, будто глухая глина, вязкая, липкая. Пульсация этой тьмы чувствуется под кожей — как живая ткань, что извивается и дышит.

Он слышит тяжёлое дыхание, кажется, своё. Воздух неподвижный, плотный, словно набитый вату, отдаёт кислятиной. Лежалый, затхлый запах, будто отсыревший тюфяк, годами прятавшийся в подвале, смешивался с чем-то едким, узнаваемым — хлорка, причём перекисленная, будто ею пытались заглушить что-то другое, более опасное. Запах этот — больничный, но не стерильный, а мутный, старый, в котором поселилась плесень и усталость.

В висках — не боль, не звон, а монотонное гудение. Оно идёт фоном, как бы напоминая работу далёкого трансформатора. Иногда кажется — это гудит собственное сердце, запускаясь после долгой паузы.

Он попытался вдохнуть поглубже. Горло тут же сжало, будто в нём провели сухим ножом. Кожу на губах стянуло, пересохшие трещины отозвались жжением. Хриплый выдох вырвался наружу и тут же, будто от стенки рядом, вернулся обратно, напугав неожиданной близостью — здесь кто-то или что-то есть, кроме него самого.

— Эй… — хрип сорвался с губ, больше похожий на шорох, чем на слово.

«Где ты? Где ты, чёрт возьми?», — мысли метались, обжигали изнутри, но язык во рту был сухой, как пергамент.

Он попробовал шевельнуть рукой. Пальцы будто не его, не слушаются — глухо, вяло, как если бы их замуровали в бетон. В ногах — тяжесть, будто их залили цементом. Только плечи отозвались слабым движением, и тут же под спиной что-то заскрипело, нехотя прогнулось: металлическая решётка, тонкая пружина, выдавшая его присутствие.

— Чёрт… — почти беззвучно, только дыхание изменило ритм.

Звук, едва сорвавшись, тут же растворился, исчез, будто стены втянули его в себя, проглотили без остатка. Пустота давила ещё сильнее.

Он напрягся, попытался приподняться, но в тот же миг простонал — что-то внутри будто переломило рёбра, сжало грудную клетку стальными пальцами. Волна боли заставила осесть обратно, вцепиться онемевшими пальцами в ткань под собой. Нащупал простыню — грубая, шершавая, влажная от пота. Ткань неприятно заскрипела под ногтями.

Вдруг — звук. Едва уловимый, как далёкая капля, падающая в воду, или тонкий, осторожный скрип. Он затаил дыхание, вслушался. Звук повторился, потом ещё раз — то ли с той стороны решётки, то ли в коридоре.

Он стиснул зубы, чувствуя, как в теле нарастает напряжение.

— Кто здесь? Кто-нибудь… — выдавил он, и даже сам не сразу узнал этот голос: глухой, пустой, будто чужой. От голоса осталось только эхо, растаявшее во влажной тишине.

В ту же секунду — шаги. Несколько, не спеша, каждый слышен отчётливо, будто ботинки царапают по камню или по линолеуму, что давно не мыли. Шаги не подходили ближе, просто застыли где-то рядом. Потом опять глухо — пауза, как будто кто-то за дверью задержал дыхание вместе с ним.

Он замер, мышцы натянулись, будто сейчас в них вонзится ток.

— Алло! Я… я не знаю, где я! — попытался крикнуть, но в горле пересохло, каждое слово с трудом вырывалось наружу. Кашель сжал его, обожгло хрипом, и он опять стих. Ощущение тьмы стало почти физическим: она вползала под кожу, липла к телу, сливалась с дыханием, отдавала сыростью, холодом. Казалось, комната дышит вместе с ним, воздух становится теснее с каждым вздохом.

Снова шаг. Один, осторожный, как будто кто-то неуверенно переставил ногу, потом второй. Щелчок — короткий, сухой, будто ногтем по металлу. Через мгновение появилась полоска тусклого, болезненно-жёлтого света — будто где-то приоткрыли щель. Не электричество, не лампа: просто разрез в двери, в который лениво просачивается свет. Всё вокруг приобрело контуры — размытые, страшно чужие.

И вдруг — голос, хриплый, с сипотцой, явно взрослый, будто его долго не использовали.

— Ты очнулся. Ну наконец-то.

Голос казался ближе, чем свет, но лица не было видно — только хрип и усталое раздражение, будто человек по ту сторону уже успел устать ждать. Демьян напряг шею, пытался различить хотя бы очертания, но всё было размыто: желтоватая полоска света не давала ни единой подсказки, только вырезала дверь.

— Где я? — спросил он. В голосе всё ещё дрожь, как будто чужое тело говорило за него.

— Внизу.

— Где… это «внизу»?

— В подвале, блядь. Ты думаешь, мы тебе экскурсию устроим? — коротко, с нажимом, чуть тянет слова, будто раздражается всё сильнее.

— Подвал чего?

Повисла пауза. Слышно только, как кто-то тяжело вздохнул, в темноте заскрипело железо или дерево — то ли оперся о дверь, то ли потер ладонью по косяку.

— Ты серьёзно не помнишь?

— Я… — начал он, но горло опять пересохло, и слова упёрлись в комок.

Он сглотнул, чувствуя, как по шее стекает капля пота, оставляя липкий след.

— Последнее… я был в лаборатории. Секвенсор… вспышка. Потом — ничего, — слова с трудом пробивались сквозь пересохшее горло, каждое казалось отдельно вырванным из себя.

— Ларин, да? — голос за дверью стал чётче, будто собеседник приблизился вплотную к щели.

Он вздрогнул всем телом, будто холодом пробрало.

— Ты знаешь, кто я?

— У тебя на одежде бейдж был. Ну, почти расплавился, но имя видно, — в голосе скользнула усмешка. — Не герой ты в кино, чтоб память потерять до конца.

— Кто ты?

— Неважно. Сейчас ты не на допросе. Сейчас ты просто — тело. Слабое, обезвоженное, почти отключенное. Я тебя вытащил. Тебе повезло. Остальные…

Голос обрывается резко, как будто в горле застряло продолжение. Демьян крепко зажал виски ладонями, пальцы скользнули по липкой коже, пытаясь унять головную боль.

— Остальные что?

— Потом. Встанешь — расскажем, — в ответ тишина, только за дверью слышен шумный выдох.

— Я не могу встать, — сказал он, почти со злостью, но и в голосе безысходность.

— Не удивлён. Ты валялся без сознания почти сутки.

— Какого… сутки?! — хрип оборвался на полуслове, он попытался понять, где день, где ночь, но только тьма гудела в висках.

— Может, и больше. Тут часы не в моде. Да и света почти нет. Мы на генераторе. Экономим, — слова короткие, отчеканенные, как будто объясняют прописные истины.

— Как ты меня нашёл?

— Это долгая история. Думал, ты мёртв. Но ты дышал. Громко, кстати. Это и спасло. Остальные молчали.

— Кто — «остальные»?! — голос стал резче, в нём появилось напряжение, как будто оно заразило даже стены.

Вместо ответа — тишина. Пауза, в которой слышно только, как что‑то шуршит за дверью. Потом — шаги. Медленные, тяжёлые, каждый будто впечатывался в пол. Кто‑то подошёл ближе, и жёлтая полоска света расширилась. Теперь видна была часть стены: серая, вся в трещинах, местами облезшая, как промокший картон. Бетон. По нему тянулась ржавая труба, на которой висели засохшие потёки. Внизу под ней стояло жестяное ведро — капли падали с ровными интервалами, металлическим звоном разрезая тишину.

Лицо появилось в щели резко, будто наблюдатель всё это время стоял рядом и только теперь решил показаться. Лицо грубое, с тёмной щетиной, с морщинами, впившимися в лоб и в уголки глаз. Мужчина лет сорока, широкий в плечах. На нём была форма — не медицинская. Куртка старого фасона, погоны, потёртые швы. По виду — милицейская, но такая, что её можно встретить разве что на старых фотографиях или в музеях. Советская.

— Подожди, — сказал он. — Ты серьёзно не понимаешь, где ты?

— Я сказал — я не… — попытался возразить Демьян.

— Год какой? — перебил мужчина, жёстко и резко. — Ну?

Демьян сглотнул.

— Две тысячи… двадцать пятый.

Мужчина коротко фыркнул — нервно, будто от этого смеха у него самого свело горло. Ни тени радости.

— Поздравляю, товарищ академик. У тебя шок. Полный. Здесь — тысяча девятьсот шестьдесят пятый. Точка.

— Что? — воздух перескочил в груди, будто ему не дали вдохнуть до конца.

— Тише, — мужчина приложил руку к косяку, заслонив часть света. — Не кричи. Тут слышимость хорошая. Стены толстые, но звук гуляет. Особенно от таких, как ты. У тебя голос прямо как у громкоговорителя.

Демьян вцепился пальцами в края металлической койки. Холодный металл впился в ладони, но он почти не чувствовал боли.

— Ты… говоришь неправду.

— Может, и говорю, — мужчина пожал плечами. — Но форму вот эту придумал точно не я. И не я тебя из‑под плит вытаскивал.

Он застыл.

— Ты серьёзно веришь, что я… переместился? — голос дрожал, как будто он сам не слышал себя со стороны.

— Я не «верю». Я вижу. Ты не отсюда. Это уже ясно, — ответил мужчина без намёка на сомнение, смотрел прямо, не моргая, будто знал больше, чем говорил.

— Почему ты так уверен? — Демьян сглотнул, пытаясь не поддаваться панике.

— Потому что ты — с другой стороны. Совсем. Даже не иностранец. Ты с другого времени, — мужчина говорил медленно, будто отсекая лишнее. — У тебя зубы — все с пломбами. Современными, не такими, как тут. Кожа — чистая, без прививочных рубцов, туберкулиновой метки нет. Одежда… Синтетика. Тут такой не купишь, не найдёшь даже на складе. Ни один из местных так не одет.

— Может, я спец…

— Спец — из будущего? — перебил тот, голос стал чуть грубее, с насмешкой.

— …эксперимент? — почти прошептал Демьян.

— Здесь нет никаких экспериментов. Здесь — заброшенная больница, — мужчина провёл рукой по стене, показал на трубу, на облупившуюся штукатурку. — Полуразваленная. Я тут живу. Ну, как — ночую иногда. Времени сейчас — 1965. Место — СССР, Ленинградская область.

Он попытался рассмеяться, выдавить хоть что-то, но в горле пересохло так, что даже дышать стало больно.

— Это невозможно, — слова давались с трудом, будто внутри что‑то сжималось с каждым звуком.

— Не мне тебе объяснять, — голос у мужчины стал глуже, сдержанней. — Ты же вирусолог, правильно?

— Откуда ты… — начал Демьян, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

— Бейдж, — коротко бросил тот. — Уже говорил. И ещё — у тебя в рюкзаке планшет был. Обгоревший, правда, но экран мигал. Один раз. Потом совсем сдох. Я его не трогал, просто глянул.

— Я должен… мне нужно… — начал он, но мысль тут же оборвалась, словно кто‑то выдернул из головы провод. Он попытался приподняться, но грудь пронзила такая боль, что он застонал и обмяк на койке. Рёбра отзывались тупо, не давая вдохнуть нормально.

— Не рыпайся, — спокойно сказал мужчина. — Лёгкое могло зацепить. Или перелом где‑то.

— Мне нужен свет. И вода. И документы. Где мой рюкзак? — голос стал требовательнее, хрипел от жажды и злости.

— Сохранился, — ответил мужчина. — Я не вор, не бойся. Принесу, когда убедишь меня, что ты не псих.

— А ты уверен, что ты не псих? Может, всё наоборот? — Демьян выдавил усмешку, хотя сил почти не было.

Мужчина прищурился, по‑новому глядя сквозь щель. Помолчал, задумался, потом медленно наклонился ближе к двери, будто собирался сказать что‑то совсем другое.

— Ты сказал «секвенсор». Это что вообще? — голос у двери стал недоверчивым, но уже без злости, скорее с осторожностью.

— Устройство. Темпоральное. Оно работает с вирусами и временными слоями. Теория сложная — переход через квантовый разрыв, — Демьян говорил медленно, ловя себя на том, что объясняет на автомате, будто всё ещё читает лекцию студентам.

— Ну вот, хватит, — резко перебил мужчина. — Мне уже ясно, ты точно оттуда. Потому что половину этих слов я не понял, а значит — не псих. У нас тут психи куда проще изъясняются.

— Мне нужно выбраться отсюда. Срочно. Мне нужно… — начал было Демьян, но голос снова осёкся, в голове стучало от жажды и тревоги.

— А мне, — усмехнулся Алексей, — нужны сигареты, горячая вода и гражданство Канады. Но пока что — мы оба сидим в этом подвале.

Демьян замолчал. Остался только его дыхание: частое, сбивчивое, каждый вдох будто вырывался через песок.

— Как тебя зовут? — хрипло спросил он.

— Алексей. Просто Алексей. А ты — Ларин, — сказал мужчина, чуть склоняя голову, словно отмечая это для себя.

— И что теперь? — голос дрожал.

— Теперь — лежи. Отдыхай, — голос стал неожиданно мягче. — Я вернусь через час. Принесу воды. Если не будешь шуметь — покажу тебе улицу.

— Что на улице? — спросил Демьян, с трудом сдерживая себя.

— Всё остальное. Добро пожаловать в шестьдесят пятый, вирусолог. Тут даже аспирина не всегда хватает.

За дверью послышались шаги.

Щель хлопнула, как капкан. Свет исчез, будто кто-то опрокинул ведро с краской — и в комнату вновь потекла плотная тьма, сгустившаяся у самых ресниц. Остался только шум собственного дыхания, слишком громкий в этой тесной коробке, и чувство одиночества, которое теперь смешивалось с чем-то новым: чужое имя крутилось в голове, как заноза, и чужая дата. Алексей. 1965. Всё реальнее, всё гуще.

И с этим пришла тяжёлая, душная мысль: «А вдруг это правда?».

Он лежал, не двигаясь, в ожидании чего-то — света, голоса, боли — но всё смешивалось, как муть в воде. Время превратилось в липкую кашу: минуты или час, он не знал. Серые пятна прыгали перед глазами, мысли сбивались, и вдруг — вспышка. Свет резанул по глазам, как раскалённый нож. Он вскинул руку к лицу, зажмурился, пальцы вцепились в простыню так сильно, что ногти впились в ткань. Запах хлорки стал резче, жёстче, будто растворили его в кипятке и вылили на пол.

Он открыл глаза, сначала осторожно, будто боясь увидеть то, что прячется за этим светом.

Лампа под потолком — жёлтая, в мутном стекле, висит на длинном чёрном проводе, качается от слабого сквозняка. Свет вырезает из темноты стены: облезлые, в потёках, краска отслаивается слоями, зелёный поверх серого и рыжего, в трещинах, местами вздутая. Всё это плывёт, как будто на дне аквариума.

Он попробовал двинуться. Простынь под ладонью — грубая, будто наждак. Матрас под спиной — жёсткий, старый, с торчащими пружинами, которые давят в бока. Повернул голову, медленно, с усилием, чувствуя каждый позвонок.

Рядом — стол. Железный, весь в рыжих разводах ржавчины. На столе кучка бумаг, разнокалиберные ручки, чашка с засохшими пятнами по краю, старый градусник в мутной воде. И тазик — эмалированный, с сеткой трещин по боку. На полу от стола пляшет тень, дрожит, будто живая, из-за качающейся лампы.

Окно зашторено. Ткань плотная, коричневая, с размытыми пятнами, будто на ней проступила карта давних протечек. Сквозь неё пробивается мутный дневной свет — серый, усталый, мёртвый.

Он сел. Медленно, осторожно, будто влезал в чужое тело. Спина отозвалась острой болью, грудь тянет, голова кружится, всё вокруг плывёт.

— Осторожно, чёрт, ну! — за спиной резанул голос, мужской, хриплый, с раздражением.

Он дёрнулся, слишком резко, едва не свалился обратно. Кашель вырвался наружу, глухой, рвущий грудную клетку.

— Не дёргайся. Ложись. Ещё уронишь себя — потом что с тобой делать? — голос глухой, но в нём больше усталости, чем злости.

Он повернулся. Перед ним стоял Алексей. Тот самый. Сейчас без куртки — только растянутый серый свитер, рукава закатаны, волосы в беспорядке, будто всю ночь провёл без сна. В руке кружка — с неё поднимается пар, тёплый, едва различимый на фоне холодного света.

— Где это? — спросил он снова, теперь уже не надеясь услышать что-то другое.

— Я ж тебе говорил. Больничка. Санчасть бывшая. Десятая зона, — Алексей кивнул в сторону окна.

— Что за зона?

— Военный городок, закрытый. Сейчас тут почти никого. Я да вахтёр на въезде, — ответил Алексей. Говорил спокойно, будто объяснял это не впервые.

— А ты кто? Санитар? — Демьян смотрел на его руки, пытаясь найти хоть какой-то признак медработника.

Алексей хмыкнул, коротко, с усмешкой:

— Санитар? Ну ты даёшь. Я здесь охраной числился. Давно. Сейчас просто остался. Потому что некуда больше.

— Это точно шестьдесят пятый? — голос у Демьяна стал тоньше, почти срывался.

Алексей поставил кружку на стол. Не отвечал сразу. Посмотрел прямо, не моргая.

— Ты сам как думаешь?

— Не может быть. Это… Это невозможно, — Демьян говорил тихо, но с каждым словом чувствовал, как по спине пробегает холод.

— А лампа качается — это возможно? Бумажки вместо планшетов — возможно? Или то, что у тебя на жопе бинты из марли, а не самозаживающий гель?

Он не знал, что ответить. Пальцы сжались на простыне.

— Я… я не знаю. Может… может, это эксперимент?

— У кого? — Алексей не отпускал взгляд.

— У нас. У центра. Или военные.

— Военные тебя в яму с голыми руками вытаскивать бы не стали, — спокойно сказал Алексей.

— Я должен позвонить. Мне нужен выход в сеть. Любая связь.

— Вот телефон, — Алексей махнул в угол. Там стоял чёрный дисковый аппарат, пыльный, с выцветшим номерным кругом. — Только он не подключён. И вообще — это муляж, для мебели. А если серьёзно, связи тут нет. Радио, если поймаешь, будет "Маяк" да "Радио Москва". Всё.

— У меня был рюкзак, — упрямо повторил Демьян.

— Там тряпки и кусок железа. Я принесу его тебе. Потом, — ответил Алексей, отвернувшись к окну.

— Потом когда? — Демьян попытался поднять голову, снова почувствовал, как всё поплыло.

— Когда ты не будешь валиться при повороте головы, например. — Алексей говорил спокойно, но за этим слышалось, что он уже не раз сталкивался с чем‑то похожим.

Демьян спрятал лицо в ладонях. Плечи ходили ходуном, дыхание сбивалось, как будто всё напряжение последних часов спрессовалось в один момент. Он молчал, не зная, что сказать, а Алексей подошёл ближе, тяжело опёрся рукой о спинку кровати — металл жалобно скрипнул.

— Слушай. Я понимаю, тебе хреново, — голос стал мягче, без привычной резкости. — Но если ты и правда оттуда, из другого времени, надо это принять. Потому что ты уже тут. Не там.

— Почему ты мне веришь? — выдавил Демьян, не поднимая головы.

— А у меня выбора, кажется, нет, — Алексей пожал плечами. — Либо ты сумасшедший, либо ты реально из будущего. Только вот сумасшедшие не оперируют словами вроде «темпоральный секвенсор».

— И что теперь? — спросил Демьян, голос сел.

— Тебя надо прятать. Или... не знаю, объяснять как‑то, — Алексей посмотрел в сторону окна, будто искал поддержки.

— Кому объяснять? — спросил он, не надеясь услышать ответ.

— Вот это уже сложнее, — хмыкнул Алексей. — Здесь начальство. Военные. Если узнают, что в подвале валяется кто‑то с обгоревшим планшетом и зубами, запломбированными лазером — никто не станет разбираться. Только один вопрос зададут: шпион?

— Я не шпион, — резко, почти зло.

— Это им скажи, — Алексей вздохнул.

— Я учёный. У меня степень. Я...

— Да хоть три степени, — перебил Алексей. — Тут это ничего не значит. Другая реальность, другая логика. Бумагу покажешь без печати — выбросят. Скажешь что‑то о будущем — отправят в психушку или на Лубянку. Ты вообще не понимаешь, куда попал.

Демьян сжал кулаки, но промолчал. Чувство беспомощности накатывало, словно волна.

— Ты ж хотел рюкзак, — Алексей шагнул к двери. — Сейчас принесу. Только учти: если там что‑то осталось, не трогай при мне. Мне всё это... — он запнулся.

— Ты боишься? — Демьян попытался поймать его взгляд.

— Я не дурак, — Алексей коротко хмыкнул, не оборачиваясь.

Он вышел, дверь заскрипела — длинно, визгливо, будто кто-то царапал железом по стеклу, потом захлопнулась, оставив за собой глухой хлопок.

Демьян остался один.

Он уставился в потолок. Лампа продолжала качаться на длинном проводе, роняя на стены дрожащие пятна света.

«Если это шестьдесят пятый, то... как такое вообще возможно?».

Пальцы вцепились в простыню — ткань шершавая, как старая верёвка.

«Если это шестьдесят пятый — значит, всё. Нет дороги назад. Никого рядом. Ничего не осталось. Я здесь один».

Он медленно опустился на подушку, зарываясь лицом в чужой, пропахший лекарствами и пылью наволочке. В нос бил запах хлорки, голова гудела, будто в ней застрял старый трансформатор. За дверью слышались шаги — то ближе, то дальше, иногда замирали, чтобы снова зашаркать по бетонному полу. Скрип — не то тележка, не то старая дверь в другом конце коридора. Всё стихало, только лампа над головой моталась из стороны в сторону, вычерчивая на потолке мутные круги, как метроном, медленно отмеряющий чужое время.

Он не мог заснуть. Лежал, глядя в потолок, чувствуя, как каждая секунда растягивается. Сквозняк, едва уловимый, поддувал от двери, заставляя его вздрагивать. Шаги за стеной — кто-то передвигал тележку, что-то искал или просто ждал. Потом — затишье. Скрип снова.

Дверь открылась резко, на этот раз металлическим щелчком. Из коридора хлынул поток тусклого, грязного света, растёкся по полу, коснулся края кровати, задел лицо. Он зажмурился, прикрыл глаза рукой.

В комнату вошёл кто-то ещё. Движения быстрые, без суеты. Дверь захлопнулась — и снова комната погрузилась в полумрак.

Он открыл глаза.

Перед ним стояла женщина в выцветшем халате. Возраст определить сложно: лет тридцать, может сорок. Лицо усталое, кожа сероватая, под глазами глубокие тени, волосы стянуты под сетку. В одной руке папка и градусник, в другой — металлический лоток. По комнате разливался запах дешёвого мыла, хлорки и чего-то кислого, словно свежий замес дрожжевого теста.

— Что?.. Что вы сказали? — голос хрипел, пока он пытался разглядеть её глаза.

— Доктор Ларин. Вы двое суток были без сознания. После инцидента, — женщина подошла ближе, ни разу не взглянув ему прямо в лицо, наклонилась, сунула градусник ему под мышку. — Температуру сейчас посмотрим.

— Какой… какой инцидент? — спросил он, слова спотыкались.

— Вам лучше не напрягаться, — спокойно произнесла она, поправляя простыню на его груди. — Голову держите ровно.

— Подождите, — он поднял руку, вцепился в край койки, — вы меня с кем-то путаете?

На миг её взгляд задержался на его лице. Светлые глаза, сухие, будто выжженные. В них ни удивления, ни тревоги.

— Вы — доктор Ларин. Вас привезли из сектора «Б». Нашли под обломками. Вы были в тяжёлом состоянии. Сейчас стабильны.

— Какой ещё сектор? — он попытался приподняться, но боль в боку сбила дыхание. — Я не отсюда. Это что за больница?!

— Вы в городке, — коротко бросила она, вынимая термометр. Взглянула, хмыкнула. — Тридцать семь и два. Немного. Пульс хороший.

— Какой городок? Название? Адрес?

— Название вам знать не обязательно, — её голос оставался спокойным, будто уговаривал ребёнка. Она убрала термометр, отложила лоток на столик. — Всё под контролем. Медицинская помощь оказывается.

— Я требую… Мне нужно поговорить с начальством! Мне нужен телефон. Или хотя бы рация! Слышите?

— Вам нужен покой, — не оглядываясь, она раскрыла папку на столе, перебирая бумаги. — Вас осмотрит терапевт. Документы на восстановление утеряны, но карточка уже заведена.

— Что за карточка? У меня нет карточки! У меня была идентификация, я учёный, у меня был планшет.

— Вы очень устали. Это понятно, — равнодушно произнесла она, не поднимая глаз от бумаг. — После таких травм бывают спутанность, дезориентация, временная амнезия.

— Это не амнезия! — он резко сел, кашель рванул грудь. — Я не из вашего времени! Не из вашего города! Это ошибка, вы слышите?!

Она устало вздохнула, повернулась к нему лицом. Взгляд спокойный, выцветший, будто за долгие смены он привыкла видеть и более странные ситуации.

— Мы вас опознали. Доктор медицинских наук Ларин Демьян Юрьевич. Приписан к третьему сектору. Временно переведён в «Б» до окончания работ, — голос ровный, механический, будто цитирует досье.

— Какие ещё «работы»?! — он сдавленно выдохнул, пытаясь ухватиться хоть за что-то реальное.

— Я не уполномочена обсуждать содержание, — папка захлопнулась с глухим стуком. — Товарищ майор зайдёт позже. Он всё объяснит.

— Какой, к чёрту, майор?!

— Не ругайтесь. Вы находитесь в закрытом учреждении, — тон остался прежним, только на секунду в голосе мелькнуло предупреждение. — За нарушение режима...

Она не стала договаривать, просто смотрела на него, не моргая.

Он отвернулся, вцепился пальцами в край койки. Кожа на костяшках побелела, руки мелко дрожали.

Молчал.

— Вам воды?

— Нет, — голос выдохся, стал глухим, будто пропущенным через песок.

— Хорошо, — спокойно кивнула она, направляясь к двери. — Если что — постучите. Пока не советую вставать.

— Подождите, — он попытался снова поднять голову, — у меня был рюкзак. Там вещи. Личные. Я должен…

— Все вещи на проверке. Сначала спецконтроль. Потом — передача, если они допустимы.

— Кто решает, допустимы или нет?

— Товарищ майор, — она уже стояла на пороге. — Всё через него.

Он смотрел ей вслед, не веря до конца в реальность происходящего.

— Вы… вы правда не понимаете, что я не тот, за кого вы меня принимаете? — голос сорвался, стал почти шёпотом.

— Мы все иногда чувствуем себя не на своём месте, — спокойно ответила она, будто произносила прописанную фразу. — Это пройдёт.

Она открыла дверь. Скрипнуло так тонко, что звук отдался в зубах. Хлопок. Щель света. Из коридора донеслись чужие шаги, тихий голос — и снова тишина.

Он остался лежать, глядя в потолок. Лампа всё так же покачивалась, вычерчивая по стенам дрожащие, нервные тени.

«Доктор Ларин. Товарищ майор. Сектор Б. Всё уже решено. Без меня».

Он долго сидел на краю койки. Пальцы тряслись, под ногами будто дрожала земля. Слабость была такой, что колени подгибались сами собой. Лампа над головой продолжала мерно качаться, будто отсчитывала секунды, которые ему никто не называл. Запах хлорки стал сильнее, вязкий, словно попал в лёгкие. Воздух был тяжёлый, влажный, туманил голову.

Он поднялся. Медленно, осторожно. Правая ступня соскользнула по холодному полу, он схватился за край койки. Матрас ответил старым, выцветшим скрипом.

«Дойдёшь. Просто встань. Один шаг… два».

Он сделал шаг. Второй. Слабость — как ватная вата под кожей — гуляла по ногам. На противоположной стене висело зеркало. Невысокое, чуть ниже уровня глаз, прибитое одним кривым гвоздём — из‑за этого оно смотрело боком, будто косило. Поверхность мутная, старая, амальгама местами слезла, оставив чёрные островки. На стекле тусклый налёт сырости, будто отражение сгнило изнутри.

Он подошёл.

Остановился.

Сначала увидел только силуэт — согбенный, неправильный, как будто тело ему не принадлежало. Потом — глаза. Его. Но не его.

— Что? — голос едва сорвался.

Он сделал шаг ближе, почти не чувствуя пола под ногами.

— Что это?

В зеркале — лицо. Его. И не его. Сходство — обманчивое, как плохая копия. Скулы шире, грубее; черты будто резче выточены. Волосы темнее, короче. Кожа плотнее по текстуре, будто чуть загрубевшая. И шрам — тонкая белая нитка у виска. Едва заметная. У него такого никогда не было.

— Это не я, — выдох сорвался, почти без воздуха.

Он дотронулся до щеки. Отражение повторило движение — но не в тот же миг, а с короткой, мерзкой задержкой, будто картинка догоняла его с опозданием.

— Это не…

Он наклонился ближе. Выдохнул прямо на стекло. Поверхность мгновенно покрылась запотевшим кругом, мутным, как старая плёнка. Центральная часть отражения исчезла, растворилась.

Он дёрнулся назад.

— Нет… нет… — прошептал он, сжимая пальцы, будто хотел ощутить хоть что-то реальное.

Снова шагнул вперёд. Рука сама потянулась к зеркалу. Пальцы коснулись стекла.

Холод. Сырой, будто зеркало не стекло, а тонкий лёд над чёрной водой. Поверхность липкая, словно на ней выступила влага. Его палец оставил узкую дорожку — неровную, смазанную.

Он всмотрелся. Ресницы, тени вокруг глаз, линия бровей — всё вроде совпадает. Но взгляд… взгляд был чужой. Пустой, как будто за ним не было человека, только отражение, которое делало вид, что живёт.

— Кто ты… — прошептал он. — Это не моё лицо. Я не такой. Я… я другой. Я другой!

За спиной хлопнула дверь. Резко, будто кто‑то ударил по металлу. Он обернулся так резко, что в боку снова кольнуло.

— Ты что, решил тут экскурсию устроить? — голос Алексея с порога. — Я же сказал: не вставать!

— Ты… ты видел это?

— Что именно? — Алексей нахмурился.

— Зеркало! Оно… это не я!

Алексей подошёл без паузы. Встал рядом, так что их отражения стояли плечом к плечу. Сначала посмотрел в зеркало, потом на Демьяна, будто сверяя.

— Ты о чём? Это ты. Абсолютно.

— Нет… нет! Это лицо… оно чужое. Оно… — голос сорвался.

— При ударе головой можно и не такое увидеть, — Алексей говорил ровно, но чуть тише обычного. — У тебя, возможно, половина мозга сейчас в отёке.

— Я был без шрама. Всегда. У меня не было вот этого! — он ткнул пальцем в отражение, почти касаясь стекла.

Алексей прищурился, наклонился ближе.

— Шрам маленький. Такой легко забыть. Или он старый, от которого ты не делал трагедию. Или от стресса мозг выкинул из памяти. Ты знаешь, в каком состоянии тебя нашли?

— Я знаю, как выгляжу, — упрямо сказал Демьян.

— Да ничего ты не знаешь, — отрезал Алексей. — Ты сам говорил: ты не отсюда. Правильно?

— Ну да! — выдохнул Демьян, почти с отчаянием.

— Тогда почему ты решил, что здесь всё будет один в один? — Алексей вскинул руки, будто его раздражала сама логика происходящего. — Может, ты сюда не просто так провалился, а вместе с другим телом. Или тело твоё, а что‑то внутри — уже нет. Или наоборот. Откуда мне знать, как эта ваша наука работает? Ты сам‑то знаешь?

— Я… Нет… Я просто…

— Вот и помолчи, — тихо сказал Алексей, глядя в его отражение, будто пытаясь понять, что же за человек сейчас стоит рядом.

Он отвернулся, потом снова медленно повернулся к зеркалу. Пар на стекле начал сходить, расползаясь по краям, как дым. Постепенно проступало отражение — чётче, резче. Губы там дрожали независимо от того, как он пытался их удержать. Лоб блестел от пота. И в глазах… в глазах жила паника. Настоящая, острая, чужая — будто он видел её у кого-то другого.

— Мне страшно, — сказал он тихо, почти без голоса.

— Мне тоже, — Алексей опустился на край койки, тяжело выдохнул, потер лицо ладонями. — Знаешь, что самое неприятное? Когда понимаешь, что нормальных объяснений нет. Только версии. И все — плохие.

— А ты… ты не думал, что… может, я тут вообще не должен был оказаться? — Демьян говорил так, будто слова рвались сквозь что-то плотное.

— Думал, — Алексей кивнул, не глядя. — Но я не начальство. Я тебя нашёл — я тебя и тяну. А дальше… разберёмся. Пока ты нужен мне живым. Остальное потом.

— Почему? — спросил Демьян, почти шёпотом.

Алексей усмехнулся коротко, уставшим углом рта:

— Потому что я сам хочу понять, что ты за человек. И что это вообще за ситуация. Если ты — ключ, то мне лучше с тобой держаться. Если ты псих — тем более не оставлю одного. А вдруг наделаешь глупостей.

— А если я… уже не я? — он касается виска, словно проверяя, не исчезнет ли шрам.

Алексей посмотрел на него долго. Пристально. С тяжёлой паузой, будто выбирал между ложью и правдой.

— Тогда ты просто ещё один Ларин, — спокойно сказал он. — Новый. Версия шестьдесят пятого года. И тебе придётся как-то с этим жить.

Он поднялся, хлопнул себя по коленям.

— Сядь, а не стой как потерянный. Всё равно ничего сейчас не поменяешь.

— А что будет, если… я вспомню, кто я был? И это не совпадёт с этим? — Демьян сжал кулаки, будто удерживал себя от того, чтобы разбить зеркало.

— Тогда — поздравляю, — Алексей пожал плечами. — У тебя два варианта: сойти с ума. Или вжиться в роль.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним закрылась — глухо, как крышка ящика.

Демьян остался у зеркала.

Он смотрел на лицо, которое моргало, чуть кривило рот, подтягивало мышцы вокруг глаз. Лицо — знакомое. И совершенно чужое. Каждое движение в отражении казалось на миллиметр не тем, чуть задержанным, не в такт его дыханию.

И снова пар лёг на стекло тонкой плёнкой, расплываясь по центру, как туман по воде.

Отражение таяло.

Стирало себя.

Шаг за шагом.

Он отступил от зеркала, пока отражение снова не утонуло в мутном конденсате. Ледяной слой медленно затянул лицо, оставив лишь расплывчатую тень, будто и не было его здесь никогда. Рука всё ещё дрожала — пальцы стиснулись в кулак, ногти впились в кожу, оставив болезненные полукруги.

Пол под ногами скрипел, будто в нём жили старые, сломанные суставы. Каждый шаг отзывался в комнате глухим щелчком, как хрупкий позвонок. Лампа над головой не прекращала качаться — нервно, рывками, будто на неё дуло сквозняком из прошлого. Свет дёргался, плясал по стенам, ломался, как плёнка старого кинопроектора.

Он повернулся — на стене висел календарь.

Пожелтевший, с неровными краями. Красная надпись наверху выцвела, но ещё читалась: «Январь 1965».

Он замер, словно удар пришёлся прямо в грудь.

«Шутка. Это муляж. Пропаганда. Реквизит. Психологический эксперимент. Это может быть чем угодно…».

Он приблизился. Пальцы коснулись бумаги — плотной, грубой, с характерной советской текстурой. Повёл по цифрам. Чернила слегка стёрлись, но всё ещё оставались рельефными.

— Шестьдесят пятый… — прошептал, глотая воздух.

Он начал листать — каждый лист хрустнул. Февраль. Март. Апрель. Все страницы на месте, плотные, с запахом старой целлюлозы. Ни одной современной печати, ни единой глянцевой нотки.

— Нет. Нет-нет-нет… — голос сорвался, стал тонким.

Он резко развернулся. На койке лежала газета. Он кинулся к ней, схватил обеими руками. Бумага тонкая, ломкая, пожелтевшая по краям. Пахла пылью, временем, влажным подвалом.

Он развернул её. Глаза бегали по строкам, цепляясь за каждое слово:

«Генеральный секретарь ЦК КПСС тов. Хрущёв…».

«Съезд работников здравоохранения союзных республик…».

«Советские врачи — за укрепление мира и дружбы».

«Ответ Америке будет дан на уровне принципов социалистической медицины».

Дата в углу: 15 января 1965 года.

Он медленно сел. Колени подогнулись сами собой. Газета выскользнула из рук, опускаясь на пол мягким, почти шуршащим звуком.

— Сломался, — выдохнул он, глядя в пол так, будто там мог появиться ответ. — Секвенсор. Протокол разорвался.

Он схватился за голову. Пальцы зарылись в волосы, кожа под ладонями была холодной, влажной, будто чужой.

— Я был там… я же был там… — голос дрожал. — В лаборатории. Блок «С». Два часа двадцать семь. Я стоял у капсулы. Михаил включил… он… он не должен был…

Он резко поднялся на ноги, пошатнулся, но удержался. Подбежал к календарю, схватил его за нижний край, будто мог сорвать время руками.

— Дата. Шестьдесят пятый. Это не ошибка? — он обернулся в пустоту палаты, как в колодец. — Эй! Кто‑нибудь!

Ничего. Лампа качалась. Дверь оставалась закрытой.

— Алексей! — голос сорвался почти на крик. — Ты же слышал! Слышал, что я говорил!

Дверь наконец скрипнула. Плавно, не торопясь. На пороге появился Алексей — спокойный, даже слишком. Рука в кармане. Щетина, усталый взгляд, ни намёка на удивление.

— Что? — спросил он спокойно.

— Посмотри! Календарь! Видишь? Видишь, что там написано?!

— Вижу, — Алексей даже не приблизился. — И?

— Ты понимаешь, что это значит?!

— Я понял это ещё вчера.

— Ты знал! — голос сорвался. — Знал и ничего не сказал!

— А что мне было делать? Звать фанфары? С плакатом зайти? Ты сам тогда не поверил бы. А теперь… вот оно. Добро пожаловать.

— Это реальность? — Демьян почти прошептал.

— Похоже на то, — тихо ответил Алексей.

— Нет. Нет, я должен был… вернуться, — он шагал по комнате, хватаясь за воздух. — Это должен был быть замкнутый цикл. Или временная тень. Или модель.

— Ты что сейчас говоришь? — Алексей нахмурился. — Я половины слов не понимаю.

— Я не отсюда! — Демьян остановился, упёрся рукой в стену. — Я работал в секвенсоре. Это экспериментальный блок по мутациям в темпоральной проекции. Мы выстраивали линию назад, но она не должна была быть постоянной. Она… она не могла стать стабильной!

Алексей подошёл ближе. Медленно. Осторожно, как к человеку, у которого земля ушла из‑под ног.

Сел рядом на край койки. Скомкал в руках край своего рукава. Потом заговорил тише, чем раньше, почти шёпотом, будто боялся потревожить что‑то невидимое:

— Послушай, — Алексей смотрел прямо, не отводя глаз. — Ты попал. Случилось. Мы не знаем, как, но это факт. Тут — 1965. Всё по‑настоящему. И ты теперь часть этого, понял?

— Это ловушка, — Демьян говорил быстро, будто боялся замолчать. — Это может быть симуляция. Или сон. Или… нейроинтерфейс.

— У тебя была температура, — спокойно ответил Алексей. — Может, ты и грезил. Но сейчас ты здесь. Голодный, вонючий, с рваными бинтами на боку. Не особо похоже на симуляцию.

— Надо найти секвенсор. Или источник поля. Я должен выйти на перекрёсток — там, где разлом. Он не должен был схлопнуться сразу, должен оставаться открыт хотя бы несколько часов, по инерции…

— Ты не в лаборатории, — Алексей перебил его. — Тут нет никакого секвенсора. Тут даже микроволновки нет. И если не возьмёшь себя в руки, тебя заберут и уколют так, что забудешь, как тебя зовут.

— А если я уже забыл?

Повисла пауза. Алексей молчал, только качнулся вперёд, elbows на коленях.

— Я не знаю, кто я, — тихо сказал Демьян, — Я… — он показал на газету дрожащей рукой. — Этот год… я его знал по учебникам. Анализировал как эпоху. Не как… среду обитания. Я не могу жить здесь.

— Можешь, — отрезал Алексей. — Все могут. Особенно когда выбора нет.

— Ты не понимаешь, — выдохнул Демьян. — У меня остался там сын. Лаборатория, пациенты, публикации… Я не могу…

— Понимаю, — Алексей посмотрел на него, взгляд стал мягче. — Но ты здесь.

Демьян медленно откинулся на спинку койки. Закрыл глаза, долго молчал, слушая, как скрипит кровать под его спиной.

Потом спросил, тихо, почти неслышно:

— Это точно шестьдесят пятый?

— Абсолютно. Даже январь, — кивнул Алексей.

— И ты… ты точно не сон?

— Только если ты не придумал себе уставшего охранника, который жрёт консервы по три раза в день.

Демьян слабо усмехнулся, уголки губ дрогнули.

— Я, значит, в 1965 году…

— Угу, — коротко подтвердил Алексей.

— И ни одного антисептика, ни сканера, ни доступа к базе, — Демьян с трудом выдохнул. — Ни кодов. Только бумага и запах хлорки.

— Добро пожаловать, товарищ доктор, — Алексей развёл руками. — Тут, как ты сам говорил… бюрократическая тяжесть.

В комнате снова стало тихо.

Глава 7: Контактная зона

Пахло хлоркой, мокрой тряпкой и человеческим потом. Воздух стоял неподвижно, давил на виски, как плотно закрытое окно. Было слишком жарко, слишком тесно для того, чтобы дышать полной грудью. Где-то в коридоре гулял сквозняк — но не приносил облегчения, только гонял по комнате пыль, от которой першило в горле и слезились глаза.

Он стоял у первой койки. Пальцы едва заметно подрагивали — не от слабости, а от напряжения, будто вся энергия ушла на то, чтобы не дать дрожи перейти в голос. На простыне лежал солдат. Совсем молодой, почти мальчишка. Лицо мертвенно-бледное, кожа с синевой, губы потрескались и кровоточили в уголках. На переносице запёкшаяся кровь, размазанная неосторожной рукой.

— Тридцать девять и шесть. Второй день, — рядом стояла медсестра, не отводя взгляда от бумажной карты. — Кровь из носа утром пошла. Горло всё красное, мокрота — ржавая. Как и у остальных.

— Сатурация? — спросил Демьян, уже понимая, что вопрос бессмысленный.

— Чего? — она посмотрела с таким удивлением, будто он заговорил на иностранном.

— Пульсоксиметр есть? — он всё равно повторил, скорее по инерции.

Ответа не требовалось: в её глазах — пустота, неуверенность. Будто он попросил дать ему космический модуль.

— У нас ртутный, — она подняла термометр, потрясла его, показывая мутное стекло. — И фонендоскоп. Всё, что есть.

Он кивнул. Опустился ближе к больному, достал из кармана маленький фонарик — единственная вещь, которую удалось сохранить из прежней жизни. Посветил в горло: миндалины отёкшие, слизистая вспухшая, краснота почти неестественная. Лимфатические узлы вздулись, на ощупь горячие.

Положил ладонь на грудную клетку солдата. Дыхание — поверхностное, частое, грудина поднимается рывками. Рёбра будто деревяшки, тугие, не эластичные. Каждый вдох даётся с трудом, будто между лёгкими и воздухом выросла невидимая перегородка.

— Послушаю, — сказал он, уже зная, что услышит.

Взял фонендоскоп — тяжёлый, холодный металл против уха. Мембрана легла на обнажённую грудь солдата. Под пальцами ощущалась жара, как будто внутри тела пряталась печь.

— Вдохни глубже. Дыши… Ещё… Вот так.

Солдат втягивал воздух с трудом, шумно, с хрипом. Слева — бульканье, резкая крепитация, как будто по стеклу водили мокрым пальцем. Справа — почти тишина, только слабый шорох, будто лёгкое перестало жить.

— У него лёгкое заливает, — сухо констатировал Демьян, отстраняясь. — Состояние тяжёлое. Вирусная картина. Похоже на системную диссеминацию.

— Чего? — медсестра хмурилась, глядя на карту.

— Распространение по органам, — коротко объяснил он. — Анализы делали?

— Какие, к чёрту, анализы? — она усмехнулась. — У нас ватные палочки кипятим — вот и все анализы. На мочу максимум. — Она перелистнула листки в карте. — Давление у него вчера было девяносто на шестьдесят. Сегодня не мерили — не успели. Семь человек на одну.

— Семь?

— Сестёр. На отделение. И три врача. Один — нарколог.

— А инфекционист?

— В отпуске. Пока не вернулся. Вы теперь за него.

Он посмотрел на неё молча. Слова не шли. Только в голове эхом гулял один вопрос: «Как этим можно лечить?».

— Я не работал с этим, — выдавил он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я… я специалист по…

— Вы — врач. У нас больше никого нет, — перебила она, уже шагая к следующей койке, не оборачиваясь. — Пойдёмте.

Он пошёл за ней почти машинально. Пол под ногами в пятнах — не просто грязь, а тёмная, въевшаяся кровь, которую пытались стереть, но следы остались. Где-то недавно кого-то рвало — по краю залива тянуло кислым, в углу стоял пустой таз, от которого шёл резкий запах.

Следующий больной был старше — седые волосы, мутный взгляд, худое лицо, тонкая кожа, словно натянутая на кости. Кашлял в кулак — сухо, хрипло, будто горло раздирало изнутри.

— Сколько дней? — спросил он, сжимая в руках карту.

— Пятый, — ответила сестра. — Состояние ухудшилось вчера. Температура держится. Слабость. Мелена. — Она понизила голос, чтобы не слышал пациент. — Чёрная рвота ночью. Один раз.

— Выделения были? — он наклонился ниже.

— Нет. Пока нет.

— Печень пальпировали?

— Жалуется на боль справа, — кивнула она.

Он склонился, осторожно прощупал живот. Под пальцами — плотная, увеличенная печень, реагирует болью на каждое нажатие.

— Гладкая. Увеличена. Болезненна при пальпации, — выдохнул он, не поднимая глаз. — Это… это уже не просто вирус. Это гематогенная форма. Похоже на геморрагическую. Печень страдает.

— У всех начинается одинаково. Горло, жар, кровь, слабость. Потом — кто как. — Она вздохнула, глаза потускнели. — Уже двоих потеряли.

— Трупы… куда вы?

— В изолятор. Там держим. Морга нет. Тут вообще… ничего нет, — сказала она, без эмоций, будто констатируя обычный факт.

Он взял карту. Бумага грубая, чернила расплываются, почерк чужой, местный, строчки неровные: температура, пульс, и короткие пометки — «кашель с кровью», «рвота», «сонливость». Ни одного анализа, ни биохимии, ни маркёров — голая констатация.

Он повернулся к ней, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, чёрное недоверие к реальности.

— Есть гепарин? — спросил он, почти с надеждой, но внутри уже знал ответ.

— Чего? — медсестра смотрела на него с растерянностью.

— Антикоагулянт, — попытался объяснить он, — от свёртывания. Кровь густая, надо разводить.

— Нет. У нас только ношпа, стрептоцид, анальгин… немного левомицетина.

— Левомицетин?! — он едва не засмеялся, но смех вышел глухим, обречённым.

— Больше ничего. Это вам не госпиталь, — она пожала плечами. — Это городок. Склад на замке. Аптечный пункт три недели ничего не получал.

Он огляделся. Солдаты на койках, все как на подбор: одинаковые серые пижамы, бинты, белые лица с испариной на лбу. Лежат неподвижно, только глаза бегают по потолку или закрыты от усталости.

— Это эпидемия, — выдохнул он. — У вас вспышка. И вы…

— Мы делаем, что можем! — она вдруг повысила голос, но не от злости, а от усталости. — А вы только что встали с койки и уже машете руками. Если знаете лучше — говорите. Но не надо орать.

— Я не ору, я… — слова сами запутались. — Я просто вижу, как всё разваливается. И не могу… не могу поверить, что мы в этом. Что я — в этом.

Она подошла ближе, голос стал почти шёпотом:

— Мы все в этом. С прошлой недели. А вы теперь — тоже.

Он снова посмотрел на солдата. Тот открыл глаза — тускло, устало, но осознанно. Их взгляды встретились. В этом взгляде была слабость, но уже не было страха.

— Как фамилия? — спросил Демьян, присев чуть ближе к койке.

— Синицын, товарищ врач, — тихо ответил солдат. Голос сиплый, чуть дрожал, но держался.

— Как себя чувствуешь?

— Херово. Простите, — взгляд упрямый, но в нём уже ни сил, ни злости.

— Где болит?

— Горло, — поморщился Синицын. — Всё висит… дышать тяжело.

— Рвота была?

— Ночью. Не сильно.

— В туалет?

— Да вроде… было. Чёрное шло, — почти шёпотом.

Демьян кивнул, губы сжались в тонкую линию.

— Всё. Лежи. Не вставай, — сказал он, уже разворачиваясь к сестре.

— Я не могу… я слабый, — Синицын попытался приподнять голову, но тут же отпустил, вжимаясь в подушку.

— Это хорошо, — коротко бросил Демьян. — Значит, ничего не испортишь. — Потом повернулся к медсестре: — Его изолировать. Без контакта.

— А как? У нас нет отдельного помещения, — она развела руками, устало.

— Значит, придумаем. Штора, угол, хоть что-нибудь. Главное — отдельно. Я ещё к нему вернусь. Дайте мне папку — буду вести записи сам.

— У нас нет новых карт, — виновато пожала плечами она.

— Тогда дам свою, — сказал Демьян, уже порывшись в кармане.

Он достал блокнот, перевернул на чистую страницу, быстро записал:

«Синицын. День второй. Лихорадка, нач. геморраг. формы. Возможна печёночная фаза. Срочная изоляция. Контактных выявить».

Рядом, на полях, дописал: «Модель соответствует типу ZV-23/B. Сходство с вспышкой в Якутии 2022 — вероятно 78-82%. Мутация ранняя. Репликация быстрая. Спайк-белок не идентифицирован. Требуется…»

Рука замерла в воздухе.

«Требуется что?».

Всё, что было у него — лаборатория, тест-системы, база данных, хоть что-то современное — осталось в 2025. Тут не было ничего, кроме ручки, блокнота, и людей, которые смотрели на него с немым вопросом: «Что делать дальше?»

Он убрал ручку обратно в карман.

— Следующий, — сказал глухо, не оглядываясь.

— Хоть воды попейте, — медсестра протянула стакан, — у вас руки трясутся.

— Потом, — отмахнулся он и пошёл дальше, сквозь запах пота, лекарств и крови. Всё было как в тумане, но в этом тумане появилось хоть что-то, похожее на задачу. Пусть даже в аду.

Он закончил осмотр третьего солдата. Блокнот был почти заполнен: «Клиника совпадает. Температура, петехии на конечностях, слабость. Возможно, мутация в структуре капсида — ускоренная репликация, вариант ZV-23/B? Не исключён переход в воздушно-капельную фазу. Нужно…».

Он осёкся. Почувствовал на себе чужой взгляд. Не пациентов, не сестры.

Повернулся.

У стены стоял мужчина в белом халате, лет под шестьдесят. Лысина блестит под лампой, редкие волосы зачёсаны назад. Лицо неподвижное, почти гипсовое. Седая щетина, твёрдый подбородок. В руках — папка, зажатый между пальцами карандаш. Он смотрел на Демьяна долго, не мигая, словно что-то взвешивал. Потом сделал шаг ближе, не взглянув даже на солдата, чьё запястье всё ещё держал Демьян.

— Товарищ Ларин, — голос у мужчины хриплый, прокуренный, как будто он всю жизнь разговаривал только на холоде. — Можно вас на минуту?

Демьян опустил руку пациента, медленно закрыл блокнот, чувствуя, как под ладонью липнет бумага.

— Да, — коротко.

— Прямо здесь поговорим, — врач подошёл к ржавому столу, постучал по столешнице костяшками. — Без канцелярщины.

Медсестра тоже подошла, всё с той же папкой, всё с тем же уставшим лицом. Встала чуть за спиной Демьяна, будто подстраховывала или ждала команды.

— Вы, значит, писали… — врач поднял седые брови, глядя на блокнот, — про мутацию? И репликацию?

— Да, — Демьян напрягся, — я… анализирую клинику. Есть признаки…

— Мутации? — врач наклонил голову.

— Да. По характеру течения. Быстрота, выраженность симптомов, системность. Похоже, что штамм отличается от известных.

— От какого известного? — прищурился тот.

— Я… не могу сказать точно. Пока, — слова вышли с трудом.

— Понятно, — врач перевёл взгляд на медсестру.

— Слышала, — кивнула она. — И про репликацию тоже.

— Ага, — медленно согласился он, снова уставившись на Демьяна. — Вот вы мне скажите, товарищ доктор: где вы такие слова нахватались?

— В литературе, — голос стал тише.

— В какой?

— В специализированной. Есть новые подходы… по вирусологии… опубликованы…

— Где? В каком журнале?

Демьян замолчал, ощущая, как по спине медленно стекает холодная влага.

— Не вспомню, — выдавил Демьян, сглотнув. — Может, «Вопросы микробиологии»?

— А вы точно врач? — голос стал колючим, резким. — Диплом где?

— В кабинете, у начальства. Мне сказали, он был при мне.

— Угу, — коротко. — А интернатуру вы где проходили?

— В… — он едва не споткнулся на слове, — в Москве.

— В какой клинике?

— Сеченова.

— Кафедра?

Он медленно выдохнул, ощущая, как вопросы проникают глубже, чем ему хотелось бы.

— А вы, простите, кто?

— Я — Пётр Сергеевич Громов. Заместитель начальника по лечебной части. Сорок лет в системе, — он говорил ровно, но под этим тоном пряталась жёсткая, привычная власть. — И вы мне тут рассказываете про какие-то мутации, которых в клинической практике не было и которые вы, простите, «не можете назвать».

— Это наблюдение, не догма, — попытался удержать голос Демьян.

— Наблюдение? — Громов усмехнулся, сухо, не весело. — Тут у нас люди кашляют кровью, а вы пишете в тетрадочку про капсид и номера. Вы с кем обсуждали эти записи?

— Я… — Демьян оглянулся на медсестру, та смотрела в пол, — пока ни с кем. Это черновик.

— А вы знаете, где находитесь?

— Да. В городке.

— В закрытом военном объекте, — Громов кивнул. — Где каждое слово проверяется. А вы — фиксируете неизвестные диагнозы, употребляете термины, которых нет в классификаторе Минздрава. И никто не знает, кто вас, простите, прислал.

— Меня сюда доставили после… инцидента. Я был в «секторе Б». У меня есть документы.

— Я не видел. И никто не видел, — Громов щёлкнул по блокноту. — А это — потенциальный источник паники. Или дезинформации.

— Я не имел цели…

— Да вы вообще, может, и не врач. Может, засланы. Может, провокатор. Или просто психиатрический случай на фоне перегрузки. Мы такое встречали.

— Послушайте, я вижу, как болеют. Я пытаюсь… хоть что-то делать. Это вирус. Новый. Он развивается по…

— Вы сейчас сказали: «новый вирус». — Голос Громова стал тише, но в нём появилась угроза. — Понимаете, что говорите?

— Так это и есть вспышка!

— Никто, кроме вас, такого не утверждает.

— А вы, по-вашему, лечите? Анальгином и левомицетином? — Демьян сжал кулаки.

— Мы работаем с тем, что есть. А не фантазируем.

Тишина. Где-то кашляли. Койка скрипнула, кто-то застонал — всё в той же, глухой палате, где каждый был предоставлен самому себе.

— Ладно, — Пётр Сергеевич вытащил из папки листок, протянул его Демьяну. — Вот график. Вам выделено два часа на осмотр. Без самодеятельности. Карты ведутся строго по форме №003/у. Без выдумок, без терминов из фантастики и без самодельных блокнотов. Вы врач — ведите себя как врач, а не как разведчик.

— Я понял, — коротко ответил Демьян.

— Не понял. Но поймёте, — Громов кивнул, уже уходя, шагал неторопливо, как человек, которому некуда спешить.

Медсестра стояла рядом, медлила, перебирая края своей папки, будто не решалась уйти первой.

— Я… это… — тихо начала она. — Если что, я всё равно помогу. Просто аккуратнее надо. Тут все под колпаком. Даже я.

— Понял, — Демьян выдохнул, глядя ей в глаза. На секунду в этом взгляде мелькнула благодарность.

Он снова повернулся к больному. Солдат лежал, чуть приподняв голову, ловил каждый их жест, каждое слово — будто от этого зависела его жизнь.

Запах хлорки стал гуще, резче, как будто кто-то плеснул её прямо под дверь. Слышались шепоты, скользящие взгляды из‑за занавески. В комнате вдруг повисла та тишина, когда каждый боится двинуться — как перед бурей.

«Я уже не здесь. И меня уже записывают», — подумал Демьян, ловя себя на этом чуждом ощущении.

Дверь распахнулась с резким металлическим лязгом. Стоны по палате стихли — не до конца, но будто все разом затаили дыхание, приподняли головы, насторожились.

Вошёл высокий человек. Молодой, с аккуратной короткой стрижкой, плечи ровные, осанка военная. Белый халат выглажен, блестит, как будто его только что достали из упаковки. Ботинки на твёрдой подошве — шаг тяжёлый, уверенный. В руке — тонкая чёрная папка. Лицо без выражения, ни одной тени на щеках, только взгляд слишком холодный, будто он не видит людей, а только номера и диагнозы.

— Товарищ Ларин, я полагаю? — голос чёткий, будто заранее отрепетированный, с лёгким металлическим отзвуком.

Демьян стоял у койки, блокнот с записями был ещё открыт. Он медленно повернулся, оперся рукой на край стола.

— Да, — голос глухой, но ровный.

— Я доктор Петров. Главврач объекта, — не протянул руки, не сделал ни одного лишнего движения. — Вы у нас временно. Пока выясняем, кто вы и зачем здесь.

— Меня доставили из сектора Б. Без сознания, — сказал Демьян, глядя ему в глаза.

— Знаем, — отозвался Петров, и в этом слове не было ни сочувствия, ни интереса. — Карточку вам завели. Но, как выясняется, вы уже приступили к работе?

— Я врач, — сказал Демьян. — Здесь вспышка. Люди умирают.

— Врач, — Петров чуть склонил голову, будто что‑то отмечал. — Хорошо. Тогда объясните, — он достал из папки листок, копию демьяновских записей, — что значит «структурная мутация в спайк-белке»? Это по какой у нас методичке?

— Это… гипотеза. Я фиксировал наблюдение, — спокойно, почти медленно.

— Гипотезы у нас утверждаются в ЦК и Минздраве. А не пишутся на коленке карандашом.

— Если ждать указания сверху, — голос Демьяна стал тише, но жёстче, — половина палаты будет мертва к вечеру.

Петров чуть склонил губы, усмехнулся, но в улыбке была холодная ирония, не больше.

— Вы драматизируете, — Петров не моргнул. — Все пациенты под наблюдением. Все получают лечение.

— Какое? Стрептоцид? Анальгин? — голос Демьяна стал грубее, в нём звенела злость.

— А вы что предлагаете? Космический укол? Или, может, машину времени? — Петров шагнул ближе. Между ними осталось меньше метра. Голос звучал спокойно, но в каждом слове слышался вызов. — Ваши записи тревожат коллег. Ваш лексикон… нетипичен. Ваши методы — не согласованы. Вас никто не допускал к лечебной деятельности. Почему вы, — он сделал короткую паузу, — считаете возможным распоряжаться здесь?

— Потому что я вижу, что происходит, — не отступил Демьян. — Это вирус. Не сезонный, не банальный грипп. У него системная картина, скорость. Он мутирует.

— Слово «мутация» в советской клинике употребляется осторожно, — Петров подошёл к столу, взял блокнот, листал страницы. — «Паттерн ZV-23/B», «распространение через сосудистую сеть», «неврологические осложнения»… Что это?

— Это классификация, которую я использовал ранее.

— Где?

— В предыдущем учреждении.

— В каком?

Молчание.

Петров резко захлопнул блокнот, звук отдался в ушах.

— Вы очень странный человек, товарищ Ларин. Очень. Формулировки странные. Поведение странное. Никто не знает, откуда вы. Вас нашли без сознания, без удостоверения. И вы, не пройдя проверку, уже ставите диагнозы, ведёте свои записи, пугаете персонал словами, которых они не слышали даже на конференциях.

— Потому что они не слышали. Потому что мы… отстаём. Потому что вы здесь живёте в изоляции и не видите…

— Что? — Петров резко повернулся, холодно глядя прямо в лицо. — Что мы — тупые? Что вы умнее всех? Что вы пришли спасти советскую медицину от самой себя?

Демьян не отвёл взгляда.

— Нет. Я пришёл, чтобы кто-то выжил.

Петров молчал несколько секунд. Лицо осталось неподвижным, потом он едва улыбнулся — улыбка казалась почти доброй, но в глазах не дрогнуло ничего.

— Тогда работайте. По инструкции. Без самодеятельности. Без ваших… «гипотез».

Он сделал шаг назад, выпрямился, всё так же ровно держась на ногах.

— И запомните, товарищ Ларин: в этом учреждении лечат не по фантазиям, а по приказам.

Петров развернулся, шагнул к двери, каблуки отбили по линолеуму.

— А если приказы ошибочны? — спросил Демьян, не убирая руки с блока записей.

Петров остановился на пороге. Повернул голову, взгляд ледяной, издалека.

— Тогда вы не врач. А провокатор.

Дверь захлопнулась с глухим звуком — словно отсекла его от всего остального мира.

Он остался у койки, скомканный лист с его же записями в руке. Бумага мялась, уголки мокли от пота.

Он смотрел на этот лист, как на приговор.

«Петров… Это же он. Только… моложе. Жестче. До всего. До лаборатории. До лекций. До меня».

Воздух густой, как кисель. Стоны. Кашель, рвущие тишину, тянущий сквозняк с коридора. Всё здесь было чужим и одновременно — неотделимо от него.

Он знал: сейчас за ним будут наблюдать. За каждым жестом, за каждым словом.

Имя Петрова ещё прозвучит. И не раз.

Кашель, хрипы, запах мокроты и пота смешались в вязкий, липкий гул, который не выпускал из себя никого. Демьян стоял у койки, держал руку больного. Пульс — едва улавливался, тонкий, как нитка на разрыв. Температура — выше сорока, ладонь горит. Он приложил фонендоскоп к груди — мембрана дрожала в пальцах, едва не выскальзывала.

Всё, что осталось от медицины — только ощущение, что он не может сделать ровным счётом ничего.

— У него начинается кровавая пена, — медсестра сказала это так тихо, будто боялась потревожить палату. — Второй за утро.

— Изолировать, — выдавил Демьян, чувствуя, как во рту пересохло. — Срочно. Поставьте глюкозу, если осталась. Хоть что-то. Пятёрку.

— Одна банка осталась, — она говорила быстро, как на бегу. — Только на одну капельницу.

Он закрыл глаза, сделал короткий вдох.

— Делайте, — произнёс хрипло. — Капельницу этому. Остальным пока физраствор. Половину дозы, внутримышечно.

Она кивнула, исчезла в дальнем конце палаты. За ней тянулась пауза, полная шорохов, редких стонов и лязга кроватей. Демьян опустился на край койки, на секунду прижал ладонь к глазам. Всё внутри будто сжималось — не от усталости, от бессилия.

В этот момент дверь палаты скрипнула резко, будто кто-то выстрелил холостым в тишину.

Он поднял голову.

В проёме стоял офицер КГБ. Крупный, в форме, с массивной фуражкой, пальто нараспашку, на воротнике блестит пуговица. В правой руке — маленький блокнот, аккуратный, кожаный. Взгляд жёсткий, тяжёлый, не моргающий.

Офицер шагнул внутрь не спеша, как будто точно знал, где остановиться. Не смотрел на койки, не замечал больных. Только на него.

— Товарищ Ларин? — голос резкий, внятный, не громкий, но ни с кем не спутаешь.

Демьян застыл, крепко сжав пальцы на блокноте.

— Да. Я…

— Пройдём немного ближе, — офицер не повысил голоса, но по палате сразу повисла тишина. Даже кашель стал тише, будто все ждали команды.

Он подошёл вплотную. Остановился. Блокнот открылся быстро, движения точные, нервные.

— Фамилия, имя, отчество?

— Ларин. Демьян Юрьевич.

— Дата рождения?

— Десятое августа… — он споткнулся на секунду, — тридцать седьмой.

Офицер не отреагировал, только быстро что-то записал.

— Специализация? — офицер не отрывал глаз от блокнота.

— Врач. Вирусология, — ответил Демьян, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Где обучались?

— Медицинский… Москва. Кафедра микробиологии. Потом распределение.

— Куда?

— …город Тула, — выдохнул он, вспоминая первую попавшуюся строчку из старого диплома.

— Интересное совпадение, — офицер впервые поднял взгляд. — У нас в Туле Ларина такого не числится. Ни в больнице, ни в диспансере, ни в санэпидстанции.

Демьян замолчал. Ладони вспотели, всё внутри сжалось в тонкую нитку.

— А вот в ваших записях, — офицер вытащил сложенный лист, — использованы термины, которых в клинической практике не применяют. «Геномная мутация». «Вариант ZV-23». Это что?

— Это рабочая… терминология. Внутренняя. Так удобнее…

— Где вы её взяли?

— Из литературы. Зарубежной, — быстро сказал он, не успев сдержаться.

Офицер замер, словно стал тяжелее, на секунду перестал даже дышать.

— Зарубежной?

— Методические материалы… В библиотеке института были… — Демьян не мог оторвать глаз от блокнота.

— В какой библиотеке?

— В… в Москве, — выдавил он.

— Название журнала. Фамилия автора. Год.

Он сглотнул, чувствуя, как язык становится вялым, а в ушах нарастает звон.

— Не помню точно, — выдавил Демьян. — По памяти записывал.

— По памяти? — офицер поднял бровь, лицо стало хищнее. — Значит, у вас память лучше, чем у всех инфекционистов вместе взятых. Они, видите ли, ваших терминов не знают. А вы — знаете. Один. И ссылаетесь на неустановленные источники. Это вызывает вопросы.

— Я не…

— Вы не кто, товарищ Ларин? — офицер сделал шаг ближе.

Он снова замолчал. Тишина тянулась вязко, будто палата ждала, затаив дыхание.

Медсестра шагнула ближе, склонившись к нему, шёпотом, почти не шевеля губами:

— Осторожно. Это особый отдел. Лучше молчать.

Офицер уловил движение, резко обернулся к ней:

— Вы кто?

— Старшая медсестра смены. Картенко, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Личные наблюдения по товарищу Ларину есть?

— Работает. Молчит. Старательный. Только… — она запнулась, — термины, правда, странные.

— Спасибо, — коротко бросил офицер и снова повернулся к Демьяну.

Теперь в голосе не было ни резкости, ни любопытства. Только спокойствие и холодная точность, в которой читалась угроза.

— Товарищ Ларин. Мы с вами ещё поговорим, — голос офицера стал отстранённым, как будто всё это его больше не касалось. — Пока продолжайте работу. Но все записи — только в утверждённые формы. Без «ZV-23». Без «репликаций». Без фантазий.

— Я не…

— Вам ясно? — резче, чеканя каждое слово.

— Да, — выдавил Демьян.

— Хорошо.

Офицер развернулся, сделал три медленных шага к двери. Замер, не оборачиваясь.

— И последнее, — повернул голову, прищурился, смотрел долго, пристально, будто пытался увидеть его насквозь.

— Вас никто не видел до того, как вас нашли. В списках сотрудников вы не числитесь. Приказа о вашем прибытии нет. Так что пока… вы у нас никто. Поняли?

— Понял, — глухо, почти не слышно.

— Вот и отлично.

Офицер исчез за дверью. Она закрылась быстро, сухо, с тонким скрипом, будто кто-то провёл ножом по дереву.

Первой нарушила тишину медсестра. Говорила тихо, чтобы не слышали лишние уши:

— Вам надо быть осторожнее. Они и за такие фразы людей убирают.

— Я просто хотел…

— Неважно, что вы хотели, — сказала она, — важно, что он услышал.

Она отошла к окну, не глядя на него.

Демьян остался стоять у койки, скомканная карточка пациента в руке.

«Я — никто».

Внутри всё сжималось, как будто сердце затянули проволокой.

Поздний вечер.

Кабинет Петрова стоял в такой тишине, будто стены были сделаны не из бетона, а из ваты. Только где‑то за перегородкой время от времени раздавался глухой, изнурённый кашель — один и тот же, словно принадлежал всей больнице сразу. Сквозь закрытое окно тянуло вибрацией: патрульный ГАЗик обошёл периметр и снова уткнулся где‑то у КПП.

Демьян сидел за столом, наклонившись вперёд. Стул скрипел под ним при каждом неловком движении. На столе громоздилась стопка отчётов — старые формы, выцветшие журналы, карточки с почерком, которого он уже начинал бояться. На стене висела карта городка, почти бесцветная от времени, в углах держалась на кнопках, как раненая.

Запах бумаги, пыли и хлорки впивался в кожу так же глубоко, как холод в январе. Лампа с зелёным абажуром освещала только центр стола, всё остальное терялось в густых тенях, будто за пределом света начиналось другое помещение.

Он вытянул карту пациента. Дата: 13 января. Строка: «температура стабильна». Почерк неряшливый, торопливый, слова неровные, будто написанные рукой, которая давно не верила в смысл происходящего.

Он зачеркнул «стабильна». Написал: «скачкообразная». Рука дрогнула — но он удержал линию. Отложил карту.

Взгляд скользнул вправо, на полку. Старый радиоприёмник. Пыльный до серого налёта, как будто его тридцать лет никто не трогал. Антенна погнулась, наклонилась, будто уставшая. Лампочка на кнопке была мёртвая.

Он поднялся, подошёл. Провёл пальцем по панели — горячо.

Тепло.

Радио было включено или недавно работало. Но он не включал.

Пальцы скользнули по регулятору.

Треск.

Он вздрогнул. Радио ожило рывком, словно кто-то шепнул прямо в провод. Хрип, трение, ломаные звуки, от которых волосы на руках встали дыбом. Между помехами прорывались обрывки человеческой речи — короткие, рваные, будто вырванные из чужого разговора.

Он наклонился ниже, почти уткнулся лбом в прибор, начал медленно крутить ручку настройки, ловя частоту на слух, будто пытался поймать голос из другого мира.

Треск. Хрип. Шорох, похожий на дыхание прямо в динамик.

И где‑то под слоем шума — тихое, исцарапанное словами, человеческое.

— …мьян… — слабый голос пробился сквозь шум.

Он застыл. Дыхание перехватило.

— Что? Что?! — он вцепился в радио, прижал ухо ближе, словно мог пролезть внутрь прибора. — Повтори. Повтори, чёрт возьми!

— …слишком… изменил… структура нестабильна…

Голос был неузнаваемый, не то искажённый, не то прокрученный на обратной скорости. В голове всё смешалось.

— Кто ты… — выдохнул он, вцепившись в панель, как в перила. — Это… Петров? Это…

— …не вмешивайся… сбой… дво…

Треск усилился. Потом — резкое, пронзительное шипение, будто внутри что‑то перегорело. Радио издало тонкий, жалобный писк.

Он отдёрнул руку, будто аппарат мог обжечь. Взгляд метнулся к окну — в стекле отражение: лицо белое, тени под глазами, капли пота на висках. Взгляд — чужой.

— Нет… нет, — глухо простонал он. Провёл ладонью по лбу, будто мог стереть этот кошмар. — Это глюк. Это… этого не могло быть.

Он снова щёлкнул выключателем. Механизм сработал — пусто. Шипение, гул, стандартные волны: «Говорит Москва…»

Он прокрутил все частоты — туда и обратно. Бесполезно.

— Сломалось. Или…

Он сел за стол, опустил голову в ладони. Шум в голове, сердце колотится, будто пытается что‑то выбить из груди.

— Если я в 1965… если всё это не бред… почему я слышу его? Как?

Он встал, шагнул к окну, отдёрнул занавеску. Улица — как вымершая: серая, промёрзшая. Ни одного фонаря, только блёклые точки у ворот части, за дорогой. Пусто, без единого движения.

Он коснулся стекла. Лёд. За окном только отражение и ночь.

— Что я сделал?..

Позади снова щёлкнуло.

Он резко обернулся. Радио мигнуло зелёным, но тут же потух. На секунду послышалось:

— Демьян…

Он рванулся к приёмнику, но тот уже не издавал ни звука. Даже шума.

Он остался сидеть в полной, тягучей тишине. Только сердце стучало — быстро, как в тревоге.

«Если он говорит… значит, связь есть. Значит, что‑то осталось. Процесс не завершён. Петля открыта».

Он достал карандаш, на полях карты быстро записал:

«Сигнал. 22:14. Голос: идентифицирован. Петров (будущий). Фраза: "Ты изменил структуру". Повтор: невозможен. Реакция аппарата — перегрев. Последствия — неясны».

Он поднял голову, долго смотрел в темноту.

— Если я слышу их… значит, они слышат меня?

Часть 2. Глава 8: Закрытый город

Тяжёлые двери больницы скрипнули, будто их не трогали с самой зимы: медленно, натужно, с таким звуком, что мороз пробежал по спине. Демьян вышел наружу и только тогда заметил, что дышит ртом — холод резал горло остро, как лезвие, каждый вдох отдавался в груди терпкой болью. Воздух был густой, пах железом, мокрым цементом, где-то чувствовалось гарь, в ней прятался слабый, едва заметный оттенок угля, будто где-то за стеной что-то догорало. На воротнике белого халата выступил ледяной иней, края ткани стали жёсткими, хрустящими, тронули кожу холодом.

«Чёрт… не город. Зона. Живая зона», — мелькнуло в голове, тяжёлым комом легло под язык.

Туман висел густо, словно кто-то вылил на улицу целую бочку мокрой ваты: он облеплял волосы, оседал на ресницах, залипал в щелях между пальцами. Всё вокруг было размыто, потеряло края, — бараки казались тенями, столбы — обломками, проволока тянулась по воздуху бледной змеёй. Под ногами асфальт — весь в трещинах, с острыми, как иглы, льдинками, хрустел под каждым шагом, отдаваясь резонансом в голенях.

Слева притулился барак, чуть ниже уровня дороги, грязная табличка “Прачечная” облезла, буквы потускнели. Дверь была приоткрыта — в щели показалась массивная фигура в телогрейке, мужик с синими от холода щеками, в руках — таз с бельём. Он увидел Демьяна, замер, будто неожиданно встретил кого-то с другой стороны линии.

— А вы... из санчасти? — голос его прозвучал глухо, ворчливо, но в нём сквозило нечто вроде уважения или осторожности.

Демьян коротко кивнул, перехватил халат на груди, чтобы не чувствовать, как ветер забирается под ткань.

— Думал, не пускают. У вас же карантин, — мужик с тазом хмыкнул, бросил короткий взгляд и сразу ушёл внутрь, дверь за ним с глухим щелчком захлопнулась, туман обволок вход, будто ничего и не было.

— Я... на минуту. Проветриться, — Демьян чуть повернулся, голос прозвучал тускло, в сыром воздухе слова вязли, будто и не вырвались наружу.

— Тут не проветришь, — отозвался мужик из-за двери, и его шаги затихли где-то в глубине барака.

Впереди в тумане едва угадывалась вышка — не больше мутного квадрата, прижатого к небу, только сверху широкая платформа выделялась чуть темнее, а за ней тянулась проволока, рваная, с повисшей на ней тряпкой или клочком пластика. В самой густоте тумана что-то шевельнулось — тень, вытянутый силуэт, похожий на человека.

— Стоять! — голос прорезал воздух резко, глухо. — Не приближаться к периметру!

Демьян вздрогнул, ступил вбок, инстинктивно вскинул руки.

— Я врач. Просто вышел... — слова сорвались, эхом отлетели к вышке.

— Разворачиваться. Назад. Это охраняемый рубеж, — глухо, холодно, будто говорил не человек, а автомат.

Он послушно сделал шаг назад. Потом ещё. Дыхание сбилось, рот пересох, холод стал вдруг липким.

— Врачи, блядь... А в инструкции читал? Медперсонал без пропуска — как все! — голос с вышки уже ближе, злой, сдавленный.

— Я не знал, — выдохнул Демьян, чувствуя, как пальцы в карманах сжались в кулаки.

— Так теперь знаешь. Валите, — коротко бросили ему вслед.

Демьян отступил ещё, чувствуя, как снег под ботинками громко хрустит, разносится по пустому двору — казалось, слышно на весь городок. Лёд скользил под ногами, туман стягивал плечи.

Слева снова скрипнула дверь — на этот раз вышел рабочий, молодой, с опухшим от бессонницы лицом, небритый, в ватнике, унту тянул за шнурок. Глянул мельком на Демьяна, глаза мутные, сразу отвёл взгляд и поспешил прочь, будто боялся задержаться рядом.

— Эй... — Демьян шагнул ближе, голос прозвучал глухо, будто туман давил на грудь. — Простите, вы не подскажете, здесь есть… карта? Схема? Мне надо понять, куда идти.

Парень только пожал плечами, даже не смотря в сторону.

— Я на смену опаздываю. Не положено разговаривать, — бросил он коротко, не останавливаясь.

— Не положено? Почему?

— У нас — устав. Тут лишних вопросов никто не задаёт, — губы его дрогнули, взгляд стал ещё мутнее.

— А ты... ты тут давно?

— Восемь месяцев.

— И не пытался...

— Чего? — парень резко повернулся, в глазах мелькнула тревога. — Вы из особого отдела?

— Нет, — быстро отозвался Демьян, отступая на шаг.

— А вы зачем спрашиваете?

— Просто интересно. Я здесь новенький.

— Лучше не интересуйтесь, — бросил парень и, не оглядываясь, ушёл в туман, унося с собой пустоту, холод, шорох унты по снегу.

Демьян остался. Один. Туман давил на виски, в горле пересохло.

«Никто не разговаривает. Никто не смотрит. Все живут — как по контуру. Дышат — как по инструкции. Шаг влево — и ты уже подозрительный», — промелькнуло в голове, остро, неприятно.

Он двинулся вдоль бараков, серых, одинаковых, с облупившейся краской и забитыми окнами. На стенах висели лозунги, крупными буквами, чёрной краской поверх жёлтого:

«Бдительность — оружие патриота»

«Враг не пройдёт — если ты не промолчишь»

«Если не промолчишь? Чудесно», — подумал Демьян, ощутив в этом какой‑то горький сарказм.

Он дошёл до ворот — на тяжёлой металлической створке висел ржавый замок, на цепи табличка:

Проход запрещён. Только по предписанию комендатуры.

В спину вдруг ударили чужие шаги — резкие, осторожные, в тумане звук казался особенно громким, как будто кто‑то нарочно приближался без спешки.

— Врач Ларин? — голос прозвучал за спиной неожиданно — тихо, но так, что не ослушаешься.

Демьян резко обернулся. В паре шагов стоял мужчина в шинели — длинная, серая, от которой тянуло влажным сукном и нафталином. Ни погон, ни знаков отличия, лицо как маска: пустое, губы тонкие, серые, глаза выцвели, будто изнутри. Под глазами — две глубокие тени, в уголках рта дрожала усталость.

— Это я, — ответил Демьян, перехватил рукав халата, чтобы не выдать, как дрожат руки.

— Вам сообщили? — спросил мужчина, смотря сквозь.

— О чём? — насторожился Демьян.

— Отдел политконтроля приглашает вас в тринадцатый кабинет, — коротко, сухо, будто диктовал команду, а не новость.

— Зачем? — у Ларина горло пересохло, внутри всё сжалось.

— Сказали: по поводу вашей методики, — в голосе не дрогнуло ни звука, всё было отточено, без эмоций.

— Я... я только... — начал было Ларин, слова тут же запутались в воздухе.

— Не здесь, врач, — перебил тот спокойно, даже не повысив голоса. — Идём.

Они пошли обратно — шаг за шагом сквозь плотный туман, мимо чёрной вышки с застылым силуэтом часового, мимо бараков, с забитыми окнами, от которых пахло промёрзшим деревом, хлоркой и чем‑то горелым. Всё вокруг давило: серость, кислый угольный дым, чужая сырость, каждая щель, будто заткнута ватой. Воздух был тяжёлый, вязкий, он будто облеплял изнутри, как скафандр, вывернутый наизнанку — ни вдохнуть, ни сбросить с плеч.

Туман висел глухой стеной — белёсый, липкий. Демьян шёл за мужчиной в шинели, стараясь не отставать, не думать, но тот вдруг резко остановился, глянул через плечо и показал рукой вперёд:

— Дальше сам дойдёте, — бросил он коротко, без тени сомнения. — Мне на пост.

— А мне куда? — спросил Демьян, невольно понизив голос.

— По прямой. Третий барак справа, дверь с номером тринадцать. Не сворачивать.

— Почему?

— Так надо, — ответил тот, не объясняя, и тут же развернулся, исчез в серой пелене, будто его и не было.

Демьян остался стоять. С минуту только слушал, как тишина вибрирует в ушах, а потом медленно двинулся вперёд — шаги глухо отдавались по растрескавшемуся асфальту. Всё вокруг дышало чужим ритмом: туман сжимался и разжимался, бараки казались живыми, у каждого своё лицо.

Слева мимо проскользнул барак с облупленной вывеской и плакатом: «Сохрани бдительность!»

Справа, у ворот, другой — крупными буквами: «Не болтай лишнего — враг слушает».

В этот момент шорох повторился — совсем тихо, где-то за спиной, словно кто-то осторожно ступает и тут же замирает. Демьян обернулся, сердце подпрыгнуло: за спиной никого, только туман медленно двигался, закручиваясь белыми языками у ступеней.

«Показалось?», — мелькнуло у него в голове, но внутреннее напряжение не отпускало, дыхание стало резче.

Он пошёл дальше, чувствуя на себе чей-то взгляд, хотя всё вокруг было по‑прежнему пустым, только лозунги на стенах напоминали: здесь каждый шаг — на виду, и каждое слово — подслушано.

Он резко обернулся, почувствовав, как мурашки пробежали по затылку:

— Эй! Кто здесь?! — голос прозвучал неожиданно громко, разбивая вязкую тишину, эхом отдаваясь между бараками.

В ответ — только молчание, слишком густое, слишком долгое, как будто само пространство затаилось. В глубине тумана вдруг появилась тень — расплывчатый силуэт, и тут же исчез, будто его рассекли ножом или он растворился, как пар.

— Да что за… — Демьян выдохнул сквозь зубы, ощутив, как внутри все сжалось.

Сбоку, в соседнем бараке, дверь едва слышно приоткрылась. В щели мелькнули чьи-то глаза — непонятно, старые или молодые, мужские или нет, просто взгляд, полный тревоги. На секунду этот взгляд встретился с его, а потом штора резко дёрнулась, щель исчезла, и в окне осталась только серая, влажная темнота.

Демьян застыл, слушая собственное дыхание и шум крови в ушах.

— Я вижу, — пробормотал он чуть слышно, с каким-то надрывом. — Я же вижу вас…

— Тихо вы, — вдруг раздалось справа, приглушённо, как будто кто-то говорил из-под земли.

Он вздрогнул, отшатнулся, — из тумана вышел мужчина в ватнике, крепкий, лет сорока, лицо усталое, губы сухие, глаза не задерживались ни на чём, бегали, как у загнанного зверя. В руках у него был тяжёлый ящик с инструментами — металл тихо позванивал внутри, разбавляя мёртвую тишину.

— Вы кто вообще такой? — спросил рабочий, не сводя с Демьяна тревожного взгляда и одновременно быстро оглядываясь по сторонам. — Чего орёте?

— Мне показалось, что… — Демьян запнулся, сглотнул, — за мной кто-то идёт.

— Тут всегда кто-то идёт, — усмехнулся мужчина, но в усмешке было больше усталости, чем веселья. — Только не вздумайте спрашивать кто. Вас же новеньким прислали? Из медчасти?

— Да, — кивнул Демьян, чувствуя, как воротник халата стал влажным от пота и тумана.

— Ну вот, — рабочий качнул головой, тяжело вздохнул. — Тут так: идёшь — всё равно следят. Стоишь — следят. Дышишь — следят. Мы привыкли. А вы… вы ещё нет.

— Но кто следит? Кто? — в голосе Ларина зазвенела неуверенность и раздражение, он сам удивился, как резко прозвучал этот вопрос.

Рабочий с досадой передёрнул плечами, поправил воротник ватника, посмотрел мимо:

— Вы это… — он чуть наклонился ближе, понизив голос, — таких вопросов не задавайте. Я зачем вам это должен объяснять? Я ж не дурак. Меня потом первым и спросят, что я с вами говорил.

— Но вы же понимаете, что это ненормально, — упрямо, почти шёпотом бросил Демьян.

— Ненормально? — рабочий усмехнулся нервно, одними уголками губ, — а что у нас нормально? Вы по сторонам посмотрите.

Из-за бараков, с вышки слева, вдруг пронёсся резкий окрик, заглушая всё вокруг.

— Гражданин! Документы при себе?!

— Бля… — рабочий раздражённо выдохнул, отступая в сторону. — Всё, мне пора.

— Подождите!

— Не-не-не. Вы меня не втягивайте. Я вас не знаю. Не видел. Ничего не говорил.

Рабочий исчез в тумане, даже не обернувшись, растворился между заборами и тёмными силуэтами бараков.

На вышке солдат резко наклонился вперёд, винтовка на ремне, взгляд — колючий, настороженный, прямо в лицо Демьяну.

— Документы! Повторяю! Документы предъявите!

— Я врач! — закричал Демьян, хватая себя за карман, будто там действительно был пропуск. — Санчасть! Мне в… кабинет тринадцать!

Солдат задержал дыхание, молчал несколько секунд, будто сверял его силуэт с кем‑то из памяти. Потом крикнул с вышки:

— Быстрей идите! Без задержек! Территория контролируется!

Демьян поспешил, почти бежал, чувствуя, как грязь цепляется к ботинкам, а туман обволакивает со всех сторон. Всё казалось вязким, сдавленным, чужим.

Слева снова мелькнула тень — будто кто‑то стоял у стены между бараков. Он резко повернул голову, но там была только стена, осыпавшаяся краска, и клочья пара, клубящиеся у земли.

Справа — ещё одно окно. За стеклом на секунду мелькнула тёмная занавеска, будто её отдёрнули, чтобы посмотреть на улицу. Он замер. Занавеска застыла, больше не двигаясь. Внутри не было видно никого — только отражение тусклого фонаря.

Он стоял, стараясь дышать тише, и вдруг понял — за ним теперь следят не только люди.

— Вы чего смотрите? — голос сверху, хриплый, с металлическим отзвуком, раздался неожиданно.

Он вскинул голову — на другой вышке солдат стоял, облокотившись на перила, наблюдая, будто в прицеле держал не только территорию, но и его мысли.

— Вам куда сказано идти — туда и идите, — бросил он, — не надо глазами по сторонам шарить.

— Я не…

— Знаю я, как вы «не». Потом ещё будете объяснять, что вы тут делали.

— Я просто…

— Всё. Двигайтесь.

Демьян сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями собирается ледяная грязь.

Он двинулся дальше. Шаг быстрый, плечи сжаты, голова опущена. Каждый двадцатый шаг — он машинально оглядывался. И каждый раз что‑то видел: в отблеске фонаря мелькала тень, силуэт за бараком, вмятина света на снегу, где секунду назад вроде бы никого не было.

Иногда — только голову в окне, размытый овал, который исчезал так быстро, что казалось, будто это игра света.

Иногда — чей‑то быстрый, суетливый силуэт, скрывающийся за углом.

Иногда — только скрип снега за спиной, шаг, который не совпадал с его собственным.

С каждым шагом, с каждым взглядом через плечо становилось всё яснее: его не просто наблюдают, его ведут. Не провожают. Не охраняют. Ведут — как мишень или как подопытного.

Шёпот. Совсем тихий, из переулка между двумя бараками. Слова не разобрать — только интонация, будто кто‑то зовёт, осторожно, чтобы не услышали лишние уши.

— Это он?

— Кажется, он. Новенький.

— Сказали — странный.

— Он сам по себе не пройдёт. Смотри, как оглядывается.

— Так пусть оглядывается. Они сами сказали наблюдать.

Демьян резко остановился, шагнул в переулок, глаза в тумане выискивали хоть какой-то силуэт.

— Эй! Кто там?!

Ответа не было. Лишь туман стал плотнее, забился между стенами бараков, будто защищал кого-то. Пахнуло сыростью, углём, мокрым деревом.

Он вернулся на основную тропу. Сердце билось чаще, дыхание вырывалось из груди — облачками пара. Шаг ускорил, ощущая, как каждая тень теперь будто живая.

Барак №3 возник неожиданно — темная громада в клубах тумана, дверь металлическая, номер «13» приколочен косо, цифры неровные, потёртые.

Он вцепился в ручку, оглянулся ещё раз через плечо.

За спиной — только туман, ни одного живого человека. Но ощущение взглядов, напряжённых, изучающих, стояло за спиной плотнее этого сырого воздуха.

Это было только начало. Он знал это точно.

Площадь вынырнула из мрака резко, будто на секунду кто-то отдёрнул занавес. Слева открывался широкий просвет между бараками, и прямо посреди этого пустого пространства — фигура Ленина на низком постаменте, гранитная, неестественно светлая. Рука вскинута, взгляд устремлён в никуда, в промозглую даль.

Под ногами — ещё не остывший венок, ленты сползли по камню. Сбоку — флагшток, красный флаг дрожит на ветру, тяжёлые складки. Около ног статуи копится грязный снег.

Он прошёл медленно, словно сквозь строй — слева, у прохода, вытянулась цепочка рабочих. Все одинаковые: пальто, фуражки, холщовые сумки, походка выученная, молчаливая. Ни разговоров, ни улыбок, ни взгляда в сторону — только тяжёлые шаги, только пар изо рта, только настороженность, будто каждый знал: наблюдают за всеми, всегда.

Он остановился, вглядываясь в эти лица, ища хоть что-то знакомое — но там не было никого, кроме страха и усталости.

— Товарищ, стойте! — из тумана выкатилась фигура женщины с охапкой газет, руки до локтя в типографской краске. — Вам «Правду» или «Красное знамя»?

— Я… не надо, — едва выговорил он.

— У нас по спискам, — голос твёрдый, взгляд острый, будто проверяет не только на наличие фамилии, но и на верность. — Вы кто?

— Врач. Из санчасти.

— Новенький?

— Да.

— Тогда вам обе, — не терпя возражений, она сунула ему влажные от тумана газеты. — Отказ от прессы — это как отказ от Родины. Понятно?

Он машинально взял. Бумага скользкая, промокшая, на титульном листе крупно: «Правда». Подзаголовок жирный, тиснёный: «Трудовая дисциплина — оружие мира!».

— Не забудьте, — сказала она, отходя в сторону. — Завтра подписку оформить надо.

— Ладно, — промямлил он.

— Не «ладно», а «так точно», — хмыкнула она, и, словно это пароль, уже выкрикивала дальше, раздавая другим. — Пресса, пресса! Товарищи, не забываем: враг не дремлет, читаем, думаем, действуем!

Он остался стоять с газетами в руках, глядя на промокший шрифт, который расплывался в сером свете.

«Это что, цирк? Нет. Это реальность».

По площади, чётко отбивая шаг, прошёл строй солдат. Каждый — как по лекалу: шинели, сапоги, ремни натянуты. Молодой офицер впереди, бритый, подбородок острый, выкрикнул громко:

— Равнение! Налево! Есть!

Вся шеренга повернулась разом, сапоги скользнули по мерзлой мостовой. Один из солдат — совсем ещё мальчишка, лет восемнадцати, с острыми скулами и слишком серьёзными глазами — на секунду встретился взглядом с Демьяном. Почти сразу же отвёл глаза, будто обжёгся.

— Ты чего? — быстро и зло бросил сосед по строю, не оборачиваясь.

— Да просто… — мальчишка пробормотал, не договаривая.

— У тебя что, жить надоело? — голос у соседа был наточенный, будто от репетиций в казарме.

— Да понял я, понял.

Офицер обернулся на ходу, брови сошлись на переносице:

— Там что за разговоры? Кто шепчется?

— Никто, товарищ лейтенант! — разом выкрикнули несколько голосов.

— Ноги выше! Не разваливаться! Мы — лицо гарнизона!

Колонна двинулась дальше, шаги чётко отбивали такт по площади. Каждый солдат будто растворялся в общем строю, как капля в реке — одинаковая походка, одинаковое дыхание.

С другой стороны площади, у самой кромки тумана, дети в одинаковых серых пальто гоняли жестяную банку по асфальту. Один засмеялся слишком громко — и тут же высокий мужчина с жёстким лицом, вероятно, отец, шагнул к ним. Лицо у него было каменное, глаза следили за каждым движением.

— Не шуметь! — отрезал он. — Время позднее.

Дети разом стихли, только банка катнулась к бордюру и затерялась в тени.

Демьян стоял в центре площади, чувствуя, как чужая жизнь сгущается вокруг — без улыбок, без лишних слов, только строгий порядок, только чёткая инструкция и чужие взгляды в спину.

— Тихо, я кому сказал! Какого чёрта вы орёте на весь двор?!

— Мы просто…

— Нет тут «просто»! На улице — дисциплина! Не на базаре!

— Прости, пап…

— Тише! Кто орёт — того первым заберут!

Мужчина схватил мальчишку за плечо, резко потянул в сторону, и тот послушно пошёл, шмыгнув носом. Остальные дети замолкли, остановились, будто их приклеили к земле. Банка замерла у бордюра.

Демьян прошёл чуть ближе к памятнику. Ленин поднимался над площадью глыбой — монументальный, тёмный, с венком у подножия. Рядом стоял солдат с винтовкой, сдвинулся так, чтобы встать между Демьяном и постаментом.

— Встаньте левее, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Тут дежурный круг.

— Я просто смотрю, — ответил Демьян, невольно оглядывая площадь.

— Смотреть можно с дистанции.

— Здесь вообще… здесь всегда так? — выдохнул он, не удержавшись.

Солдат не ответил. Только чуть дёрнул подбородком в сторону: у стены висел плакат — ярко-красный, с надписью: «Чужой среди своих — враг».

Большие буквы, суровые лица. Рядом — лозунг о дисциплине.

Вокруг будто стало ещё тише. Даже ветер не шевелил флаг на флагштоке. Демьян невольно сделал шаг назад, чувствуя на себе взгляд и солдата, и всего этого каменного города.

«Родина превыше всего».

Чуть левее другой плакат: «Молчание — золото. Болтун — находка для врага».

Крупные буквы, чёрные силуэты, строгое напоминание для всех, кто выходит на площадь.

Сзади вдруг раздался новый голос — тихий, но без тени страха:

— Вы, товарищ, не местный?

Он обернулся. Мужчина лет пятидесяти, лицо сухое, серое, морщины в уголках глаз и по щекам, пальто застёгнуто до самого горла, меховая шапка сдвинута на лоб. Смотрел в упор, ни улыбки, ни угрозы.

— Не похожи вы на наших. Слишком смотрите. Слишком долго.

— Я недавно прибыл. Из… — Демьян замялся, губы слиплись. — Из Москвы.

— Из Москвы? — в голосе чуть скользнула усмешка. — Из Москвы к нам не ездят просто так. Сюда только по направлению.

— Я по линии Минздрава. Вирусолог, — произнёс быстро, глядя прямо.

— Вирусолог, — мужчина повторил, смакуя слово, будто оно кисло во рту. — Ага. Только вы это вслух не рассказывайте. Слово «вирус» тут никому не нравится.

— Почему? — осторожно спросил Демьян.

— Потому что если вирус есть — значит, кто-то виноват, что он появился. А виновных у нас долго не ищут, — ответил тот негромко, даже не смотря в его сторону.

— Вы хотите сказать, что…

— Я ничего не хочу сказать, — перебил мужчина, взгляд стал жёстче. — Я просто намекаю: тут лучше держать язык за зубами. Даже мысленно.

— А вы? Почему говорите вы?

— Потому что я умру от язвы раньше, чем меня успеют посадить, — губы дёрнулись в усмешке. — А вы молодой. Вам жить надо.

— Жить как? — Демьян спросил почти шёпотом.

Мужчина прищурился, лицо стало совсем непроницаемым.

— Как все. Сутки — и к следующей смене. Без вопросов. Без взглядов. Без мыслей.

— А если я не смогу?

— Тогда… — мужчина задержал дыхание, моргнул — будто выбирал, сказать или не сказать. — Тогда вы очень быстро научитесь. Или очень быстро исчезнете.

Демьян не ответил. Стоял, чувствуя, как слова чужого человека будто намертво прилипли к коже.

Он смотрел, как люди исчезают в тумане, уходят один за другим: одинаковые пальто, одинаковые лица, одинаковая бесшумная походка. Каждое движение — в такт порядку, каждый шаг будто заранее просчитан.

«Этот город живёт страхом. Здесь не притворяются. Здесь просто… боятся. Всё время. Даже дети», — мелькнуло внутри, и стало невыносимо холодно.

Он не чувствовал ног, только чужой асфальт под подошвами. Воздух казался острым, резал горло, будто ножом. Над головой шелестел флаг — тяжелый, влажный, как стальная пила.

Газеты в руках заскрипели, когда он сжал их до хруста.

И вдруг понял:

«Я не из них. Я — чужой. И они это уже поняли».

Он свернул в боковую улочку — наугад, лишь бы уйти с этой площади, с этого выжженного открытого пространства, где взглядов всегда в три раза больше, чем людей. Здесь было другое — узкий проход между бараками, серые облупленные стены, мокрый асфальт с пятнами льда, застывшие лужи, тёмные следы от угля, запах сырого дерева, угольная пыль, где‑то в глубине — табачный дым.

Свет фонаря не мог пробиться сквозь туман — лишь слабо рассеивался, окрашивая всё в призрачные, бледные тона, как на старом рентгеновском снимке.

Он шагал дальше, будто по коридору между двумя мирами — тем, который остался там, и этим, где никто не знает, что ты был когда‑то живым.

— Эй. Э-эй, подожди, доктор.

Демьян вздрогнул, инстинктивно прижал к груди газеты. Из‑за угла вышел коренастый мужчина в потёртом ватнике и синих, грязных штанах. В руках — тяжёлая брезентовая сумка, пальцы потрескались, ногти чёрные. Под глазами — мешки, шапка надвинута на лоб, волосы, влажные от пота, выбились на виски. Рукава в бурых разводах, пахло табаком, тряпками и какой‑то затхлой медициной.

— Ты ж из больницы, да? — подошёл близко, чуть прищурился. — Новый?

— Да, — коротко.

— Геннадий. Санитар. Я тебя ещё утром не видел, значит, точно с ночи прилетел, — он оглянулся через плечо, понизил голос, — где поселили?

— Не знаю. Пока нигде. Я просто… — выдохнул, осмотрелся — переулок был пуст, только слабый свет фонаря, туман. — Хотел пройтись.

— Проходись тише, — Геннадий кивнул, облокотился на стену. — Тут за каждым шагом следят, ты чего, не центр мира тут. Даже стенки слушают, понял?

— В смысле?

— В прямом, — он сунул в рот сигарету, чиркнул спичкой, оранжевый свет качнулся по его лицу — кривые зубы, кожа в трещинах. — Тут, если не спросил — значит, не знает. Если не сказал — значит, жив. Всё просто.

— Но это же…

— Ну вот! Вот! — перебил Геннадий, замахал рукой. — Это ты зря. Началось. Ты «это же» оставь. Я тебе сразу говорю: если будешь «это же» и «а почему» — в первый месяц и влетишь. Тут так.

— Но я даже не понимаю, где я. Кто все эти… Почему не смотрят в глаза?

— Да потому что знают, как бывает, если посмотрел не туда. Был тут лейтенант, просто спросил, почему двери в санчасть заклеены газетами — через три дня «командировка». Далеко. С концами.

— Это что, система?

— А ты думал, санаторий? Тут городок под спецотделом. Спецотдел — как тень. Он не говорит, не появляется, но если задел — тебя нет.

— Это же… — осёкся.

— Вот! — Геннадий щёлкнул пальцами. — Опять ты со своими «это же». А ты знаешь, сколько людей с «это же» потом письма домой не писали? И никто не спрашивает.

— Но так же нельзя…

— Не надо «нельзя». Тут всё можно. Только тебе — нельзя. А им — можно.

— Ты сейчас врёшь или это правда?

— А тебе разница? Проверять будешь? Кому-нибудь расскажешь?

— Нет.

— Ну и правильно. Вот тебе первый урок, доктор, — он ткнул сигаретой в воздух, — здесь все говорят шёпотом, а думают молча.

— Мне нужно понимать, с кем работаю. Кто начальник, кто…

— Не-не-не, — Геннадий выставил ладонь. — Меньше знаешь — меньше болит. Хочешь дожить до лета — не задавай вопросов. Вообще.

— А ты почему мне это говоришь?

— Потому что ты пока ещё дурачок, в халате, людям в глаза смотришь. Жалко тебя. И потому что если ты завтра что-то брякнешь, а я рядом стою — мне тоже влетит. Так что я тебе не из добра, а из страха. Понял?

— Понял.

— Хорошо, — затянулся, выдохнул в туман. — Кстати, если кто спросит — мы не болтали. Понял?

— А если кто спросит, кто ты?

— А вот это ты точно не скажешь. Ни имени, ни как выглядит, ни с какой стороны подошёл. Забудь. Скажи: шёл один, никого не видел. Всё.

— Ты…

— Что?

— Ты же трус.

— Да, я трус. Ты думал, тут герои? Герои лежат за забором, под снегом. А я — санитар. Я штаны перестирываю, а не подвиги совершаю.

Он затушил сигарету о стену, окинул переулок взглядом и, не прощаясь, быстро ушёл — исчез за углом, будто его и не было вовсе.

Вокруг снова стало тихо.

— Не шуми. За шторой кто-то есть, — тихо, почти одними губами. Геннадий не кивнул, только глазами показал на окно.

Демьян глянул. Движение: тёмная тень скользнула за тяжёлой, облезлой тканью. Штора едва заметно колыхнулась, как после сквозняка, только сквозняка не было.

— Видишь? Вот и всё, — голос стал ещё тише. — Донос — это не бумажка. Это глаз. Один. В шторе. В стене. В человеке. Всё.

— А ты? — спросил Демьян.

— А я ухожу, — сдержанно, уже отступая в полумрак переулка. — И тебе советую.

— Мы ещё увидимся?

— Да ну. Лучше бы — нет.

Геннадий исчез — как будто растворился в тумане, даже шагов не было слышно.

Остался только след от сигареты, вдавленный в сырую стену, и запах дешёвого табака, который никак не выветривался — цепкий, липкий, будто предупреждение.

Он вернулся в санчасть почти бегом. Жаркая, душная волна ударила в лицо — сырость, хлорка, мокрые бинты, кислый пот, старое железо. Стоны и кашель тянулись, будто хор, то усиливаясь, то почти стихая.

Койки стояли впритык, пространства между ними почти не было. У стены кто-то стонал сквозь зубы, двое рвали одеяла, один парень, молодой, с порванными губами, дрожал на кровати, будто его только что вытащили из ледяной воды.

Демьян прошёл вдоль рядов, взгляд невольно скользнул по лицам, остался на металлическом столе в углу.

Там, поверх пожелтевшей пачки карт, лежал серый бланк с жирным красным штампом: «Секретно. Особый отдел».

Он пошёл к нему медленно, будто по минному полю, ощущая на себе взгляды — и из палаты, и из‑за шторы, и откуда‑то из темноты за окном.

— Доктор, — медсестра подошла почти вплотную, держа термометр, губы искусаны, в голосе тревога. — Это… Я вам принесла. Вы… посмотрите. Только тихо, ладно?

— Что это? — он уже чувствовал, что в руке бумага — не просто отчёт, что‑то не для всех.

— Я ж говорю — тихо, — она кивнула на серый лист с красным штампом. — Их ночью троих привезли. Один уже… не дожил. Остальные на третьей койке и вон там, в углу. Мы сперва думали, грипп, температура под сорок. Но у одного… кровь из дёсен. Много. Я такого не видела.

— Ты кому‑нибудь докладывала?

— А кому? Петрову? — фыркнула, потом быстро огляделась, будто слова могли просочиться сквозь стены. — Он сказал: фиксируй как простуду. И чтоб «с бабьими истериками» не бегали.

— А кто принёс отчёт?

— Солдат. Молча сунул в дверь и ушёл. Даже лица не разглядела. Рука в перчатке — и всё. Как в кино, честно. — Она вытерла руки о халат. — Вы только не ругайтесь. Я ж не знаю, это серьёзно или нет…

Демьян развернул лист. Рукописный текст, неровные строки. Сначала стандарт: фамилии, номер части, дата поступления. Потом — строчка, обведённая красным: симптомы не соответствуют сезонным вирусам. Обильные геморрагии слизистых. Крайняя слабость. Снижение давления. Один случай — судороги и смерть через 11 часов после поступления.

Он резко поднял голову.

— Ты видела кровь? Сама?

— Утром. Скатертью всё на подушке. Думала, из носа. Потом рот открыл — а там… — Она снова оглянулась, голос стал тише. — Вы… думаете, это заразное?

— Я думаю, что это уже было.

— В смысле? — почти шёпотом.

— Потом. Где карты? Полные.

— Вот, я положила, — кивнула на нижнюю стопку. — Там три.

Он схватил первую карту. Беспорядочные записи, почерк отрывистый, строчки скачут. Температура 39,5. Кровоточивость дёсен. Сыпь на груди. АД — нестабильно. Одышка, слабость. Всё — будто в каком‑то зловещем списке, знакомом и чужом одновременно.

— Он кашлял? — спросил тихо, не отрывая взгляда от карты.

— Да. Кашель с мокротой. Только не лёгочный, — медсестра опустила глаза, вспоминая. — Больше как будто…

— Как будто из горла, изнутри? Густой, с примесью крови?

— Да-да! — она удивилась. — Вы откуда знаете?

Он не ответил. Мысли метались, как голодные крысы:

«Это не может быть. Нет. Вирус из 2025 не мог просто так просочиться в 1965. Или мог? Секвенсор. Михаил… Если это оно… Если хоть одна мутация осталась…».

— Вы… — медсестра замялась, скользнула взглядом по его лицу. — Простите, вы сами-то не кашляете? А то вы ж с ними… в одной комнате.

— Нет, — сказал он и тут же понял, как резко прозвучал его голос. — То есть… да. Но нет. Не заразился.

— Ну… — она отвела взгляд, сжала термометр, будто искала опору. — Может, вы… обработаетесь как-нибудь? У нас в кладовке есть раствор, девяносто шестой. Не по инструкции, но помогает.

— Где третий? — спросил он резко.

— Умерший?

— Да.

— Увезли. Ночью. В закрытом ящике. Даже не оформили. Просто забрали. Сказали — «особый случай».

— А ты говоришь, что не серьёзно.

— Я не говорю, — она вдруг резко выдохнула, голос дрогнул. — Я не знаю, что говорить, доктор. Мне страшно. Всё.

Он закрыл карту, сел на край стола, сжал виски ладонями. Воздух палаты стоял тяжёлый, вязкий, будто вся тревога и страх за ночь сгустились и остались между этими стенами.

— Я должен понять источник. Кто они были, с кем контактировали. Есть эти данные? — он говорил негромко, почти шёпотом, будто боялся, что даже карточки могут его выдать.

— Там, внизу карточек, — медсестра едва кивнула, снова жуя губу. — Вписано карандашом. Печатать запретили — говорят, бумагу экономить.

Он стал быстро листать записи. У каждого — одно и то же: часть №9214, подразделение — спецтранспорт. Назначение: «перевозка грузов. Северный склад».

— Северный склад… ты знаешь, где это? — спросил, сжимая край бумаги так, что пальцы побелели.

— Ну да. Это за вышкой, там старые ангары, — она опустила голос, — туда никого не пускают, даже мы только по пропускам. Говорят, там химия или техника. Никто не знает точно.

Он смотрел на карту так, будто мог выжечь в ней ответ.

— Доктор…

— Что?

— Если вы что-то заподозрите… вы не скажете, да?

— Кому?

— Ну… начальству. Или… особому отделу.

— С чего ты взяла?

— Просто. — Она подняла глаза, быстрый взгляд — и сразу вниз. — У вас такой вид… будто вы уже знаете больше, чем можно. А это… не всегда хорошо, понимаете?

— Да, знаю, — он поднялся, взял три карты, словно собирался унести с собой часть тревоги этой ночи. — Помоги мне. Но не болтай. Ни слова.

— Я не болтаю. — Её голос стал совсем тихим. — Я жива быть хочу. Только и всего.

— Тогда живи. И молчи.

Она кивнула — нервно, но решительно. И снова оглянулась: на дверь, на окна, на потолок, будто даже стены в этой палате слышали больше, чем полагалось.

Глава 9: Палата № 6

— Анна! — санитарка позвала через койки, голос дрожал. — Седьмой! У него из носа — опять! И всё на одеяло!

— Господи, опять? — Анна сорвала с крючка умывальную тряпку, бросилась к койке, по пути подхватила миску с водой. — Лейтенант, слышите меня?

Парень на койке ловил ртом воздух, как будто в палате не хватало кислорода. Из носа текла алая струя, по губе прокатились капли, подбородок в пятнах. Щёки белые, лоб мокрый, взгляд стеклянный — будто лёд внутри.

— Где вата? — бросила она через плечо. — Где вата, ну?!

— Закончилась! — донеслось с конца палаты.

— И бинты?

— Всё! Только грязные остались!

Анна стиснула зубы, нащупала в кармане халата сложенную с вечера чистую марлю. Руки тряслись, когда она аккуратно прижимала её к лицу парня, пальцы скользили по его холодной коже. Вода в миске уже была мутная, пахла железом.

Парень тихо застонал, откинулся назад. Кровь быстро пропитывала марлю, падала каплями на простыню, впитывалась, оставляя бурые пятна.

— Потерпи, лейтенант, слышите меня? Не запрокидывайте голову, ровно… Вот так.

По палате тянуло тревогой, запахом крови и мокрой марли. Где-то у дверей кто-то начал стонать в ответ, будто цепная реакция — один за другим, сквозь кашель, стоны, шепот.

Анна опустилась на колени рядом с койкой, держала марлю, не отрывая глаз от лица больного. В воздухе висела тяжёлая, тягучая тишина, будто даже стены боялись вздохнуть слишком громко.

— Ну потерпи… потерпи, миленький… Сейчас… — Анна быстро сложила марлю в плотный валик, резко зажала ему нос, второй рукой схватила тряпку, намочила в миске, приложила ко лбу.

— Дыши ртом. Не кашляй, не говори. Только… дыши, понял?

— Тошнит… — он прохрипел, едва слышно, губы тряслись.

— Потерпи. Проглоти, не дай подняться. Сможешь?

Он еле кивнул, глаза закрыл, губы сжались.

Анна повернулась к койкам:

— Ты! — бросила наугад. — Дай мне термометр. Живой хоть один остался?

— На восьмой койке был… кажется… — кто-то ткнул рукой в сторону, даже не вставая.

— Принеси. Быстро.

Пока ждали, она сжала запястье солдата, считала пульс — тонкий, сбивчивый, будто сердце никак не могло поймать ритм. Пот стекал по вискам, кровь снова проступала на губах, марля темнела с каждой секундой.

В палате нарастала тишина — ни один стон не прорезал воздух. Даже кашель словно притих: все ждали, пока этот приступ закончится, будто это был экзамен для всех, и никто не знал, будет ли ещё хуже.

— Сколько… сколько… — парень еле шевелился, губы дрожали, в глазах плыл страх. — Сколько нас тут?

— Много. Не думай об этом, — Анна поправила марлю, вытирая кровь с губ. — Ты дыши, понял?

— Я… я не должен был… нас отправили… на склад…

— Тсс, — она снова прижала ему лоб, пальцы чуть тряслись. — Потом расскажешь. Всё потом. Сначала дыхание ровное.

Сквозь ряды быстро подбежал другой солдат, в руках трясся ртутный термометр.

— Вот… только он старый… может, не точно…

— Всё врут, — она кивнула, сунула термометр под мышку больному. — Но другого нет.

— Он сказал — склад? — кто-то тихо спросил с соседней койки, глухо, будто надеясь, что его не услышат.

— Не слушай, — резко бросила Анна. — Все молчат. Все лежат и молчат. Ясно?

— Так это… это тот склад, где химия?

— Я кому сказала — молчать?!

Парень натянул одеяло до ушей, отвернулся, будто прятался от всего этого мира.

Анна вытащила из эмалированного лотка шприц — один-единственный остался, ещё вчера отложила, прокипятила. Внутри мутный раствор: сульфаниламид. Ничего больше. Больше нет — всё ушло, всё закончилось. В палате снова запахло лекарством, но запах крови всё равно перебивал всё остальное.

— Доктор сказал — не колоть без его…

— А он где, доктор? — Анна скосила глаза на проход, в голосе едва сдерживалась злость. — Он по головам бегает. Я тут. Я и колю.

Она уже вскрыла ампулу, зубами сдёрнула колпачок, разомкнула иглу — всё движение на автомате, без суеты, но и без надежды.

— Ты уверена? — прошептал кто-то.

— Нет, — коротко бросила она и всадила иглу в вену. Раствор уходил туго, кожа бледная, чуть холодная под пальцами.

Солдата дёрнуло, тело прогнулось, он застонал.

— Потерпи. Ты мужик или где? — сказала она сквозь зубы. — Потерпи. Будет хуже — мы всё равно ничего не сможем. А пока — держим.

— Он дышит плохо… — санитарка сжалась, стоя у края кровати.

— Знаю. Я вижу, — Анна почти не моргала.

— Мы можем… рот закрыть?

— Пока не надо. Рот открыт — кровь вытекает. Пусть вытекает. Лучше так, чем внутрь.

Солдата снова скрутило, грудь дёрнулась, воздух вырвался со свистом.

Анна положила ему ладонь на грудь — там тонко, быстро билось сердце, под кожей уже выступал пот.

— Я с тобой, слышишь? Дыши. Просто дыши.

— Холодно… — прохрипел он, не открывая глаз.

— Это хорошо, — Анна наклонилась ниже, говорила у самого уха. — Это значит — температура падает. Ты слышишь? Это хорошо.

Губы у солдата дрожали, но дыхание чуть выровнялось, будто он поверил. Анна сжимала его ладонь, и в палате стало чуть тише — только капала где-то вода, стонал кто-то в дальнем углу, но здесь, у этой койки, жизнь будто цеплялась за голос, за слова, за тепло чужой руки.

Он пошевелил пальцами — слабый, почти неуверенный жест, будто сам не верил, что ещё может двигаться.

— Я… Анна? — голос еле слышен, слова будто застревали в горле.

— Что? — она наклонилась ближе, всматривалась в его лицо, ловила каждую тень в его глазах.

— Если я… ты скажешь моим? — выдохнул он с трудом.

— Никто не умрёт. Не сегодня. Понял? — она упрямо выпрямилась, не давая себе ни дрогнуть, ни опустить взгляд.

Он снова зажмурился, дыхание стало сбивчивым.

— Вода… — едва слышно.

Анна потянулась под стол, нашарила эмалированный стакан, налила туда чуть тёплой воды из кружки. Поднесла к губам парня, поддержала голову — он глотнул, сразу захлебнулся, кашель был хриплый, с кровью.

— Тише. Чуть-чуть. Не давись, — она поддерживала его, аккуратно вытирая губы краем собственного халата.

Он кивнул, взгляд затуманился, веки снова опустились.

— Марля мокрая, — негромко заметила санитарка сбоку.

— Меняем. Принеси из кладовки. Что угодно: полотенце, пелёнку. Всё, что чистое.

— Поняла.

Анна осталась сидеть рядом, не отходила, ладонь оставалась на его груди — чувствовала, как сердце под ней бьётся неровно, ускользающе. Сидела молча, вслушивалась в каждый его вздох, в капли воды, что падали где‑то в умывальнике, в сдавленные стоны за тонкой перегородкой. Ночь тянулась вязкой, тяжёлой тишиной, и только тепло чужой руки связывало здесь жизнь и смерть, хотя бы на короткое время.

— Тише. Всё, тише. Я не уйду. Я рядом. Слышь? — Анна сидела, не отпуская его руку, взгляд не отрывался от лица, от губ, где ещё блестела кровь.

Он слабо кивнул, сделал ещё один вдох, потом второй. Всё через кашель, сквозь кровь, через тугой комок страха.

Анна не отходила ни на шаг. Она знала: стоит ей уйти — всё, больше шансов не будет. Для него — и для неё тоже.

Дверь скрипнула, палату накрыл тёплый, липкий воздух — хлорка, мокрота, кислый пот, бельё с затхлым привкусом. Демьян шагнул внутрь. Несколько коек повернулись к нему сразу, кто с надеждой, кто с тревогой, кто просто мимоходом — взгляд и снова в пустоту.

Анна склонилась над солдатом, одна рука на лбу, другая держит жгут, бинт на локте уже тёмный, кровь стекала по руке, оставляя ржавые пятна.

— Ещё раз будет — мы его не дотянем, — она не смотрела на врача, голос глухой, почти без эмоций. — Температура сорок, кровь из носа, слабость, давление не прощупать…

— Что вводили? — Демьян подошёл вплотную, взгляд сразу по инструментам — что осталось, что взять.

— Сульфаниламид, один куб. Остальное... почти всё на нуле. Нет даже физраствора.

— А вода?

— Есть кипячёная. Соль... не знаю. Поищу.

— Соль есть, — он кивнул, подхватил эмалированный тазик с мутной водой. — Глюкоза?

— Сироп из столовой. Сладкий. Я вчера пробовала… — Анна мельком взглянула на него, глаза усталые, но цепкие. — Вы что, собираетесь...

— Раствор. Стерильность к чёрту, мы его теряем.

Он повернулся к санитарке, голос стал коротким, твёрдым, будто отдавал приказ.

— Принесите чистую банку. Любую. Лучше стекло. Быстро, — Демьян коротко бросил санитарке, даже не глядя в её сторону.

— А? — та не сразу поняла, растерянно замерла у двери.

— Банку, я сказал. И ложку соли. Столовую. И из столовой — сладкую воду. Быстро!

Санитарка выскочила, дверь хлопнула, воздух в палате снова сгустился.

— Он в шоке, — тихо бросил Демьян, проверяя пульс, пальцы скользили по тонкой, ледяной коже. — Гиповолемия. Теряет жидкость, нужно компенсировать объём хоть как-нибудь.

Анна кивнула, даже не моргая.

— Это как… при ранении?

— Почти. Только без дырки, — он говорил быстро, всматриваясь в зрачки солдата. — Вирус разъедает изнутри, сосуды становятся как марля. Надо удержать давление, пока иммунитет не среагирует.

— Иммунитет? — Анна удивилась, приподняла брови.

— Сила организма. Восстановление, — пояснил он, но тут же замялся. — Всё это… со временем.

Она вдруг смотрела на него иначе — словно старалась уловить что‑то неуловимое в голосе, в интонации, в движениях рук.

— Вы откуда, доктор?

— Сейчас не время.

Солдат застонал, голову повернул к свету, губы дрожали, дыхание срывалось на хрип. Анна сразу подалась ближе, снова взяла его за руку, словно возвращала к жизни одним этим прикосновением.

— Горит... мне... жарко… — солдат стонал, почти не открывая глаз, дыхание цеплялось за каждую секунду.

— Потерпи. Сейчас будет лучше, — Анна снова смочила тряпку, приложила ко лбу, не отходила ни на шаг. — Потерпи, солдатик, слышишь?

Санитарка вбежала, держа перед собой банку и пакет с компотом. На руках липкие пятна, на лбу капли пота.

— Вот! Вот! Я нашла! — выдохнула она, ставя банку рядом с кроватью.

— Сюда, — Демьян не терял ни секунды, плеснул в банку тёплой воды, насыпал соли, помешал ложкой. — Ещё… так. Теперь сладкое. Лей.

Компот влился, жидкость стала мутно-розовой.

— Он что, это пить будет? — неуверенно спросила санитарка.

— В вену, — жёстко отрезал Демьян. — Анна, у вас остался хоть один шприц?

— Один. Пластиковый. На сорок миллилитров. Я берегла.

— Дайте. Сейчас.

Она принесла его из тумбочки — бережно, как драгоценность.

— Промыть нечем. Что делаем?

— Заливаем. Лучше грязно, чем мёртво.

Он втянул в шприц мутный раствор, поднёс вверх, ловко выгоняя воздух, взгляд был холодный, сосредоточенный.

— Удержите вену, — коротко бросил.

— Она уже спадает, — Анна сжала тонкую, едва проступающую вену, пальцы дрожали.

— Я вижу. Зажимайте выше. Ещё… вот так. Сейчас...

Игла вошла не с первого раза — кожа была мокрая, жила еле прощупывалась. Солдат вздрогнул, резко вскинул плечо, но Анна крепко держала руку, не давая дёрнуться. Всё вокруг затихло — даже кашель стих, будто все ждали, замрёт ли сердце или зацепится за ещё один шанс.

— Прости, парень. Терпи, — Демьян сжал его руку, раствор медленно уходил в вену, в висках у солдата уже проступал пот.

Анна смотрела не мигая, в голосе дрожала напряжённость, смешанная с подозрением:

— Вы… вы откуда это знаете? У нас не учили так. Ни в училище, ни на практике. Кто вы?

— Я врач, — коротко бросил он. — Остальное — потом.

— Это не просто врач, — Анна не отставала, лицо напряжённое, будто искала улики в его движениях.

— Я не хочу проблем. Помогаю — и всё.

— Так не бывает. Вы даже не ищете. Вы всё уже знаете.

Он отвёл глаза, выдохнул, пальцы дрожали на поршне шприца.

— Просто видел. Раньше. Где-то.

— В армии? — она пыталась угадать, склонившись чуть ближе.

— Можно и так сказать.

Раствор уходил, шприц опустел, солдат начал дышать чуть ровнее, в глазах появилась тусклая осознанность.

— Температура чуть ниже, — Анна взглянула на термометр, хмыкнула: — Тридцать девять и шесть.

— Значит, держится. Пока. Но если рвота — всё насмарку.

— У него слабость, он не сможет даже… — она не договорила.

— Это и хорошо. Пусть отдыхает.

Пару секунд они оба молчали, только слышно было, как за стенкой кто-то закашлял, где‑то хлопнула дверь.

Демьян вынул иглу, прижал ватный комок к коже, вздохнул.

— Спасибо, — Анна сказала это тихо, почти выдохнула.

— Это вы ему жизнь спасли. Я только… подбросил немного идей.

— Таких идей тут не бывает, — она смотрела пристально, почти в упор. — Вас кто сюда отправил?

Он усмехнулся — коротко, устало, будто не хотел даже тратить силы на оправдания.

— Кто надо. Или… кто не надо, — усмехнулся Демьян, и в этом коротком жесте промелькнула усталость куда больше, чем он позволял себе показать.

— Ясно, доктор… — Анна поправила халат, не отрываясь взглядом от солдата. — Будете так дальше — вас заметят. И не только хорошие.

— А вы?

— Я пока только смотрю. Но если кто спросит… я вас не знаю. Договорились?

— Договорились.

Снова повисла пауза. Солдат уже спал, дыхание чуть хрипело, но стало глубже, ровнее. Раствор понемногу делал своё. За окном мелькнула серая тень, шторы едва колыхались от ветра. В палате пахло хлоркой, кровью и невыносимым напряжением, когда даже вздох звучит слишком громко.

— Прям как в кино, — хрипло заметил кто-то с соседней койки, не открывая глаз. — Один в отключке, второй в шоке, а вы — бац — и спасение. Инфузии, шмузии… красиво.

Демьян вздрогнул, взглянул в ту сторону. На соседней койке парень — худой, с впалыми щеками, но глаза живые, цепкие, улыбка упрямая, хотя сил почти не осталось.

— У нас таких раньше не было, доктор. Слишком… уверенно для новенького, — продолжал он, шевеля пальцами на одеяле.

Анна метнула быстрый взгляд — на Алексея, на Демьяна — но не вмешалась, ушла менять простыню.

— Вчера ж вы сами под капельницей лежали, — Алексей не унимался. — А сегодня — с ходу диагноз, раствор, укол. Прямо как… ну, будто не тут выросли.

— Кто сказал, что вырос? — Демьян опустился на табурет, не встречаясь с его взглядом.

— Ага, значит, не из местных? — голос солдата стал мягче, с оттенком любопытства. — Так я и думал. Сами не говорите, а видно. Ход другой. Слова не те. «Иммунка», «объём крови» — это не по-нашему.

— Алексей, заткнись, — устало бросила Анна. — Тебе грелку или уже достаточно языком чесать?

— Да я не в обиду, сестра. Просто интересно, — он зевнул, медленно повернулся к окну. — Тут всё тихо было, скучно. А тут — бах, и доктор с киношными фразами.

— Можешь не верить, — тихо сказал Демьян, — я просто делаю, что умею.

— Умеете, это точно, — Алексей скривился в улыбке. — Но вы не просто умеете, вы будто заранее знали, что будет. Наши врачи стараются, но вы — как с инструкцией.

— Не драматизируй, — резче, чем собирался, бросил Демьян. — Я не волшебник.

— Да я не обвиняю. Просто… — Алексей пожал плечами. — Тут каждый новенький — под микроскопом. Мало ли кто за кем пришёл.

Анна остановилась, посмотрела сперва на Алексея, потом — долго, пристально, на Демьяна. В комнате стало тише. В воздухе — тревога и ожидание.

— Алексей, — тихо сказала Анна, поправляя одеяло на соседней койке. — У тебя жар. Помолчи, а?

— Да я ж тихо, не крик, — он усмехнулся, бледная улыбка таяла на губах. — Просто если человек не свой, ему тут тяжко. Вон тот, из третьей палаты, новенький, неделю не протянул — не с болезнью, с режимом. Всё делал не по правилам. Слишком умный был. Ну, и… всё.

Демьян медленно подошёл ближе, остановился у изголовья.

— Ты чего хочешь сказать?

— Ничего. Просто болтаю. От жара, может. Не пугайтесь, доктор. Я ж не стукач.

— А кто тут не стукач? — бросил Демьян тихо, устало.

— Ну… — Алексей пожал плечами. — Кто вовремя не успел.

Анна тяжело вздохнула, повела плечом.

— Заткнитесь оба. Он жив — это главное. Если кому-то тут не нравится, как его спасли — дверь там.

— Да мне нравится, сестра, — Алексей вяло откинулся назад, натянул одеяло повыше. — Только я замечаю. Не все говорят, а я говорю. Вот и всё.

— Не все говорят — потому что боятся, — тихо сказал Демьян, не отрывая взгляда от тусклого окна.

— А вы не боитесь? — Алексей, уже без улыбки, уставился в потолок.

Молчание затянулось. В дальней части палаты кто-то глухо закашлялся, по полу капнула вода, за стеной глухо рычал мотор.

— Боюсь, — наконец выдохнул Демьян. — Только сейчас не это важно.

— Ну, тогда вам тут долго не жить, доктор, — откинулся на подушку Алексей, глаза полуприкрылись. — Здесь важно — всегда.

Анна стояла у окна, спиной к ним, смотрела на шторы, где тень от фонаря дрожала, как огонёк на ветру. Демьян поймал её взгляд, потом снова перевёл глаза на Алексея.

— Ты болтаешь слишком много, — сказал он, и голос звучал глухо.

— А вы — слишком мало, — отозвался Алексей, даже не поворачивая головы.

Пауза снова растянулась: только дыхание больных, стоны, вода, приглушённый гул машин за стеной. Демьян медленно опустился обратно на табурет, уткнулся взглядом в свои руки.

Алексей больше не говорил. Но его глаза не закрывались — цепкие, тёмные, они следили за каждым движением.

Анна, сжав тряпку в кулаке, не сводила взгляда с миски, будто там можно было спрятать то, что не хочется видеть.

— Вы так уверенно действовали, — её голос был ровный, но чуть глухой. — Как будто не в первый раз. Хотя по бумагам вы тут два дня.

— Не в первый, — Демьян тихо склонил голову, взгляд у него был усталый, тяжёлый, но спокойный. — Просто… приходилось.

— Где приходилось? — она подняла глаза, на секунду будто проверяя, не врёт ли.

— Я не похож на районного? — он чуть склонил голову набок.

— Не похожи, — с лёгким смешком подтвердила она. — У нас тут либо старички, либо… под кого-то. Вы — не отсюда.

— Я и не из районных.

— А из каких?

— Из других.

Анна тихо фыркнула, губы растянулись в невесёлой улыбке, как будто из‑за неприятного запаха.

— Что, секретно?

— Вы же тут живёте, — он устало развёл руками. — Тут всё секретно.

Она опустилась на табурет, усталое движение, руки потерла — кожа сухая, костяшки в пятнах крови, старая мозоль на большом пальце. Похоже, здесь кровь не смывают до конца никогда.

— Тут никто не спрашивает прямо, — сказала она задумчиво. — Но все смотрят. И помнят. Особенно если кто-то вдруг стал слишком полезным.

— То есть, лучше притвориться идиотом?

— Лучше притвориться уставшим. Это у нас не вызывает подозрений.

— А вы не притворяетесь, — сказал Демьян негромко. — Вы просто уставшая.

Она криво усмехнулась, быстро убрала с лица прядь волос — машинально, как если бы хотела вспомнить себя прежнюю, до всего этого.

— А вы… — она чуть сжала губы, долго выбирала слова, — вы говорили, как будто точно знали, что делать. Не «может, попробуем», а прямо: «давление падает, вводите это». У нас так не учат. В училище максимум — на фельдшера, и то через формалин.

— Я давно учился, — его лицо почти не менялось. — В другой системе.

— В другой?

— В другой. Не лучше, не хуже. Просто… дальше по времени.

Она долго молчала, внимательно вглядываясь в него. Тени от лампы плясали по её щеке, морщина легла в уголке губ.

— Вы правда… — Анна качнула головой. — Ладно. Неважно. Звучит как бред, но тут уже не поймёшь, где бред. То, что у нас происходит — это ведь тоже не по учебникам.

— Это вирус, — ответил он тихо. — Его след. Или начало.

— А что вы тогда тут делаете, если знали? Почему не уехали?

— Не могу.

— Почему?

— Потому что если я уеду — никто не останется. И всё повторится.

Анна вскинула взгляд, поймала его глаза. Несколько секунд в палате не было ничего — только напряжённое молчание и мягкий, еле уловимый шум за окном.

Анна долго молчала, глядя куда-то в сторону окна, будто там было что-то важное. Свет от лампы резал скулы, подчёркивал уставшие тени на лице.

— Вы боитесь? — спросила она вдруг, почти шёпотом.

Он чуть усмехнулся, усталый уголок губ дрогнул:

— Да. Я боюсь. Очень.

— Тогда вы нормальный, — она вздохнула, уже спокойнее. — Тут, если кто не боится — либо уже всё, либо он из тех, кто сверху.

— А вы боитесь?

Она замерла на секунду, глядя сквозь него.

— У меня родители в другом городе. Мы туда не ездим — нельзя. Письма не доходят. Я даже не знаю, живы ли. Сюда меня кинули после училища. Сказали, что временно. Прошло три года.

— И вы всё это терпите?

— А что мне делать? — голос дрогнул, тонкая жилка пробежала по щеке. — Там, в гражданке, своих не берут. Тут хоть койку дали. Еду. И… не стреляют.

Он хотел что-то добавить, но передумал, только кивнул, подбородок чуть дрожал.

— Спасибо вам, — тихо сказал он, почти не поднимая глаз.

— За что?

— За то, что не испугались. Когда я начал говорить про раствор, про шок, про капельницу — вы не спорили, не закатывали глаза, просто сделали. Сразу.

Анна отвернулась, сжала пальцы на тряпке, проглотила слёзы, которых не было.

— Потому что у нас тут, если долго думать — человек умирает. А я не хочу, чтоб умирали. Хватит уже.

— Вы очень хороший медик, Анна.

Она резко встала, будто её кольнуло.

— Перестаньте.

— Что?

— Говорить так. Как будто… как будто я какая-то героиня. Я не герой. Я просто не хочу, чтоб пацаны с кровью изо рта умирали у меня на глазах. Мне никто за это спасибо не скажет. И вы не говорите.

— Хорошо.

Она так и стояла с тряпкой в руке, взгляд жёсткий, плечи напряжённые, потом медленно опустилась обратно на табурет. Плечи осели, руки устало легли на колени. В палате снова стало тихо — только кашель где-то на другом конце, только шорохи по коридору.

Он медленно обернулся, всматриваясь в полумрак между койками. Там, где застыли тени, кто-то поднял голову — лицо не разобрать, только глаза блеснули в свете от окна.

— Вы не отсюда, доктор, — повторил солдат, тот же Алексей, который раньше не замолкал, теперь говорил тихо, чужим голосом.

В палате сразу стало тише, как будто даже хриплое дыхание больных стихло, затаилось, чтобы услышать, что скажет дальше.

Анна стояла, не двигаясь, с краем халата в руке.

— А кто тут отсюда? — Демьян попытался сделать голос ровнее, но всё равно услышал хрипоту. — Тут все не на своём месте.

Алексей усмехнулся, но по‑другому: без привычной иронии.

— Всё равно… когда кто-то не свой — это видно. Даже если он делает доброе дело. Особенно — если слишком старается.

Демьян не отвечал. Он поймал себя на том, что снова вцепился в подоконник, как в спасательный круг. Воздух тяготил грудь. За окном двигалась тень — солдат на вышке.

— Я просто врач, — сказал он наконец, — и делаю, что могу.

— Тут так не говорят, — бросил кто-то другой, с другого конца палаты. — Тут не принято выделяться.

Тон был беззлобный, усталый. Но теперь эти слова звучали как приговор.

Анна сделала шаг ближе к двери, оглянулась на Демьяна — взгляд короткий, словно «держитесь».

Он кивнул ей в ответ.

— Вы всё равно не отсюда, — глухо сказал Алексей, — но… это не всегда плохо.

Он снова замолчал. Лёг на спину, глаза прикрыл, тяжело задышал.

В палате снова заскрипели койки. Хор кашля. Пятна от тени качались на стенах, словно огромные пятна от мокрых бинтов.

Анна тихо вышла. Дверь захлопнулась мягко, почти неслышно.

Демьян остался у окна. Глядел в ночь, слушая, как за стенкой что-то тихо бормочут, и снова думал: «Я не отсюда. И это уже все поняли».

В комнате повисла натянутая тишина. Койки чуть скрипели, где-то на дальнем конце кто‑то хрипел во сне, за окном гудел мотор — патруль снова шёл по периметру.

Алексей не сводил взгляда с Демьяна, глаза щурились, будто он хотел пробить его насквозь.

— Я, может, и не учёный, — выдохнул он. — Но у меня память хорошая. Слова помню. Фразы запоминаю, даже запахи. Вот у вас запах другой. Даже не от тела — от всего, что делаете. Не то что у наших.

Он пытался усмехнуться, но вышло устало.

— Только знаете что, доктор? Я вот что скажу. Если вас спросят — я ничего не видел. И не слышал. И ничего не знаю. Но если кому надо — они всё равно узнают. Тут так заведено.

— Я понял, — коротко ответил Демьян.

Он смотрел на мутный свет за окном. В палате становилось всё теснее: запах лекарств, сырой тряпки, гари и этой странной человеческой настороженности.

— Алексей, — спросил он, — а ты бы хотел уйти отсюда?

— Куда? — хмыкнул тот, но без злости. — Тут либо сюда, либо под забор. Других мест нет.

— А если бы был шанс? Просто так — взять и исчезнуть?

Алексей задумался, морщины прорезали лоб.

— Все тут когда‑то хотели, — медленно выговорил он. — А потом… потом смиряются. Только у каждого срок свой. Кто‑то неделю держится, кто‑то месяц. А потом становится всё равно — хоть тут, хоть нигде. Главное, чтоб дышать давали.

Демьян слушал его молча, чувствуя, как собственная усталость придавливает к полу, как будто он и сам уже часть этого закрытого, пропитанного страхом городка.

— Доктор, — Алексей посмотрел в потолок, — если вы не отсюда — держитесь подальше от начальства. А если отсюда — тем более. Тут свои законы. И свои списки.

Он замолчал, снова закрывая глаза. Кровь на губах подсыхала, пальцы дрожали. В палате снова стало слышно только капанье воды из‑под батареи и скрип стула, на котором устало дремала санитарка.

Демьян стоял у окна. Холод пробирал до костей. И только странная, тихая уверенность внутри: «Всё равно — я должен что‑то сделать. Даже если никто здесь не верит, что я свой».

— Видите? — Алексей говорил хрипло, не отрываясь взглядом от стены, где обои пузырями отходили от влажного, подгнившего угла. — Вот это ваше молчание — оно всё и подтверждает. Нормальный бы уже орал матом, размахивал руками, «да ты чё несёшь, солдат». А вы — тишина. Даже глазом не моргнёте.

В палате стоял запах давно не стиранного белья, смеси лекарств, кислоты и старой пыли, которая забивается в вентиляцию и всплывает, когда кто-то хлопает дверью. Демьян стоял у мутного окна, на подоконнике — кружка с недопитым чаем, в котором плавал комок чёрного чая и чей-то короткий волос.

— Потому что смысла нет, — голос у него ровный, изношенный, почти уставший. — Всё, что я скажу, ты всё равно вывернешь так, как тебе надо.

— Не надо мне ничего выворачивать. Просто… интересно, — Алексей дёрнул плечом. — Всю жизнь понять хотел, как оно на самом деле. А тут вы — прям на ровном месте.

Он осторожно потянулся за одеялом, будто от этого что-то изменится — потяжелевшие пальцы, вздувшиеся суставы, под ногтями лунки синевы. На тумбочке пустой пузырёк из-под анальгина.

— Может, у тебя просто температура, — сказал Демьян. Он наблюдал за улицей: редкая скорая проезжает по утрам, колёса хрустят по корке грязного снега.

— Температура с пятницы, — отмахнулся Алексей. — А смотреть я начал ещё давно.

В палате короткая пауза, слышно, как за стенкой кто-то сдавленно кашляет — кашель этот не от простуды, от него в животе появляется вязкая тревога, будто это предвестник чего-то большого, чего уже не остановишь.

— Ладно, не хотите — не надо, — тихо сказал Алексей. — Но если вдруг понадобится, чтобы кто-то… знал и не сдал — скажите мне.

Демьян чуть повернулся, взгляд у него был странный, отстранённый, как у людей, которые видели слишком много за слишком короткое время.

— С чего такая щедрость? — спросил он.

Алексей снова усмехнулся — уголки губ трескаются, во рту пересохло. — Я тут всё равно загибаюсь, — бросил он. — Вчера ночью с ушей кровь шла, печень будто камнем. Хотите — проверьте. А может, не печень — может, эта зараза, которую вы тут ловите.

— Алексей…

— Не, не жалуюсь. Просто… если уж доверять, — тут он на мгновение откинулся назад, глаза блестели, — пусть человеку, который знает, что делает. А не этим… — он кивнул в сторону двери, где кто-то топтался за матовой вставкой, переговариваясь полушёпотом. — И ещё, — он поднялся на локтях, тело протестовало, но лицо оживилось, — когда вы с этой Анной говорили, я слышал. Не всё, но слышал. И это не была игра. У вас обоих были настоящие голоса. Тут таких — раз-два и обчёлся.

— Подслушивать плохо.

Алексей пожал плечами, простыня соскользнула с плеча, оголив худую, болезненно-белую кожу. — А кто тут не подслушивает, доктор? Стены бумажные. Кашель слышно на два блока.

— И что ты хочешь?

— Пока ничего. Просто знать — если вы правда не отсюда, то вы не против нас. Не против таких, как я.

Демьян отвернулся, провёл пальцем по раме — пальцы зацепили слой липкой пыли, на коже остался серый след.

— Я не против. Но и рассказать всё не могу.

— Я и не прошу, — чуть улыбнулся Алексей. — Я не дурак. Просто если вдруг понадобится, чтобы кто-то… — взгляд у него стал прямым, колючим, — …молчал. Я умею. С детства. Отец был в особом отделе. Я понимаю, как это бывает.

— Это угроза?

Алексей вскинул брови, будто удивился, но голос был спокойный, тяжёлый, как металл: — Это опыт. А угрожать мне нет смысла. Всё равно с этой койки вряд ли уйду. Просто хочу знать, что не зря вас запомнил.

В коридоре что-то грохнуло — упала металлическая миска, и тут же кто-то заткнул кашель кулаком, чтобы не слышно было дальше. Демьян снова уставился в мутное стекло. Там, снаружи, кто-то быстро пересёк двор, тень пробежала по обледеневшей дорожке и исчезла.

Он заговорил тихо, даже не повернув головы:

— Никто не отсюда, Алексей. Мы все тут в одной клетке. Только кто-то ещё помнит, что было до неё. А кто-то — уже нет.

— А вы помните?

— Да.

— И что было?

— По-другому. Сложно. Не лучше, но… иногда казалось, что там есть шанс. А тут — только стены и вышки.

Алексей усмехнулся с неожиданной лёгкостью, откинувшись на подушку:

— Ну, держитесь тогда, доктор. Если вы правда не отсюда — у нас тут климат такой, что первая неделя кажется самой тяжёлой. Потом становится хуже.

Демьян не отвечал. Он смотрел сквозь слой грязи и иния, который стекло не пропускало почти никакого света, и шептал едва слышно:

«Если он уже видит — кто ещё? Сколько ещё времени осталось, пока не появится тот, кто не просто смотрит, а…».

В коридоре снова промелькнула тень — чьи-то шаги, чужой голос. На дальней койке кто-то захрипел, словно пытался перекричать сквозняк, врывающийся под дверь.

Глава 10: Совещание под портретом

Тусклая лампа под потолком слегка дрожала на тонком проводе, будто цеплялась за воздух. Жёлтый свет падал клочками, оставляя между ними провалы тени. На столе лежали бумаги, сдвинутые в кучу, кое-где смятые, края у некоторых были влажными — будто их держали горячими ладонями. Зелёное, давно выцветшее сукно протёрлось до голых досок, и в щели между ними забилась тёмная пыль. В комнате стоял тяжёлый запах табака и пота, будто стены сами давно пропитались этим ароматом. Где-то в углу раздалось короткое кашлянье, сухое, нервное.

Доктор Петров медленно выпрямился на своём скрипучем стуле. Он вытащил из папки первую страницу, провёл по ней пальцем, как будто проверял, не размокла ли. По рядам прокатился небольшой шорох — кто-то подвигал ногой, кто-то приглушённо хмыкнул. Петров заговорил сухим голосом, в котором проскальзывала колкая усталость.

— Значит, слушаем. Седьмая рота, второй батальон. Девятнадцать заболевших за пять дней. Температура, кашель, двоих пробило осложнением — плеврит. Один в госпитале, второй умер на третьи сутки. Остальные лечатся амбулаторно.

Он положил лист на стол, прижал ладонью, словно боялся, что бумага улетит.

— Диагноз такой: осложнённая пневмония. Климат виноват, сырость, весна поздняя. Лечим по инструкции. Бензилпенициллин, постельный режим, горчицы. Банки ставим тоже.

Комната снова провалилась в тишину. Только кто-то неуклюже перевернул страницу блокнота — звук царапнул по нервам.

— Ну? — бросил Петров, щурясь.

Он поводил взглядом по лицам, не находя ничего, кроме пустого ожидания, и наконец слегка кивнул.

— Если вопросов нет, двинем дальше.

Демьян поднял голову, как будто отстранившись от своих мыслей. Голос его прозвучал ровно, без нажима, но от этого ещё отчётливее.

— У меня есть вопрос.

В ряду кто-то невольно сдвинулся, стулья тихо скрипнули. Петров застыл, пальцы у него сжались на краю папки.

— Говорите, Ларин, — сказал он, чуть наклонив голову.

Демьян придвинул к себе папку и раскрыл таблицу. Свежая типографская краска пахнула прямо в лицо, резкая, едва сладковатая.

— Вы уверены, что это пневмония?

Петров медленно поднял голову, будто звук голоса резанул его изнутри. Несколько офицеров переглянулись, но никто не вмешался.

— А вы, Ларин, сомневаетесь? — произнёс он тоном, как будто спрашивал не мнение, а само право Ларина говорить.

— Да, — ответил Демьян спокойно, почти ровно. — У всех заболевших одна и та же картина. Лихорадка выше тридцати девяти, провал на второй день, сухой кашель без мокроты, потом дыхательный дистресс. Умерший — сорок восемь часов от появления первых симптомов. Это не похоже на обычную пневмонию. Я считаю, что мы имеем дело с вирусом.

Где-то справа раздалось короткое хмыканье, грубое, будто отмахивались от мухи. В дальнем углу Волков поднял взгляд от блокнота — глаза у него были пустые, серые, как бумага, и ничего не отражали.

Петров откинулся на спинку стула. Его лицо чуть провисло, как будто он заранее устал от разговора.

— Вирус, значит. Какой именно, доктор Ларин? Вы тут у нас теперь вирусолог?

— Нет, — Демьян задержал дыхание и только потом продолжил. — Но я работал с подобными случаями. И я предлагаю немедленно ввести карантин по всей роте.

Повисла очень плотная пауза. Кто-то перестал дышать так явно, что стало слышно электрическое жужжание лампы.

— Карантин? — повторил Петров, словно пробуя слово на вкус.

— Да. Изоляция заболевших. Дезинфекция казарм. Ограничение всех перемещений. Минимум на пять дней. Пока не поймём, откуда это идёт.

Петров слегка подался вперёд, локти лёгли на стол, пальцы сцепились.

— Простите, Ларин, но вы вообще понимаете, где находитесь? Это армия. Тут никто не бегает по стенам с пробирками. И лаборатория имени Мечникова у нас за углом не стоит.

— Я не говорю о пробирках. И не фантазирую. Если это вирус — вы рискуете получить вспышку на весь гарнизон. У нас почти двадцать случаев. Через неделю будет сотня. А если он начнёт менять форму…

— Менять форму, — перебил Петров, — прекрасно. Может, он ещё по радио передаётся? Или по телефонной линии?

— Это не повод для шуток, — сказал Демьян тихо, но голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Зато повод для глупостей, — резко бросил Петров. — Вам кто вообще дал полномочия разгонять тут панику?

— Я врач. И я вижу симптомы.

Перо в руке Волкова скользнуло по бумаге — он что-то записал, не поднимая глаз, будто делал пометки о погоде, а не о возможной эпидемии.

Петров выгнул бровь, его тон стал ледяным:

— Хоть кто. У нас есть инструкция. Утверждённая Главкомом. Любые предложения, не согласованные через управление, считаются самоуправством. Особенно если это касается… карантина. Вы вообще понимаете, что такое карантин на военном объекте?

— Знаю.

— Знаете? — в голосе Петрова появилась стальная вибрация. — Тогда вы должны понимать и другое: любое ограничение передвижения — это чрезвычайное положение. Это доклад в Москву. Это начнутся вопросы. Шум. Нервозность среди личного состава. И знайте: это будет выглядеть как провокация.

— Лучше провокация, чем эпидемия, — сказал Демьян.

Слова скользнули по комнате, как холодная вода. Один из офицеров застыл, держа стакан в руке, и пальцы у него побелели от напряжения.

— Повторите, — тихо сказал Петров, словно слова Ларина не уложились у него в голове. Не просьба — требование.

Демьян поднял глаза, и голос у него звучал твёрже, чем он ожидал от самого себя.

— Лучше паника сейчас, чем потом — десятки трупов.

По комнате прошёл едва заметный шорох. Волков медленно поднялся из своего угла, словно отделился от стены. Он шагнул к столу, ступая так, будто каждое движение взвешивал. Лицо у него оставалось без эмоций, строгое, гладкое, как лист стекла.

— Доктор Ларин, — произнёс он спокойным, ровным голосом. — Откуда у вас такая уверенность?

Демьян почувствовал, как перехватывает дыхание. Мгновение он молчал, подбирая слова, а внутри, вспыхнув, рванулась мысль:

«Скажи. Скажи, что это было в двадцать пятом. Что ты видел штамм, от которого целые госпитали захлёбывались за трое суток. Скажи про Сингапур, про Хьюстон, про Варшаву. Что тогда тоже смеялись. Что запах такой же — горячий, сладковатый, как перегретая кровь».

Но сказать такое здесь значило выдать себя.

— Опыт, — произнёс он наконец.

Волков не отступил.

— Какой?

— Работа с тяжёлыми инфекциями. Я видел похожие случаи. И времени у нас почти нет.

Волков слегка наклонил голову, будто принял информацию, но не больше.

— Хорошо. То есть вы считаете, что карантин необходим?

— Да.

— Вы понимаете, что это требует согласования по линии ГРУ? — голос его оставался спокойным, но в нём чувствовался металл.

— Понимаю.

— Вы готовы лично подписать предложение?

— Готов.

За столом коротко хрустнула чья-то ручка — кто-то сжал её слишком сильно. Петров резко вскинул голову и рассмеялся. Смех у него вышел хриплый, глухой, будто из мокрой грудной клетки.

— Вы себя слышите? — сказал он, оттирая ладонью угол глаза. — У нас в роте насморк, а вы требуете карантин. Да вас самого под замок надо — чтоб не мешали работать.

— Вы предлагаете ждать ещё одного трупа? — спросил Демьян, и голос его прозвучал почти слишком тихо.

Петров резко встал. Стул под ним скрипнул так громко, что несколько человек вздрогнули.

Тусклая лампа качнулась, будто от порыва ветра, которого в комнате не было. Свет дрогнул по столешнице, зацепил угол папки у Петрова, отблеснул на металлической скрепке. Петров стоял, опершись ладонями о стол, и взгляд у него был тяжёлый, как мокрый песок.

— Я предлагаю выполнять приказы, — произнёс он, будто проглатывая каждое слово. — У нас дисциплина. А не вольное мнение каждого, кто решит, что у него особое чутьё. Мы лечим — и всё. Дальше докладывает медслужба полка.

— Вы уже допустили смерть, — сказал Демьян, не повышая голоса.

Петров дёрнулся, будто его ударили.

— Это война, — рявкнул он. Грудь ходила часто, вены на шее вздулись. — Здесь каждый второй на грани. И никто из-за этого цирк устраивать не будет.

— Это не цирк. Это медицина, — ответил Демьян.

— Это армия.

Повисла тишина. Не та, которая обычная — рабочая. А тугая, колючая. Волков медленно закрыл блокнот, защёлкнув резинку обложки.

— Протокол составим, — сказал он спокойно, без интонаций. — Ларин, оформите предложение. Я передам по линии. А пока — никаких мер. Ни дезинфекции, ни карантина. Пока не будет санкции сверху.

— Вы хотите ждать разрешения на изоляцию заразных? — у Демьяна дрогнул голос, но он удержал ровность.

— Хочу порядка, — ответил Волков, глядя ему прямо в глаза. — А не самодеятельности.

Демьян замолчал. «Они ничего не понимают. Всё повторяется. Те же лица. Те же реакции. Те же ошибки. И он тоже сидел когда-то вот так — слушал, как его высмеивают. Пока двери не захлопнулись навсегда».

Часы на стене громко выдали новый удар. Четырнадцать ноль ноль — сухо, как выстрел.

Петров откашлялся, кашель был мокрый, глухой.

— Ладно. Следующий пункт. Медпоставка по линии сорок два. Кто там?

За столом ожили голоса. Кто-то зашуршал бумагами. Кто-то потянулся за карандашом, что-то буркнул соседу. Воздух сразу наполнился движением — но нервным, сумбурным.

А Демьян всё ещё смотрел на стену, на тёмный портрет. Лицо Ленина в тени казалось объёмным, будто выпуклым. Брови нависали так, словно он не просто смотрел — он фиксировал. Разбирал. Делал выводы.

И тут Петров снова поднял голос — резкий, раздражённый, слишком громкий для комнаты такого размера.

— Простите, вы серьёзно? — он откинулся назад, развёл руками, будто защищаясь от абсурдного заявления. — Карантин? Изоляция? Вы, Ларин, понимаете вообще, где сидите?

По столу прокатился смешок — нервный, обрывочный. Молодой капитан почти выронил карандаш. Полковник рядом фыркнул, даже не подняв головы. Пепел со старой сигареты упал прямо на зелёное сукно, оставив серое пятно.

— Я понимаю, — сказал Демьян твёрдо. — У нас вирус, и он распространяется.

— У нас, — Петров стукнул пальцами по отчёту, — осложнённая пневмония. Два осложнения — один труп. Всё. Где вы тут вирус увидели, м?

— Симптоматика не укладывается, — медленно выговорил Демьян. — Температурная кривая, отсутствие мокроты, динамика развития.

— Температурная кривая, — Петров усмехнулся, смех был злой, почти каркающий. — Господа, послушайте. У нас тут специалист. Видит по кривой вирус. Может, ещё в хрустальном шаре разглядел?

— Я не шучу, — Демьян привстал, ладони сжались в кулаки, — ещё неделя — и это выйдет за пределы казармы. Потом — гарнизон. Потом…

— Потом, потом, потом, — передразнил Петров. — Может, сразу в Кремль добежит, а? Или к китайцам перепрыгнет?

Снова смех. Кто-то даже зажал рот, пытаясь сдержаться, но всё равно закашлялся, согнувшись.

— Я говорю серьёзно, — стиснул зубы Демьян.

— А мы серьёзно записываем, — Петров скосил взгляд на Волкова. — Всё фиксируем. В том числе то, что молодой доктор Ларин, вчера из госпиталя, сегодня хочет перекрыть полк на карантин. Без анализа. Без лаборатории. На нюх. Или, может, у него связь с… — он поднял два пальца вверх, изображая антенну. — инопланетным штабом?

— Довольно, — кто-то из старших сказал это устало, но Петров даже не повернул головы.

— Смотрите, как руку трясёт, — он указал пальцем. И правда — пальцы Демьяна подрагивали. — Паника. Обычная паника. Видали мы такое. То санитарка кричала про радиацию. То врач один почки с аппендицитом перепутал. Бывает.

— Я требую, чтобы это было внесено в протокол, — Демьян повернулся к Волкову, голос стал ровным, как лезвие. — Я предлагаю карантин. И беру ответственность на себя.

Петров охнул, прижал ладонь к груди театральным жестом.

— О, он ещё и ответственность берёт. Вы слышите? Ларин берёт ответственность! Да спасите нас кто-нибудь от таких спасителей.

— А вы что предлагаете? — резко бросил Демьян.

— Я? — Петров выпрямился, подбородок задрал. — Я работаю. По инструкции. Пенициллин, постельный режим, пайка горячего. А не устраиваю представления. Хотите шоу — идите в театр. Или в ваши фантастические романы.

— Вы не слушаете, — Демьян шумно втянул воздух. — Вы просто глумитесь. Это не обсуждение. Это допрос с унижением.

— А вы что хотели? — Петров хлопнул ладонью по столу так, что листы подпрыгнули. — Чтобы мы встали в круг и поблагодарили вас? Чтобы сказали: о, доктор Ларин, ведите нас, жрец истины, спасайте от воображаемой чумы? Тут не кружок дебатов. Тут армия. И если вы не поняли — у нас нет времени на ваши выдумки.

— Это не выдумка.

— Конечно. Это видение. Дар свыше. Или… — Петров наклонился вперёд, лицо его прошло в тень от лампы. — А может, вы шпион? Вносите хаос намеренно. Посеять страх. Подорвать дисциплину. Очень похоже. Очень удобно. Только вопрос остаётся открытым — кому это выгодно?

Волков поднял глаза — коротко, едва заметно, но этого хватило, чтобы воздух в комнате стал тяжелее. Взгляд был холодный, оценивающий, будто он уже заранее знал, к чему всё идёт.

— Это… это абсурд, — голос Демьяна сорвался, чуть дрогнул, но он удержал ровность.

Волков не менял выражения лица.

— Докажите. Покажите вирус. Где ваш вирус? Где мазки? Где культура? Где анализ?

— У нас нет условий, — сказал Демьян, стараясь не вскинуть подбородок.

— А вот это уже не мои проблемы, — Волков закрыл блокнот, медленно, будто делал последнее движение в какой-то процедуре. — И не ваши — тоже. Это государственные. А пока — молчать и выполнять. Или писать объяснительную: почему молодой доктор, только что прибыл, вместо работы предлагает изоляцию полка, нарушает дисциплину и ведёт себя вызывающе.

— Вы… — Демьян почувствовал, как слова застревают.

«Если сейчас сорвусь — всё. Конец. Здесь нельзя повышать голос. Нельзя спорить. Даже если прав. Особенно если прав».

— Всё ясно, — Петров довольно кивнул, будто получил нужную реакцию. — Тема закрыта. Следующий доклад — запас перевязочных средств.

Комната притихла до прозрачности. Даже шёпот исчез. Волков вернул взгляд в свой блокнот и снова начал писать — медленно, будто каждый штрих имел значение. Чётко выводил буквы, как на показ.

Демьян сел. Спина у него была мокрой от пота, рубашка липла к коже. Воздух тянуло чем-то вязким — смесь табачного дыма и того самого страха, который никто не хотел признавать. Никто не смотрел на него. Даже моргать стали реже.

Он понял: он проиграл. Не спор — систему.

Стук часов над дверью выдал ещё минуту. Холодный, пустой звук.

Петров внезапно снова наклонился вперёд, голос у него стал колючим:

— Вы сейчас встанете и скажете, что мы все — преступники, да? Что мы тут сидим и молчим, пока, по-вашему, «эпидемия» под носом? И что один вы, Ларин, — со светлым чувством долга?

— Я этого не говорил, — Демьян ответил слишком резко, но держал себя. — Я сказал, что у нас есть обязанность. Не только ставить галочки в протоколах. Думать. Смотреть на пациента, а не на графы отчётов.

— На инструкции? — Петров прищурился. — Инструкции — это не бумажки для красоты. Это результат опыта. Государственного. Партийного. Вы понимаете, что такое дисциплина? Вертикаль ответственности?

— А если эта вертикаль ведёт в яму?

— В яму? — Петров рассмеялся — коротко, жестко, будто нож щёлкнул. — Вы с ума сошли. У вас, простите, какое звание?

— У меня — диплом. И пациенты.

— У всех здесь пациенты. И дипломы тоже. — Он постучал пальцами по столу. — Но у кого-то есть ещё понимание, что врач работает в системе. В команде. По уставу.

— По уставу? — Демьян наклонился вперёд, взгляд стал острым. — И если устав говорит «не изолировать», «не тревожить», «лечить по протоколу», даже когда протокол не работает — вы будете продолжать? Пока батальон не ляжет?

— Вы не в том тоне разговариваете.

— А в каком надо, чтобы вы услышали?

— Без истерик. Без моралей. И без вашего пафоса, — Петров махнул рукой, будто сбрасывал муху.

— Это не пафос. Это люди. Болезнь уже внутри. Она распространяется. А вы предлагаете ждать. Смотреть. Умирать по расписанию?

— Я предлагаю — не мешать системе работать. Потому что без системы вы — никто. Один человек не решает, кого изолировать. Это коллективное решение. Вы вообще читали устав?

— Я его рвал, — тихо, но ясно сказал Демьян. — И буду рвать, если он мешает лечить. Мешает спасать.

Петров замолчал на секунду, словно от удивления, затем процедил:

— А вот это звучит как подрыв.

— Подрыв чего? — Демьян приподнялся. — Вашей уверенности? Или вашей карьеры?

— Осторожней, Ларин.

— Нет, вы скажите. Если завтра умрёт ещё двое — вы что будете делать? Составлять объяснительную? Или искать, кого обвинить?

— Я буду делать свою работу. А вы — нет.

— Моя работа — не делать вид, что всё под контролем. Не ждать приказа сверху, когда ясно, что ситуация выходит из-под контроля.

— Вы слишком самоуверенны.

— Нет. Я просто не хочу снова смотреть, как умирают из-за страхов, формальностей и бумажек.

Петров медленно поднялся. Лицо его побелело — то ли от злости, то ли от давления.

— Лени? — он выделил слово хриплым голосом. — Осторожней, доктор.

— Я не боюсь. А вы?

Петров коротко усмехнулся.

— Боюсь безответственности. Боюсь таких, как вы. Которые влетают, размахивают руками и требуют закрыть полк. Без анализа. Без приказа. Без понимания последствий. А последствия — будут.

— Они уже есть, — сказал Демьян. — Один умер.

— И вы бы его спасли, да? Вашими карантинами?

— Возможно. А возможно — нет. Но я хотя бы попытался бы. А не прикрывался инструкцией.

— Ваш романтизм вреден. Для нас всех. Здесь не место для фантазий.

— А для совести? — Демьян произнёс это почти шёпотом, но каждый в комнате услышал.

Петров хмыкнул, как будто хотел что-то отмахнуть, но не получилось. Он задержал взгляд, прищурился, и в этом взгляде появилась какая-то жёсткая, неприятная внимательность.

— Совесть — это роскошь, — сказал Петров, даже не поднимая глаз. — Особенно на закрытом объекте.

— А я думал, это инструмент, — ответил Демьян тихо. — Такой же, как фонендоскоп.

— Не путайте инструмент с ржавым куском железа, который вы тащите из прошлого.

— Я как раз из будущего.

Петров нахмурился. Лицо у него напряглось, словно он не понял — или понял слишком хорошо.

— Что вы сказали?

— Ничего, — Демьян коротко выдохнул и сел, будто его резко выключили. — Просто не хочется потом смотреть на тела. И знать, что мог сказать — и промолчал.

— Вы сказали, — Петров облокотился на стол. — Никто вам рот не затыкал. Но вы один. Один против всей структуры. Против всех. Против здравого смысла.

— Значит, система против жизни?

— Против самодеятельности.

— Отлично, — Демьян резче, чем хотел. — Зафиксируйте. В случае смерти — система ни при чём. Виноват доктор, который не дождался нужного разрешения.

Волков поднял взгляд от блокнота. Несколько секунд смотрел прямо на Демьяна, будто сверял что-то внутри себя. Затем вернулся к записям и продолжил писать — подчёркнуто аккуратно, словно выводил уравнение.

— Хватит, — сказал кто-то с края стола, не поднимая головы.

— Да, — Петров кивнул, — хватит. Это было… поучительно. И утомительно. Мы выслушали. Записали. Тема исчерпана.

— Нет, — сказал Демьян тихо. — Не исчерпана. Это только начало.

Скрип стула в углу был таким резким, таким хищным, будто кто-то передёрнул затвор.

Волков поднялся. Движение было размеренным, без лишних рывков. Блокнот он держал открытым — большой палец крепко придерживал страницу. Один шаг — и доска пола под его сапогом жалобно скрипнула.

— Товарищ Ларин, — голос его звучал тихо, но в этой могильной тишине резал воздух как лезвие, — мне бы не хотелось думать, что вы намеренно пытаетесь расшатать дисциплину на объекте.

— Я… — Демьян почувствовал, как горло перехватило. Слова вылезали медленно. — Я выполнял свой врачебный долг.

— Долг, — повторил Волков с лёгким кивком. — Слово красивое. И удобное. Что вы вкладываете в него?

— Спасение жизни, — уже увереннее. — Это основа профессии.

— У нас основа — порядок, — сказал Волков, делая полшага вперёд. — Без порядка ни одна жизнь не спасается. Ни одна операция не проводится. Ни один приказ не выполняется. Вы согласны?

— Я согласен, что бездумное подчинение убивает.

Волков приподнял бровь — едва.

— Убивает? Это вы сейчас про армию сказали или про себя?

— Я говорю про ситуацию, — Демьян сжал кулаки под столом, ногти впились в ладони. — Когда вместо действий — отписки. Когда больных не изолируют. Когда ждут, пока кто-то даст команду думать.

— А вы у нас кто, чтобы давать такие оценки?

— Врач.

— Нет, — Волков сделал ещё один шаг, ленивый по форме, точный по сути. Теперь он стоял почти над Демьяном. — Вы — временно назначенный специалист без допуска. Без звания. Без истории. Появились внезапно. И сразу высказываете мнения… скажем так, нестандартные. Местами — опасные.

— Опасные? — Демьян вскинул глаза.

— Очень, — Волков ответил почти ласково, но это ласковое было холодным. — Особенно если кто-то решит, что за такими словами может стоять… намерение. К примеру — посеять тревогу. Саботировать. Проверить систему на прочность.

— Это бред, — сказал Демьян. Резко. Слишком резко.

— Осторожнее с выражениями, — Волков не повысил голоса ни на полтона. — Здесь каждое слово фиксируется. Особенно — в зале, где присутствуют офицеры.

Петров сидел, слегка наклонившись, играя уголком бумаги. На лице — насмешка, довольная, почти нежная. Остальные за столом и вовсе застыли. В тишине слышно было, как кто-то дышит слишком медленно.

— Так вот, — тихо продолжил Волков, — мы следим за чистотой. Не только пробирок. Мы следим за умами. За логикой. За тем, как человек мыслит. Как говорит. Что пытается продвинуть.

Он сделал последний шаг. Теперь его голос звучал почти шёпотом, но от него стало холодно в груди.

— Потому что любое отклонение — это угроза, — сказал Волков так спокойно, что от этого стало хуже. — А угроза… это вопрос времени.

— Вы… — Демьян почувствовал, как горло перехватывает, — вы сейчас мне угрожаете?

— Я? — Волков чуть улыбнулся, одними уголками губ. — Нет. Я лишь напоминаю: мы на военном объекте. Здесь важен не только диагноз. Здесь важны поведение. Настроения. И верность.

— Верность чему? — голос сорвался, но он удержал его.

— Товарищ Ларин… — Волков подошёл ближе, шагнул так, что между ними осталось меньше метра, — я очень советую вам держаться ближе к тексту инструкций. Без попыток переосмыслить. Без вольных трактовок. Без излишних инициатив. И без этих… фантазий о вирусах, эпидемиях и карантинах. Всё, что нужно — будет сказано. Всё, что нужно — будет сделано. Но не вами.

— Но вы же понимаете, — Демьян говорил почти шёпотом, — что если это действительно вирус, потом уже будет поздно?

— А вы понимаете, — Волков перебил так же мягко, — что если вы ошибаетесь, последствия лягут не только на вас?

— Я не ошибаюсь.

— Вот ровно так, — сказал Волков едва слышно, — говорят все, кто потом пишет признания.

Он развернулся и вернулся к своему месту. Стул скрипнул громко, грубо, будто взвыл. Блокнот захлопнулся — резкий звук прошёл по залу, как плеть.

Тишина накрыла всех, как плотная ткань.

Демьян только сейчас заметил, что его пальцы впились в край стола так сильно, что ногти побелели. Он медленно разжал руку, больно, будто разрывал камень. Вдохнул.

Повернулся к окну. Стекло было мутным, в разводах серой влаги. Где-то за ним маячила вышка — тёмная, неподвижная, будто наблюдала.

«Они не борются с вирусом. Они борются со мной. Для них знания — угроза. Диагноз — донос. Карантин — саботаж».

Каждое слово в голове отзывалось тяжестью.

Он сидел. Молчал. Давно понял: с этого момента каждый его шаг — под прицелом.

Глава 11: Медицинский детектив

Палата № 6 была тише обычного, но тишина эта не была полной — она наполнялась дыханием, бредом и тяжёлыми вздохами, которые никуда не исчезали. В углу кто-то шептал во сне, словно разговаривал с невидимым собеседником. Ближе к двери раздавался кашель — глухой, вязкий, будто доносившийся из глубины бочки. От этого кашля дрожали койки, и тонкая железная спинка ближайшей кровати подрагивала едва заметно.

Запах в палате стоял тяжёлый: хлорка едва справлялась с кислым запахом пота, сыростью и мокрыми бинтами, сложенными на ржавом столе. Бинты выглядели так, словно их уже использовали до того, как сюда принесли. Штора на окне, плотная и промокшая от конденсата, была холодной и слегка влажной на ощупь. Лампа над дверью мигала, то бросая жёлтый свет, то срываясь в почти белый.

Алексей лежал полусидя, одеяло скомкано у ног. Лицо блестело от пота, волосы прилипли ко лбу, но глаза оставались живыми. Слишком живыми для его состояния. Он узнал Демьяна сразу, чуть приподнял подбородок и тут же приложил палец к губам.

— Тихо, — прошептал он. — Половина спит, а вторая только притворяется.

Голос его хрипел, словно в горле скребли ржавые иглы.

Демьян подошёл ближе и оглядел палату. Восемь коек, все заняты. Один парень под одеялом лежал неподвижно, словно даже не дышал. Другой ворочался, дышал сипло, грудь его двигалась рвано, с паузами, будто каждый вдох давался с трудом.

— Ты уверен, что это безопасно? — тихо спросил Демьян.

— Уже не важно, — Алексей усмехнулся, но тут же согнулся от кашля. Кашель был таким сильным, что лицо его стало серым, почти землистым. Он прижал ладонь к груди и выдохнул сквозь зубы. — У меня температура под сорок. Кто поверит, что я вообще с койки встал?

— Но ты всё равно встал, — заметил Демьян.

— Встал, — Алексей чуть шире приоткрыл глаза. — Потому что ты не отступишь.

Он поморщился, медленно сунул руку под подушку. Пальцы нащупали что-то и вытащили сложенный серый листок. Бумага была влажной, мятой, с засохшими пятнами по краям.

— Держи, — прошептал Алексей. — Только аккуратно. Покажешь один раз и никому лишнему. Там подпись. Я сам видел. Настоящая.

Демьян взял бумагу осторожно, двумя пальцами, словно боялся её порвать. Развернул. Пропуск на объект С-27. Санитарная проверка. Печать — чёткая, с выцветшими краями. Подпись — широкая, грубая, уверенная. Такой рукой пишут люди, которые не сомневаются.

— Как ты это достал? — спросил Демьян.

— Сказал, что санитарный журнал не сходится, — Алексей дёрнул плечом. — Попросил друга в караулке проверить. Тот передал старшему. Старший не стал разбираться и подписал.

— Ты сильно рискуешь, — тихо сказал Демьян.

— Ты тоже, — Алексей слабо улыбнулся краешком губ. Улыбка вышла болезненной.

— Но я хотя бы не лежу с воспалением лёгких.

Алексей усмехнулся шире, хотя это явно причинило ему боль.

— Зато ты идёшь чёрт знает куда, в туман, где тебе могут голову оторвать только за то, что не туда посмотрел, — хрипло сказал он.

— Я должен понять, что это. Если я прав, — начал Демьян.

— Если ты прав, — перебил Алексей, приподняв бровь, — то ты следующий. И я с тобой. Только ты на ногах, а я в койке. И ещё, — он чуть наклонился ближе, — если что, запомни: скажешь, что украл. Что нашёл. Что я тут ни при чём. Сделаешь так?

— Не скажу, — ответил Демьян.

— Скажешь, — тихо, но уверенно сказал Алексей. — Иначе грош тебе цена как доктору. Мы здесь не для медалей. Мы здесь, чтобы дожить до весны. И если кто-то пойдёт под нож, это должен быть не ты.

— Если с тобой что-то случится, — начал Демьян.

— Уже случилось, — Алексей поморщился, стиснув зубы от боли. — Я неделю гнию. Если не выберусь, пусть хоть не зря.

— Прекрати, — оборвал Демьян.

— Ты сам пришёл, — Алексей поднял глаза, серые, тусклые, но цепкие. — Значит, решился. Значит, доверься. Возьмёшь Анну?

— Она сама настаивает. Я пытался отговорить, — сказал Демьян.

— Бесполезно, — Алексей слабо усмехнулся, словно вспомнил что-то. — У неё характер как у штопора. Вцепилась — не вытащишь.

Кашель накрыл его снова — долгий, с надрывом. Грудь стучала под ладонью, глаза наполнились слезами от напряжения.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Уходи. Пока не началось. До смены патруля — минут сорок. Потом вторая машина на въезде.

— Я вернусь, — пообещал Демьян.

— Вернись с ответами, — Алексей чуть приподнял подбородок. — Только тихо.

Демьян спрятал пропуск в подкладку куртки, подошёл ближе и коротко сжал Алексею плечо — жест, в котором было больше благодарности, чем слов.

— Держись, — сказал он.

— Ты тоже, — Алексей прикрыл глаза. — Только, если что, ты меня не знаешь. Понял?

— Не смешно, — ответил Демьян.

— И не шучу, — устало сказал Алексей.

В коридоре что-то глухо ударило — металлический, резкий звук. Затем послышался голос, и кто-то в палате поднялся, зашаркал тапками к выходу. Демьян быстро вышел, не оборачиваясь.

«Он дал мне это с температурой под сорок. Просто так. Либо за идею, либо потому, что другого выхода нет», — подумал он.

На лестнице воздух был свежее, но всё ещё пах хлоркой, краской и пылью.

Он сжал бумагу в кармане так, будто от неё зависело не только дело, но и всё, что ждало впереди.

Грузовик тряхнуло так, что шея Демьяна дёрнулась — он машинально зажал локтем дверцу, чтобы она не распахнулась. Сиденья были промёрзшими и скрипели при каждом движении. Металл под ногами звенел от холода. Воздух в кабине пропитался запахом мокрой брезентовой куртки водителя, бензина и хлорки от халатов, свёрнутых на коленях.

Анна молчала. Она сидела ближе к двери, пальцы в серых перчатках были сцеплены. Она смотрела в лобовое стекло, где дворники скребли, не справляясь с конденсатом. Густой туман снаружи двигался медленно, словно пар — полосами, пятнами, затягивая дорогу, лес и заборы.

— Ты уверен, что нас не остановят? — тихо спросила она.

— Нет, — Демьян не отвёл взгляда от дороги. — Но Алексей подписал пропуск. Формально это осмотр санитарной зоны.

— А если спросят, зачем я с тобой? — продолжала Анна.

— Скажу, что ты медсестра. Всё равно никто не будет проверять, — ответил он.

Анна ничего не сказала, только кивнула. За поворотом справа мелькнул остов автобусной остановки — деревянной, с облезлой надписью «Вход запрещён». Тени за колючей проволокой едва различались — казармы, склады или что-то ещё.

— Ты думаешь, это началось здесь? — спросила Анна.

— Не знаю. Возможно, из посёлка. Возможно, дальше. Но животные — это серьёзно, — ответил Демьян.

— Ты веришь, что они могли заразиться от солдат? — уточнила она.

— Нет, — он сильнее сжал руль. — Скорее наоборот.

Грузовик качнуло на яме, кузов громыхнул. Из-под колёс вылетела грязь с крошками льда. Шофёр, хмурый и ссутуленный, курил молча, не вмешиваясь. Иногда он поглядывал в зеркало, но вопросов не задавал.

Дорога пошла вниз, под уклон. На обочине виднелась яма с корягами и мёртвым стволом дерева, похожим на вывихнутый палец. Дальше тянулись заборы, а затем показались дома. Посёлок.

Первые постройки были серыми, деревянными, с облезшей краской. В одном из окон вместо стекла был картон. Слева выстроились лавки: доски, ящики, поддоны. Люди в ватниках и рваных шарфах торговали рыбой, банками с соленьями и мясом на крючьях. Пахло керосином и дымом.

Демьян чуть приоткрыл окно. В лицо хлынул холодный воздух.

— Ты видишь это? — спросил он.

— Да, — ответила Анна. — Они будто не живые. Словно прячутся.

— Или боятся, — добавил Демьян.

Он посмотрел на солдат у угла рынка. Их было двое. Один курил, другой просто стоял с автоматом наперевес. Взгляд скользнул по кабине, задержался, но без реакции.

Шофёр затормозил у старой электроподстанции.

— Дальше сами, — сказал он, сплюнув в сторону.

— Спасибо, — ответил Демьян.

Они с Анной вышли. Асфальт под ногами трескался и был скользким. Туман сгущался у земли.

— Куда теперь? — прошептала Анна.

— К задним дворам. Там, где сараи. Мне сказали, что это возле канавы, за свалкой, — ответил Демьян.

Мимо прошёл мужчина с тележкой, подозрительно взглянул на них, но ничего не сказал. Где-то в тумане залаяла собака. Керосиновая лампа у одного прилавка горела тусклым жёлтым светом.

Свалка находилась за забором с проволокой, но часть забора уже обвалилась. Они перелезли тихо, стараясь не шуметь. Под ногами хрустели мокрые доски, стекло и ржавое железо. За сараями журчала талая вода. Пахло гнилью и чем-то металлическим.

— Там, — Анна указала вперёд. — Вон.

В канаве лежало тело. Собака. Большая, серая, вся в грязи. Но даже сквозь грязь было видно, что что-то не так.

— Подожди, не трогай, — Демьян достал резиновые перчатки из кармана и натянул их. Он присел.

Он раздвинул шерсть у шеи, затем у лапы, потом поднял веко.

— Господи, — Анна отступила назад. — Что это?

— Язвы. Капилляры будто раздуты. Словно под давлением, — сказал Демьян.

— Это инфекция? — спросила она.

— Это не похоже ни на что. Ни на бешенство, ни на сибирскую язву. Ни на что стандартное, — ответил он.

— Ты думаешь, это то же, что у солдат? — уточнила Анна.

— Симптомы похожи. Включая внутренние кровоизлияния. Реакция иммунитета неадекватная. Поражение мелких сосудов, — он запнулся. — Как будто организм атакует сам себя.

— Мутация? — предположила Анна.

— Неестественная. Это не спонтанно. Понимаешь? Это либо лабораторное, либо, — он замялся.

— Либо что? — спросила она.

— Либо принесённое. Извне, — закончил Демьян.

Он выпрямился и потряс головой.

— Это не природное. Это что-то созданное, — сказал он.

— То есть кто-то это сделал? Намеренно? — уточнила Анна.

— Или привёз, — ответил он.

Они замолчали.

— Что будем делать? — спросила она.

— Я должен взять образцы. Вернуться в лабораторию. Но аккуратно. Ни слова лишнего. Ни шага в сторону. Если они узнают, — начал Демьян.

— Я с тобой, — перебила Анна.

— Анна, нет. Если тебя задержат, скажешь, что не знала. Просто поехала со мной. Поняла? — сказал он.

— Нет. Я не брошу тебя одного. Ты сам говорил, что это уже не просто вирус. Это след, — возразила она.

Он посмотрел на неё.

— Ты понимаешь, что, если это подтвердится, мы уже не просто врачи. Мы свидетели, — сказал он.

— Лучше быть свидетелем, чем слепым, — ответила Анна.

Она коротко сжала его руку. Без слов.

За спиной снова залаяла собака. Затем щёлкнуло что-то металлическое. Далеко. Или совсем рядом.

Демьян вздрогнул.

— Пошли. Быстро. Пока не поздно, — сказал он.

Ржавые ворота закрылись за ними с глухим лязгом. Воздух внутри был влажным и тяжёлым, пахло старым деревом, плесенью и чем-то химическим, словно открыли старую консервную банку, но не до конца. Над головой качалась лампочка на проводе, её слабый дрожащий свет не доставал до дальних углов склада.

— Здесь жутко, — Анна остановилась рядом, пальцы сжали карман халата, голос был почти шёпотом. — Это не похоже на обычный склад.

— Это и не обычный склад, — Демьян шагнул вперёд, глаза привыкали к полутьме. — Смотри.

Ряды ящиков, деревянных и металлических, тянулись вглубь. На некоторых были обычные штампы: «сухпай», «медицинский», «учебный». На других — чёрные ленты поверх серой краски и надписи «СЕКРЕТНО» с выцветшими цифрами.

— Что мы ищем? — спросила Анна.

— Оно само найдётся. Если это не бред, — ответил Демьян.

— Ты про что? — уточнила она.

— Про Михаила, — сказал он.

Он двинулся вдоль ряда, касаясь пальцами поверхности ящиков — пыль оседала на кожу. Где-то в глубине послышался металлический скрежет, будто железо двигалось по бетону. Анна дёрнулась.

— Ты слышал? — спросила она.

— Соседний ангар, наверное. Или труба гудит. Не отставай, — ответил Демьян.

В конце третьего ряда стоял низкий металлический контейнер. Он выглядел новым по сравнению с остальными. Серая краска не облезла. Пломбы. И главное — маркировка.

— Стой, — Демьян присел и приблизился к углу. — Это не, — он выругался.

— Что? — спросила Анна.

Он выпрямился медленно, словно боялся, что контейнер оживёт.

— Это мой код. Я его знаю. Это маркировка нашей лаборатории. «Т-V-2403/B-K». Это идентификатор проекта. Биоконтейнер. Но он из 2025 года. Его не должно здесь быть. Вообще, — сказал он.

— Ты уверен? — спросила Анна.

— Абсолютно. Этого не могло быть, — ответил он.

— Может, совпадение? — предположила она.

— Нет. Видишь? Это синтаксис будущего. У них нет тире перед слешем. Это не их кодировка. Это наша. Сингапур. Я сам ставил её на документах. Это, — он замялся, — это Михаил. Это его работа.

Анна быстро переглянулась с ним, растерянно. Затем кивнула:

— Открываем? — спросила она.

— Если там что-то, надо задокументировать. Быстро. И аккуратно, — ответил Демьян.

Он достал нож и осторожно поддел пломбу. Металл прогнулся со скрипом. Крышка открылась с трудом — петли заржавели только снаружи. Внутри лежали тубусы. Чёрные, с герметичными колпачками. С кодами.

— Боже, — Анна отступила назад. — Это не вакцины?

— Это образцы. Биоматериал, — Демьян взял один тубус. На крышке — белая наклейка. Почерк принтера. Современный. — «EXPERIMENTAL-19C. RNA-MIX». Это штамм.

— Ты хочешь сказать, что вирус из будущего? — спросила Анна.

— Нет. Я хочу сказать, что его принесли. Сюда. Кто-то. Тот, кто имел к нему доступ, — ответил он.

— Михаил? — уточнила она.

— Он был там. Он работал с такими образцами. У него был доступ. Я помню. Он тогда исчез на двое суток. Сказал, что едет на конференцию. Но мы знали, что он врёт. Он что-то прятал в фризере. Я не думал, — сказал Демьян.

— Может, это не он? — предположила Анна.

— Кто тогда? У кого ещё есть мотив принести сюда вирус? В шестидесятые. Под военный объект, — Демьян провёл рукой по лицу. — Это не просто сбой. Это диверсия.

Анна молчала. Затем шагнула вперёд.

— Мы должны забрать хотя бы одну пробирку. Для анализа. И сделать фотографии. Быстро. Потом возвращаемся. Пока не пришли, — сказала она.

— Согласен. Только не говори никому. Даже Алексею. Чем меньше знают, тем лучше, — ответил Демьян.

— А ты сам знаешь, что делать? — спросила она.

Он посмотрел на контейнер, на туманные полосы света от качающейся лампочки, на бетонный пол с пятнами масла.

— Пока нет. Но я точно знаю, с чего всё началось. С этого ящика, — сказал он.

— И чем это закончится? — спросила Анна.

— Если повезёт — допросом. Если нет — эпидемией. Или расстрелом. Или и тем, и другим, — ответил он.

Из-за стены донёсся далёкий звук — шаги. Один. Второй.

— Быстро. Берём и уходим, — сказал Демьян.

Они вытащили пробирку, сфотографировали код. Крышку закрыли. Пломбу вернуть на место уже не получилось. Но ящик они закатили обратно за другие, задвинув к стене.

Когда они вышли на улицу, туман сгустился. Посёлок всё ещё дышал дымом, а воздух казался не холодным, а стерильным, словно в операционной, где уже включили скальпель.

Скрип петель был глухим, будто ящик сопротивлялся и не хотел открываться. Демьян с силой потянул крышку вверх. Пыль взметнулась в лицо, попала в глаза и рот. Он отшатнулся и закашлялся.

— Тихо, — прошептала Анна. — Ты сейчас всех разбудишь.

— Знаю, — выдохнул он, отмахнувшись.

Внутри лежали папки. Старые, серые, с выцветшими нитками. На верхней было пятно, похожее на кровь или ржавчину — не разобрать. Демьян протянул руку и вытащил одну. Бумага хрустнула от сухости.

Он открыл первую страницу. Замер. Затем медленно встал, словно получил удар под дых.

— Что там? — Анна шагнула ближе. — Демьян, что это?

Он молчал.

— Покажи, — потребовала она.

Он перевернул лист, и она увидела: «Доклад №27. Экспериментальная группа “Зимний проект”. Исполнитель — ст. микробиолог Ларин В.С.»

— Ларин? — Анна осеклась. — Это твой.

— Дед, — выдавил Демьян. — Это он.

Он снова опустился на корточки, словно ноги его не держали. Перелистнул страницу. Ещё одну. Внутри были отчёты, схемы, таблицы.

— Тут формула. Инъекция, реакция. Испытания на животных. Потом на заключённых. «Группа О-4, 9 человек, летальность — 78%». Господи, — сказал он.

— Ты уверен, что это он? — спросила Анна.

— Подпись. Вот. Внизу. В.С. Ларин. Я видел её в семейных бумагах, на открытках. Это она, — ответил он.

Анна смотрела на него, не двигаясь.

— Что такое «Зимний проект»? — спросила она.

— Биологическое оружие. Модификация вируса. Он пишет: «Образец стабилен в холоде. Иммунитет разрушает поздно. Идеален для скрытого распространения». Чёрт, — сказал Демьян.

Он бросил папку на пол и схватился за голову.

— Он знал. Он делал это. Это не приказ. Это его почерк. Его стиль. «Жертвы неизбежны ради будущего». Он так и написал. Понимаешь? — сказал он.

— Демьян, — начала Анна.

— Я думал, он, — он сжал кулаки, — в архивах он герой. Мне рассказывали — фронт, санитарная служба, спасал людей. А он это, — он замялся.

— Это мог быть приказ, — предположила Анна.

— Нет. Это его инициатива. Он сам предлагает метод модификации. Вот: «Предлагаю внедрить дополнительный компонент для повышения летальности среди лиц с ослабленным иммунитетом». Кто так пишет, если его заставили? — сказал Демьян.

Анна медленно села рядом и коснулась его плеча.

— Это было другое время, — сказала она.

— Нет. Не прикрывай. Это не время. Это он. Это мой дед. Он знал, что делает. Он говорил, что наука выше морали. Я думал, он шутит. А он не шутил. Он верил в это, — сказал Демьян.

— Это не значит, что ты такой же, — возразила Анна.

— Да? А если я пошёл по его следам? Если я сейчас тоже ищу оправдание, чтобы нарушить правила? Чтобы пойти наперекор? Где эта грань? — спросил он.

— В том, что ты хочешь остановить, а не создать. В том, что ты не скрываешься за формулировками, — ответила она.

Он молчал. Взял папку, закрыл её и поднёс ближе к лампе. Бумага дрожала в его руках.

— Это надо спрятать, — сказал он.

— Или сжечь, — предложила Анна.

— Нет. Это улика. Если это всплывёт, если вирус — результат старого проекта, а Михаил просто поднял его из пыли, тогда всё меняется, — сказал Демьян.

— Они убьют тебя, если узнают, что у тебя это есть, — предупредила Анна.

— А если не узнают, погибнут другие. Снова. Потому что кто-то решил, что можно экспериментировать, — ответил он.

Он поднялся, сложил документ и засунул в подкладку халата, рядом с биообразцом.

— Всё. Уходим, — сказал он.

— Ты в порядке? — спросила Анна.

— Нет, — ответил он.

— Идём, — сказала она.

Они вышли к двери. Сквозняк качнул лампу. Тень ящика скользнула по полу, словно живая.

На секунду Демьян оглянулся.

«Ты знал, что я сюда приду. Ты знал, что найду. И всё равно сделал. Почему, дед?» — подумал он.

Идти было тяжело, будто всё тело налилось свинцом.

Лаборатория была пуста. Лампа с зелёным абажуром отбрасывала тусклое пятно света на стол. Всё остальное тонуло в серых тенях: облупленные стены, старая раковина с облезлой эмалью, шкаф с журналами, радио на верхней полке, накрытое тряпкой. В углу стоял микроскоп — старый, тяжёлый, с расшатанной фокусной ручкой. Запах был смесью хлорки, спирта и влажной, просоленной временем бумаги.

Демьян сидел, чуть сгорбившись, пальцы держали пробирку. Свет проходил сквозь жидкость — она была мутноватой, с мелкой фракцией на дне. На крышке виднелись остатки клея от этикетки. Он наклонился ближе.

— Так, давай, — шептал он себе под нос, — структура, аминокислоты, будь хоть раз чем-то понятным.

Он вдел каплю на стекло, прижал крышкой и осторожно подвинул под линзу. Лампа мигнула.

— Не сейчас, — выдохнул он и ткнул в контакт. Свет вернулся, дрожащий.

Он покрутил фокус. Микроскоп скрипнул. Картинка дёрнулась — и в этот момент радио в углу зашипело. Глухо, будто кто-то хрипел в подушку. Затем щёлкнуло, затихло и снова щёлкнуло.

— Чёрт, — выругался Демьян.

Он встал, подошёл к радио и дёрнул шнур. Оно заглохло. Затем снова включилось — само. Скрежет. Помехи. И вдруг — слова. Обрывки, словно эхо.

— Сдвиг, фаза, двадцать второй протокол, — раздалось из радио.

— Контакт нестабилен, — продолжило оно.

— Михаил, слушай, ты не можешь так, — прозвучал голос.

Демьян застыл.

— Что? — он подошёл ближе. — Кто там?

Ответа не было. Только хрип, помехи и снова:

— Объект переместился, повторяю, контакт нестабилен, — сказало радио.

Он резко выключил приёмник. Рука дрожала.

Демьян вернулся к столу. Микроскоп снова мигнул. Стекло под линзой запотело, будто изнутри. Он открыл — всё сухо. Вставил новое стекло. То же самое. Линза моргнула, потемнела, вернулась.

— Что за, — он щёлкал по корпусу, — ты старый, но не настолько, чтобы глючить от воздуха!

Он снова посмотрел в окуляр. Поле зрения дёрнулось, а затем он увидел не структуру. Он увидел буквы. Буквы прямо в клетках. Словно текст, написанный в ткани:

/ACCESS GRANTED/ BIO LINES ENGAGED/ NODE-03: TRIGGERED

— Нет, нет, нет, — Демьян отшатнулся. — Этого не может быть. Это не интерфейс. Это линза. Это стекло. Это что, шизофрения?

Он схватил пробирку и посмотрел на неё против лампы. Ничего. Но радио снова треснуло.

— Ошибка координат, — раздалось.

— Линия нестабильна, — продолжило оно.

— Ларин, ты слышишь? Ларин, ты, — прозвучал голос.

Демьян выбежал в коридор. Там было темно. Палата дальше молчала. Где-то кашлял больной. Линолеум скрипел под ногами.

Он вернулся, закрыл дверь и прижался к ней спиной.

— Это не вирус, — выдохнул он. — Это сбой. Михаил, что ты сделал?

Он снова посмотрел в микроскоп. Там уже ничего не было. Только ткань. Мутная. Живая. Подвижная. Словно дышала.

— Я не должен здесь быть, — выдохнул он. — Я сам вирус. Мой приход — это сбой.

Он встал, закрыл пробирку, завернул в марлю и положил в ящик.

— Мы уже вмешались. Не просто в историю. В саму физику. Если приборы шестидесятых реагируют на это, время не выдержит, — сказал он.

Радио снова заговорило.

— Доступ к каналу закрыт, возврат невозможен, — прозвучало.

Он ударил по корпусу. Треск прекратился. Лампа мигнула. Микроскоп щёлкнул внутри.

— Хватит. Просто хватит, — Демьян сел на стул и уставился в стол. — Я не могу это остановить. Не один.

В окне дрожал слабый свет вышки. Или это дрожало стекло.

«Если время гниёт, кто в нём сгниёт первым?» — подумал он.

Он не знал. Только чувствовал: они уже не просто наблюдатели. Они триггер.

Глава 12: Сеть доносов

Сквозняк под потолком раскачивал провод с лампой, и она дрожала, отбрасывая пятна света на потрескавшуюся краску стен. Коридор казался длиннее, чем утром, словно вытянулся от напряжения, царившего в воздухе. Пахло хлоркой, мокрыми бинтами и едким дымом из курилки. Демьян шёл с листами в руках — записи после обхода, полные непонятных симптомов и температур, которые не укладывались в диагноз. Он шагал, не глядя по сторонам, пока не замедлил шаг. Впереди виднелось окно со шторами, из-за которых пробивался серый свет. У окна стояли двое — Геннадий и политрук.

Он хотел пройти мимо, сделать вид, что не заметил их. Но слова прозвучали слишком отчётливо.

— Этот доктор слишком умный, — сказал Геннадий шёпотом, торопливо. — Он всё время ходит, везде суёт нос. У него эти карантины, мутации. Он же сам сказал: «структура изменчивая». Ты представляешь? Такие долго не держатся. У нас их не держат.

Политрук молчал секунду, затем отозвался глухо, словно рассуждая вслух:

— Паникёры опасны. Особенно те, кто не молчит. Умный — это хорошо, но не в закрытом режиме. Здесь лишний вопрос уже считается вредом.

— Вот я и говорю. Он весь такой, с видом, будто из другого мира. А вчера у него глаза были, как у тех, кто, ну, ты понимаешь, — продолжал Геннадий.

— Как у тех, кто уже не здесь, — уточнил политрук.

— Точно. Не здесь. Он будто в другом месте. В голове, — подтвердил Геннадий.

Политрук вдохнул, и было слышно, как он словно принюхался к воздуху.

— Надо доложить. Спокойно. Через отдел. Не напрямую. Пусть разбираются. Если ничего нет, закроем тему. А если что-то есть, вытащим, — сказал он.

— Только без меня. Я просто сообщил, — быстро добавил Геннадий.

— Никто не скажет. Но ты правильно сделал, что подошёл, — ответил политрук.

Демьян не дышал. Он стоял в тени за углом, прислонившись к стене, чувствуя, как в горле застрял ком. «Геннадий», — подумал он.

Тот самый Геннадий, которому он на днях достал жаропонижающее, когда никто не выдавал. Которому шепнул о симптомах, чтобы тот не заразился. Который приносил ему кипяток в лабораторию. Который кивал с уважением и говорил: «Вы, доктор, человек не отсюда».

Он шагнул вперёд, но тут же отступил. Половицы скрипнули. Политрук повернул голову. Демьян застыл.

— Кто там? — голос политрука был спокойным, но с оттенком угрозы.

Демьян вышел на свет. Медленно. Без слов. Показал бумаги.

— Пациент из шестой палаты. Записи, — голос его был ровным, слегка хриплым. — Прохожу.

Политрук посмотрел на него внимательно. Долго. Затем чуть кивнул.

— Шестая. Хорошо. Идите дальше. Не задерживайтесь, — сказал он.

Геннадий стоял, как вкопанный, глаза его бегали.

— Доктор, я не, — начал он.

— Всё нормально, — оборвал Демьян. — Работайте.

Он пошёл. Спокойно. Ровно. Пока не свернул за угол. Затем замедлил шаг. Остановился. Опёрся плечом о стену. Сжал папки до хруста.

«Даже Геннадий. Геннадий, которому я помог. Это не город. Это клетка. Воздух здесь — доносы. Кислород — подозрения. Даже если ты молчишь, за тебя уже сказали», — подумал он.

Он поднял взгляд. На стене висел плакат, пожелтевший, под стеклом. «Враг не дремлет. Бдительность — долг каждого». Ниже виднелась печать.

Он отвернулся и пошёл дальше.

Записи в его руках вдруг стали тяжелее.

Демьян стоял у стола в кабинете завхоза. Под столом скрипели доски, а над ним жужжала лампа без плафона, висящая на перекрученном проводе. Пахло влажной бумагой, чернилами, мылом и чем-то кислым, как в подвале. Завхоз — низкий, с острым подбородком и очками в железной оправе — листал журнал. Медленно. С демонстративным равнодушием.

— Мне нужны три упаковки масок. Плюс перчатки. И хлорка. Бочка, если есть. Или две, — сказал Демьян.

Завхоз не отрывался от бумаги.

— Где заявка? — спросил он.

— Я же сказал. Это срочно. В седьмом отделении вспышка. Солдаты. Я не успею оформлять, если, — начал Демьян.

— Без заявки ничего не выдаётся. Справка? Печать? — перебил завхоз.

— Какая ещё печать? — уточнил Демьян.

— Особый отдел. Если вы хотите карантин, пусть они подтверждают. Без печати я за хлорку потом сам буду объясняться, — ответил завхоз.

— Я не прошу разобрать склад. Мне нужны, — продолжил Демьян.

— Мне — не мне. Всё по форме, — отрезал завхоз.

Демьян сжал зубы, бросил взгляд на тетрадь, в которую завхоз краем ручки уже вносил: «Ларин — просил маски, 3 уп., хлорка, перчатки».

— Зачем вы это записываете? — спросил Демьян.

— Учёт. Приказ, — ответил завхоз.

— Вы же ничего не выдали, — заметил Демьян.

— Всё равно. Просьба зафиксирована, — сказал завхоз.

— Вы серьёзно? — спросил Демьян.

— А вы чего нервничаете? Что боитесь? — завхоз поднял взгляд.

— Я боюсь, что завтра мне некого будет лечить, — резко ответил Демьян.

— Ага. А я боюсь, что вы меня под статью подведёте со своей хлоркой. Вдруг вы в склад не для дезинфекции просите? — сказал завхоз.

— Что? — переспросил Демьян.

— Слухи ходят. Говорят, вы на складе были. Без сопровождающих. Кто вас туда пускал? — продолжил завхоз.

— Это не ваше дело, — отрезал Демьян.

— Вот-вот, а потом у нас проверки, допросы. Нет, товарищ Ларин. Я с вами в игры не играю, — сказал завхоз.

Демьян развернулся, вышел, хлопнув дверью, и пошёл по коридору. Медсестра в халате мелькнула впереди, шагнула в сторону, словно испугалась. Две другие переговаривались у тележки, но замолчали, когда он подошёл. Он остановился.

— Марина, вы передавали температуру из третьей палаты? — спросил он.

— Да, — быстро ответила она. — В журнале. Я уже отдала.

— Хорошо. Мне ещё нужны свежие марлевые маски. На отделение. И, — начал Демьян.

— Я не могу без распоряжения. Сестра-хозяйка сказала, что всё только через неё, — перебила Марина.

— А если пациент закашляется мне в лицо, вы пойдёте к его семье объясняться? — спросил Демьян.

— Доктор, я ничего. Я просто делаю, как говорят. Простите, — ответила она.

— Ладно. Всё, идите, — сказал Демьян.

Они прошли мимо. За спиной кто-то шепнул:

— Опять он. С этим лицом. Как будто не спит неделями.

Демьян вернулся в лабораторию. Там было темно. Слабый свет от лампы на столе освещал пятно отчётов. На столе стояла та же пробирка. Те же тетради. Он открыл одну и начал писать. Почерк вышел дрожащим.

«Каждая просьба — как выстрел. Каждое слово — как предлог. Даже хлорка под подозрением. Даже перчатки. Они не боятся вируса. Они боятся, что кто-то нарушит их порядок», — написал он.

Он отложил ручку и посмотрел на микроскоп. Рядом стояла коробка с реактивами — ещё из старых. Почти всё кончилось.

«А если завтра я не смогу проверить мазок? Если всё», — подумал он.

В коридоре кто-то прошёл. Скрип. Шёпот. Он не разобрал слов, но понял — о нём.

Он сидел в полутьме. Один. За дверью — система. Внутри — вирус. А он между ними. Без масок. Без разрешения. С пробиркой и временем, которое ломалось под его руками.

Кабинет находился на втором этаже. Узкий коридор вёл к двери с табличкой «Капитан С. В. Волков». Демьян постучал.

— Войдите, — голос был низким, словно заранее раздражённым.

Он вошёл. Дверь за ним закрылась. Кабинет был тесным. Воздух стоял неподвижно. Штора на окне не пропускала ни луча света. Пахло пеплом, пылью, потом и чем-то, напоминавшим краску. Волков сидел за столом, курил. Папки с красными штампами занимали половину поверхности. Вторая половина была пустой, словно предназначенной для допроса.

— Садитесь, — спокойно сказал Волков.

Демьян опустился на скрипучий стул.

— Не беспокойтесь. Это просто формальность. Проверка. У нас порядок. Вы человек новый. Хотим лучше познакомиться, — продолжил Волков.

— Я понимаю, — ответил Демьян.

— В больнице вас хвалят, — Волков перевернул страницу блокнота, не глядя на него. — Говорят, вы работящий, инициативный, грамотный. Даже слишком грамотный. Откуда у вас такие методы, товарищ Ларин?

— Методы? — переспросил Демьян.

— Да. Методики. Ваши мутационные предположения, протоколы работы с изолятами. Вы же не в институте, товарищ, а в обычной больнице, — сказал Волков.

— Это, — Демьян замялся, — я учился. На кафедре. Микробиология. У нас преподавали.

— Где? — спросил Волков.

— В институте. В медицинском, — ответил Демьян.

— В каком? — уточнил Волков.

— В областном, — сказал Демьян.

— Областной — это где? — Волков отложил папку и посмотрел прямо.

— Харьков, — быстро ответил Демьян.

— Харьков. Понятно, — Волков кивнул, словно запоминая. — А документы у вас есть?

— Какие именно? — спросил Демьян.

— Об образовании. Подтверждение, — уточнил Волков.

— У главврача, наверное, копии лежат. Я при оформлении, — начал Демьян.

— Мы проверим. Не волнуйтесь. Просто любопытно. Вы очень интересный специалист. Прямо скажем, не провинциального уровня. Это вызывает уважение, — сказал Волков.

— Спасибо, — ответил Демьян.

— Но и вопросы, — Волков улыбнулся и откинулся в кресле. — Вчера вы интересовались хлоркой. До этого просили маски, перчатки, спирт в промышленных объёмах. У вас вспышка холеры?

— Нет. Но я опасаюсь. Там, — начал Демьян.

— Вы подозреваете вспышку? — перебил Волков.

— Возможно. Я ещё не уверен. Нужно подтвердить, — ответил Демьян.

— А с кем вы это обсуждали? — спросил Волков.

— С кем? — переспросил Демьян.

— Ну, эти ваши опасения. Местному начальству докладывали? — уточнил Волков.

— Я пытался. Но меня не слушают, — сказал Демьян.

— А с персоналом? С санитаром Геннадием, например? — спросил Волков.

— Что? — Демьян замялся.

— Вы с ним близко общаетесь? На складе вы были вместе, — продолжил Волков.

— Он просто проводил. Там нужно было поднять ящик, я один не справлялся, — ответил Демьян.

— Понятно. А кто разрешил вам туда идти? — спросил Волков.

— Я думал, — Демьян запнулся, — там архивные образцы. Никто не запретил. И ключ дали.

— Кто дал? — уточнил Волков.

— На посту, — ответил Демьян.

— Фамилию, — потребовал Волков.

— Я не помню, — Демьян сглотнул. — Это солдат молодой. Кажется, Синицын?

— Синицын? — Волков хмыкнул и записал. — Уточним. А что за образцы вы искали?

— Там была коробка. Старые пробирки, маркировка неполная. Я хотел понять, откуда они, — сказал Демьян.

— По своей инициативе? — спросил Волков.

— Да. Просто любопытство, — ответил Демьян.

— Любопытство — опасная штука, товарищ Ларин, — Волков затушил папиросу в полупустой пепельнице и встал. — Особенно у нас. Особенно если не по уставу. А вы, между прочим, не военный. Вы у нас на положении гражданского специалиста. Так?

— Так, — подтвердил Демьян.

— Значит, любые действия, особенно касающиеся объектов с грифом, должны быть санкционированы. Вы понимаете, что могли нарушить режим? — сказал Волков.

— Я, если нарушил, я не хотел. Просто хотел разобраться, там было странно, — ответил Демьян.

— Что именно было странно? — уточнил Волков.

— Маркировка. И запах. Состав не соответствовал. В одной из пробирок — фрагменты ДНК. Я не уверен, но, — начал Демьян.

— Как вы определили? — перебил Волков.

— Микроскоп. У меня есть базовый протокол, я, — ответил Демьян.

— Вот! — Волков стукнул по столу. — Вы сами говорите — базовый протокол. А у нас тут не лаборатория Академии наук. У нас больница. Маленькая. Военная. Поняли?

— Да, — сказал Демьян.

— Ну и отлично, — Волков снова сел. — Значит, чтобы больше таких вещей не было. Никакой самодеятельности. Хотите инициативу — через старшего. Через начмеда. Или прямо через меня. Поняли?

— Понял, — ответил Демьян.

— Хорошо. И ещё. Вот это, что вы говорили — мутации, штаммы, временные искажения — это вы где такое слышали? — спросил Волков.

— Что? — переспросил Демьян.

— Я читал заметки в журнале. У вас в записях. Это сны были? Фантазии? Или кто-то рассказал? — уточнил Волков.

— Это, — Демьян замялся, — я не знаю. Иногда я просто записываю, что приходит в голову. Неважно.

— Напрасно вы так думаете. У нас тут каждый лист важен. Особенно если почерк ваш, — сказал Волков.

— Я не, это не по науке. Это черновики. Могли попасть случайно, — ответил Демьян.

— Ну ничего. Мы посмотрим. У нас есть специалисты, они почитают, подскажут, — сказал Волков.

Демьян молчал. Он чувствовал, как пот ползёт по спине под рубашкой.

— Всё, свободны, — Волков встал. — Пока что. Но вы не теряйтесь. Увидимся ещё. Формальность, сами понимаете.

Демьян встал, кивнул и пошёл к двери. Рука дрожала, когда он брался за ручку. За спиной прозвучало:

— А, и ещё, товарищ Ларин. Не делайте вид, что вы просто врач. Вы слишком умный для этого. А у нас с этим строго.

— Анна, — позвал Демьян.

Она дёрнулась. Поднос с металлическим лотком в её руках чуть не зазвенел — стеклянные ампулы едва не стукнулись друг о друга. Она не подняла глаза.

— Мне надо в пятую. Больной с температурой, — сказала она.

— Подожди, — попросил Демьян.

— Я спешу, — коротко ответила она. Она сделала шаг в сторону, но он встал на пути, не касаясь, просто глядя.

— Ты знала? — спросил он.

— Что? — слишком резко, затем тише. — Что ты такое говоришь?

— Волков. Он знал. О складе. Про протокол. Про всё. Кто ему сказал? — продолжил Демьян.

Она покачала головой, всё ещё не глядя на него.

— Я не знаю. Может, санитар. Может, те, кто с тобой в смену стоял. Ты же не один, — ответила она.

— Я видел, как ты говорила с Геннадием вчера вечером, — сказал Демьян.

— Мы все говорим с Геннадием, Демьян, — возразила она.

— Но ты — после смены. У склада, — он говорил тише, чем обычно, боясь, что голос дрогнет.

— Я просто спросила, что там за шум был. Он сказал, ты искал какие-то пробирки, — объяснила Анна.

— Я искал. Потому что там образец, который не должен быть в этом времени, — сказал Демьян.

— Я не знаю, что это значит. И знать не хочу. Правда, — её голос стал сухим. Она шагнула в сторону. Он не остановил.

— Анна, ты могла бы просто сказать. Что боишься. Что с тобой поговорили, — сказал Демьян.

— Со мной никто не говорил. И если ты сейчас будешь шептать всякое под лампами, то и со мной тоже поговорят. Мне нельзя. У меня отец в части. У меня брат на заставе. Мне нельзя, — ответила она.

— Я не прошу, чтобы ты прикрывала. Я просто хотел понять. Ты вообще веришь мне? Или теперь тоже думаешь, что я, — начал Демьян.

— Я не думаю. Я вообще стараюсь не думать. Здесь за мысли тоже спрашивают, — перебила Анна.

— Тогда скажи. Ты веришь, что я не вредил? — спросил он.

Она смотрела куда-то в пол. Потом на двери. Потом на его плечо — не в глаза.

— Ты врач, Демьян. Делай свою работу. А остальное — я не знаю, что ты за человек. Я думала, что знаю. Но после склада — не знаю, — ответила она.

— Я не делал ничего плохого, — сказал Демьян.

— Это не мне доказывать. И не тебе. Это им. А у них своё — что плохо, что нет, — сказала она.

Он молчал. Хотел что-то сказать, но не нашёл слов.

— У меня больной, — она шагнула вбок и прошла мимо него. Быстро.

Он стоял несколько секунд. Затем обернулся и бросил почти шёпотом:

— Ты же первая сказала, что в этом месте все играют роли. Что всё — притворство.

— Я не хочу больше играть ни в какие роли, — её голос, уже на расстоянии, дрожал. — Я просто хочу выйти отсюда живой.

Она исчезла за дверью пятой палаты.

«Даже она, — подумал он. — Даже Анна».

Поздний вечер. Кабинет казался меньше, чем обычно. Потолок давил, словно крышка. Лампа под зелёным абажуром дрожала от сквозняка, отбрасывая тень на облупленную стену. Пахло хлоркой, чернилами и пылью, от которой першило в носу. За окном слабо светил фонарь с вышки. Далеко за стеклом слышались сирена патруля и кашель.

На столе, среди отчётов, журналов и пробирок, лежал документ. Аккуратно положенный. Посередине. Сверху жирный багровый штамп: «СЕКРЕТНО». Ниже — печать. И подпись. Его подпись.

Демьян стоял, не садясь, смотрел на лист. Затем взял его. Медленно, двумя пальцами, словно он был липким.

Потом читал.

Потом сел.

— Они, сука, — выдохнул он глухо.

Он трясущимися пальцами провёл по строке.

«Доктор Д. Ларин сообщил о возможной мутации вируса, однако отказался предоставить данные, чем проявил признаки сознательного утаивания информации и паникёрства», — гласила строка.

Ниже: «Рекомендуется наблюдение и возможное ограничение контактов с персоналом».

Он засмеялся. Один, в комнате. Глухо. Коротко.

— Сознательного утаивания, — сказал он. — Вы же, суки, даже микроскоп чинить не даёте. Какие данные? Какие контакты?

Он снова вчитался. Подпись. Под его фамилией. Почерк похож. Но не его.

— Я такое не писал. Это фальшивка. Это подстава. Волков. Волков, скотина. Ты мне в глаза смотрел. Ты мне говорил — «по формальности», — сказал он.

Он начал ходить по кабинету. Бумага дрожала в руках. На столе скрипнуло кресло. За окном опять загудела машина. Он обернулся. Затем шагнул к двери, схватил куртку. Остановился. Замер.

— А кому я это покажу? — сказал он вслух. — Кому?

Молчание.

— Анне? — он засмеялся, но в голосе не было смеха. — Она теперь в глаза не смотрит. Геннадий шепчет. Завхоз косится. Медсестра из пятой палаты сегодня даже не поздоровалась.

Он снова сел.

Положил документ перед собой. Глядел на него, как на вещественное доказательство.

— Значит, всё. Они уже решили. Им не нужно, что я знаю. Им нужно, чтобы я молчал. Или чтобы меня не было. Или чтобы я подписал, что согласен. Или чтобы сам исчез, — сказал он.

Он поднял голову. Мутное стекло окна было как молочная пелена. Через него ничего не было видно. Только серый свет фонаря.

— Я не параноик, — сказал он шёпотом. — Я не сразу понял. Думал, совпадение. Думал, система. Потом подумал, может, я сам. Но нет. Они всё делают шаг за шагом. Они создают бумагу. Они подделывают подписи. Они меня закрывают.

Он снова взял лист. Сжал его.

— А теперь ждать, когда постучат. Или не ждать? Или самому? — сказал он.

Он оглянулся. Телефон. Нет смысла. Писать — некуда. Бежать — некуда.

Он сел. И просто сидел. С листом в руках. Молчал. Только губы шевелились.

— Они не хотят остановить вирус. Они хотят обвинить. Чтобы был виноватый. Чтобы был пример. А я подхожу. Я чужой. Я не пил с ними в курилке. Я не стучу. Я спрашиваю слишком много. Всё. Подхожу, — сказал он.

Он положил бумагу. Погладил рукой по столу, медленно. Затем снова глянул на окно.

И сказал себе почти беззвучно:

— Теперь всё. Я теперь не доктор. Я теперь бумага. Бумага с подписью, которую не писал.

Глава 13: Арест

Тусклый свет лампы дрожал над длинным столом, отбрасывая неровные тени на потрескавшиеся стены. Сукно на столе было вытерто до дыр в местах, где обычно опирались локти. В воздухе витали запахи табачного дыма, старой пыли, пота и влажной бумаги. Сквозняк, едва ощутимый, заставлял лампу качаться, создавая впечатление, что она вот-вот сорвётся с потолка.

Демьян сидел в конце стола, ближе к стене, прислонившись к холодной штукатурке. Слева от него находился невзрачный терапевт с жёлтыми от папирос пальцами, который нервно теребил ручку. Справа расположился военный с лицом, неподвижным, как замок. Петров занимал центральное место за столом, рядом с офицером особого отдела, прямо под портретом Ленина, висевшим на стене.

— Товарищи, — начал Петров, облокотившись на край стола и слегка подавшись вперёд. — По итогам лабораторного анализа и динамики симптоматики, которую я отслеживаю с первого дня, мы пришли к выводу, что имеем дело не с обычной пневмонией.

Демьян слегка подался вперёд, напряжённо вслушиваясь в слова Петрова.

— Что значит «мы»? — спросил он, стараясь сдержать раздражение в голосе.

— Прошу не перебивать, — холодно оборвал его Петров и продолжил, повысив голос. — Вероятнее всего, это вирусная геморрагическая форма. Симптомы нетипичны: петехии, быстрый спад тромбоцитов, внутренние кровоизлияния. Всё это указывает на специфическую природу возбудителя.

— Откуда такой вывод? — хрипло спросил терапевт, сидевший слева. — У нас нет ни оборудования, ни возможностей для подтверждения диагноза.

— Эмпирический метод, — ответил Петров, гордо подняв подбородок. — Полевые наблюдения позволяют нам, советским врачам, работать в условиях, где буржуазная медицина теряется. Именно поэтому я предложил карантин и отдельную зону изоляции для военных с симптомами. Инициатива была поддержана коллегами, мной лично передана главврачу и офицеру управления.

«Передана? Какая передана? Это моя идея. Он украл её слово в слово. Я говорил это вчера ночью. Даже про тромбоциты», — подумал Демьян, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Простите, — сказал он чуть громче, стараясь сохранить спокойствие. — Я должен уточнить. Предложение о карантине я выдвигал три дня назад на совещании в лаборатории.

Головы присутствующих повернулись к нему. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина.

Петров посмотрел на Демьяна и улыбнулся уголком рта, не теряя уверенности.

— Товарищ Ларин, вы, конечно, предложили многое. В том числе спорные идеи. Никто не отрицает вашей активности. Но это коллективная работа. Я лишь систематизировал ваши мысли, — сказал он.

— Систематизировал? — Демьян встал, не в силах сдержаться. — Вы присвоили мои слова.

— Товарищ Ларин, присядьте, — резко сказал военный, сидевший справа. — Здесь не место для сцен.

— Простите, — Демьян понизил голос, но не сел. — Но в отчёте на моём столе стоит подпись Петрова, а не моя. Ни одного упоминания о том, кто на самом деле предложил карантин.

— Вы хотите сказать, — вмешался офицер с особым значком на форме, — что ваш коллега сознательно присвоил ваши данные? — спросил он, прищурившись.

— Я хочу сказать, что без искажений фактов мы бы сейчас не обсуждали вирус, как будто это исключительно гипотеза Петрова, — ответил Демьян.

Петров вздохнул и подался вперёд, сохраняя спокойный тон.

— Товарищ Ларин, я понимаю, вы устали. Много работали. Но у нас нет времени на авторские споры. Мы боремся с угрозой. Кстати, ваши предложения часто носили нестандартный, местами паникёрский характер. Коллективная фильтрация — нормальная процедура. Это медицина, а не кружок фантастов, — сказал он.

«Он вбил гвоздь. Он официально назвал мои слова паникёрством. Это капкан», — подумал Демьян, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Всё ясно, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я просто хотел, чтобы это было зафиксировано. Ничего больше.

— Зафиксировано будет то, что сочтёт нужным комиссия, — отчеканил военный. — Присядьте. Без лишних эмоций.

— Конечно, — ответил Демьян.

Он сел. Терапевт рядом кашлянул в кулак и слегка отодвинулся. Кто-то делал вид, что пишет. Кто-то притворялся, что слушает. Портрет Ленина над головой Петрова, казалось, смотрел с едва заметной ухмылкой.

«Они ничего не скажут. Все видят. Все молчат. Потому что знают, чем заканчивает тот, кто встаёт не по команде», — подумал Демьян.

Петров продолжал говорить, теперь уже уверенным и спокойным тоном, словно никакого конфликта не было:

— Мы уже начали подготовку к перепрофилированию палаты №4 и бокса №2. По моей инструкции мы усилим изоляцию. Также по моей инициативе будет начата работа с военными эпидемиологами. Все результаты передаются наверх, — сказал он.

«По моей инструкции. По моей инициативе. Он даже не моргает», — подумал Демьян, стиснув зубы.

— Прекрасно, — сказал офицер. — Именно такой подход нам нужен. Чёткий. Без суеты. Благодарим, доктор Петров.

Один за другим врачи закивали. Кто-то — вяло. Кто-то — с одобрением, будто всё уже давно решили.

Демьян смотрел на стол, не поднимая глаз.

Под сукном, на бёдрах, его пальцы дрожали. Он медленно сжал кулаки, стараясь, чтобы никто не заметил.

«Больше ни слова. Ни одной идеи. Ни одного шага без плана. Никому не верь. Никому не показывай. Никогда», — подумал он.

— Ларин, у вас будет возможность высказаться после, — прозвучал голос в конце, вежливый и мёртвый.

Демьян даже не кивнул. Он смотрел в пятно света от лампы.

Лампа качнулась под сквозняком, и в комнате снова воцарилась тишина.

Половицы скрипнули под ногами. Демьян шагал медленно, словно боялся издать лишний звук. Коридор казался бесконечным, с облупленными стенами, мутным светом и запахом, от которого першило в горле. Хлорка, пыль, табак, чужие тела и страх пропитывали воздух.

В конце коридора, у двери перевязочной, он заметил Анну.

Она стояла боком, держа в руках поднос с двумя шприцами, ваткой и пузырьком. Её пальцы слегка дрожали, ногти были коротко обрезаны. Она смотрела в сторону, будто кого-то ждала, но явно не его.

— Анна, — позвал Демьян.

Она вздрогнула и повернулась не сразу. Затем быстро посмотрела на него, натянув дежурную улыбку, которая не коснулась её глаз.

— Здравствуйте, доктор Ларин, — сказала она.

— Где ты была? — спросил он.

— Я работала, — ответила она, слегка наклонив голову, словно прячась за подносом. — В шестой палате была лихорадка.

— Лихорадка была вчера, — сказал Демьян. — Сегодня было совещание. Ты знала. Я ждал тебя.

— Демьян, — она оглянулась, проверяя, не слышит ли кто-то. — Сейчас не время. У меня процедуры. Это правда.

Он подошёл ближе, всего на шаг, так, что поднос почти касался его груди.

— Ты знала, что Петров, — начал он, — ты знала, да?

— Я не, — она сжала губы. — Это не моё дело. Я не присутствовала. Мне никто ничего не говорил.

— Ты знала, — перебил он. — Ты слышала раньше. Я говорил тебе про тромбоциты, про карантин. Ты слушала. Ты согласилась.

— Я ничего не подписывала, — сказала она. — Демьян, не надо.

— Не надо что? — спросил он.

— Вот этого. Сейчас. Здесь. Разговора. Его не должно быть, — ответила она.

— Почему? — спросил Демьян.

— Потому что коридор. Потому что люди. Потому что кто-то уже спрашивал про тебя. Вчера или позавчера. Я не помню, — сказала она.

Он замолчал, глядя в её глаза. Они бегали, не фокусировались, скользили по его лицу, стене, двери.

— Кто спрашивал? — спросил он.

— Просто человек в форме, — ответила она. — Я не знаю фамилию. Они спрашивают про многих. Не только про тебя.

— Но ты ведь ничего не сказала? — уточнил он.

— Нет! — ответила она слишком резко, затем тише. — Нет. Я просто сказала, что ты много работаешь. Что ты не спишь. И всё. Это же не ложь.

— Этого достаточно для них, — сказал Демьян.

— А что мне делать? — она повысила голос. — У меня отец на химкомбинате. У него уже были разговоры. Я не могу.

— Ты не можешь. Я понял, — ответил он.

Она прижала поднос к груди. Её руки побелели от напряжения.

— Не надо так, — сказала она. — Я не твой враг.

— Ты боишься меня, — сказал он. — Даже смотреть на меня не можешь.

— Я боюсь не тебя, — возразила она. — Я боюсь за себя. За семью. Ты думаешь, я сплю спокойно?

— А я сплю? — спросил Демьян.

— Я знаю. Я вижу. Но я не могу, понимаешь? Я не такая, как ты, — ответила она.

Он отступил на шаг.

— Всё ясно, — сказал он.

— Подожди, — начала она.

— Не надо, — оборвал он.

— Ты злишься, — сказала она. — Но я не знала, что он так поступит. Я думала, вы вместе это делаете.

— Мы делали, — сказал Демьян. — Пока он не вытащил это на совещании как своё.

— А ты чего хотел? — спросила она. — Чтобы он встал и сказал: «Это придумал Ларин»? Перед особистами?

— Да, — ответил Демьян.

— Тогда бы ты завтра не пришёл на работу, — сказала она.

— Может, и не приду, — сказал он.

— Не говори так, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Почему? — спросил он. — Тебе жалко?

— Да. Жалко. И страшно, — ответила она.

— Мне тоже, — сказал Демьян.

Они замолчали. Мимо прошёл санитар, взглянул на них и быстро отвернулся. Анна потупилась. Поднос в её руках слегка качнулся.

— Я пойду, — тихо сказала она. — Меня ждут.

— Да. Конечно. Иди, — ответил Демьян.

— Демьян, я, — начала она.

— Всё хорошо, — оборвал он.

Она кивнула, сделала шаг, затем ещё один. У поворота она остановилась, словно хотела повернуться, но не повернулась.

Демьян остался стоять посреди коридора, окружённый запахом хлорки, пыли и тусклым светом.

«И ты теперь часть этой тени. Та, кто знала. Кто молчит. Кто отводит глаза», — подумал он.

Он не пошёл за ней. Не позвал. Только стоял, пока лампа над ним не замерцала, и коридор не опустел.

Дверь скрипнула. Демьян вошёл, стараясь дышать тихо, понимая, что его не вызвали бы сюда просто так. Был поздний вечер, коридор пустовал, окно было зашторено. В комнате пахло табаком, чем-то гнилым и странным потом, как в подвале.

Волков не встал. Он сидел за заваленным столом, как и в прошлый раз. Тусклая лампа с зелёным абажуром качнулась, словно от сквозняка, хотя окна были плотно закрыты. На стене висел портрет Дзержинского, чей взгляд казался прижатой к горлу кнопкой.

— Проходите, Ларин. Не стесняйтесь. Здесь, как говорится, все свои, — сказал Волков.

Демьян присел, точнее, сел, словно кто-то его усадил. Волков положил ладони на папку и подвинул её ближе к себе.

— Устали, наверное? — спросил он. — День нервный, совещания, пациенты. У меня тоже. Визит из Москвы. Спонтанный, как снег на голову.

Демьян молчал.

— Я сейчас не о Петрове, если вы об этом подумали, — продолжил Волков.

— А о чём? — спросил Демьян.

— Об офицере, — ответил Волков.

Он вытащил сигарету, закурил, не предложив Демьяну.

— Упал прямо с трапа. Температура сорок, рвота, всё в крови. Пульс, как у дохлой собаки. Местный терапевт сказал: «грипп». Вы понимаете, какой это цирк? — сказал Волков.

— Что я могу сделать? — спросил Демьян.

— Вот я вас и спрашиваю. Что вы можете сделать? — повторил Волков.

Демьян сглотнул. Волков смотрел пристально, не отрываясь. Дым поднимался вверх, оседая в волосах, одежде и воздухе между ними.

— Я не волшебник, — тихо сказал Демьян.

— Нет, вы хуже, — сказал Волков. — Вы человек с нестандартными методами. Я читал ваши карантинные протоколы. Сложно, интересно, странно. Откуда вы такой?

— Я врач, — ответил Демьян. — Я делаю, что могу. Что должен.

— Прекрасно, — сказал Волков. — Значит, сможете сделать ещё раз.

— Что именно? — спросил Демьян.

— Поднять офицера, — ответил Волков. — Чтобы через два дня он мог встать, сказать «товарищ генерал» и пожать руку.

— Это невозможно, — сказал Демьян. — Если у него то, что я думаю.

— Возможность или невозможность не обсуждаются, Ларин, — оборвал Волков. — У вас есть всё, что вы просили. Отдельная палата. Своя медсестра. Я лично прослежу, чтобы никто не мешал.

— А взамен? — спросил Демьян.

— Взамен? — Волков усмехнулся, будто это была шутка. — Взамен я забуду ваши странные эксперименты, запертые записи, разговоры с санитаркой, ночные выходы в лабораторию. Я всё забуду. Временно.

— Временно? — переспросил Демьян.

— Ларин, вы же не глупый, — сказал Волков. — Здесь всё временно. Сегодня вы нужны. Завтра посмотрим.

Демьян выдохнул тихо, чувствуя, как лампа словно стала ярче, или это было головокружение.

— Если он в острой фазе, я не могу гарантировать результат, — сказал он.

— Никто не просит гарантий, — ответил Волков. — Сделайте, что можете. Но чтобы днём он был жив, не синел, не хрипел. Чтобы его могли вывезти, если что. Ясно?

— Мне нужны растворы, — сказал Демьян. — Рингера нет. Декстран, полиглюкин — тоже. Я сделаю замену, но надо.

— Делайте, и всё, — оборвал Волков. — Всё остальное я принесу. Назови список. Бумага, шприцы, хоть из подвала достану.

— Вы правда отпустите? — спросил Демьян. — Или это тоже.

— Ларин, — Волков прищурился. — Вы мне не нравитесь. Знаете почему?

— Догадываюсь, — ответил Демьян.

— Потому что вы умничаете, — сказал Волков. — Вы не наш. Все это чувствуют. Вы не пьёте с ними, не курите, не жалуетесь. И не боитесь правильно. Вы боитесь не за то, за что надо. А значит, опасны. Но пока вы нужны, вы цел.

— А потом? — спросил Демьян.

— Потом посмотрим, — ответил Волков.

Они замолчали. Секунды тянулись, как капли в капельнице.

— Хорошо, — глухо сказал Демьян. — Я сделаю всё, что смогу.

— Вот и молодец, — сказал Волков. — Так и надо, по-нашему. Действовать. Без философии.

Волков затушил сигарету, достал ручку и щёлкнул ею.

— Напишите список, — сказал он. — Только без химии из будущего. У нас тут, знаете ли, не ЦЕРН.

— Я напишу, — сказал Демьян. — Простое. Главное — начать промывать. Он на грани шока.

— Вы его вытащите, — сказал Волков.

— Может быть, — ответил Демьян.

— Нет, вы вытащите, — сказал Волков. — Потому что, если нет, я вспомню всё, что хотел забыть.

Демьян взял бумагу и начал писать. Пальцы дрожали. Волков читал сверху.

— Раствор натрия? — спросил он. — Вы сами сделаете?

— Да, — ответил Демьян. — Соль, глюкоза, вода. Всё надо стерилизовать. Быстро.

— А если он умрёт? — спросил Волков.

— Тогда вы забудете мою фамилию. Навсегда, — ответил Демьян.

— Не факт, — усмехнулся Волков. — Но не будем торопить.

Он встал. Кабинет словно качнулся, или это было у Демьяна в голове.

— Пошли, — сказал Волков. — Вы нужны.

Они вышли. Свет лампы погас сам по себе, будто выключился не выключателем, а чьим-то решением.

Настольная лампа с зелёным абажуром мерцала, словно чувствовала, что сейчас что-то произойдёт. Демьян сидел, не снимая халат, который был мятым и влажным от пота. Его руки лежали на столе. Перед ним находились смятые листы, капли засохшей крови и исписанная карандашом таблица с неполными данными. Голова гудела. Он всё ещё слышал голос Волкова: «Ты цел, пока нужен».

Лязг металла раздался внезапно. Дверь распахнулась с таким звуком, будто вломились сапёры.

— Лицом к стене! Быстро! — крикнул один из вошедших.

— Что? Что происходит? — воскликнул Демьян.

Двое в форме КГБ ввалились в комнату, третий сразу направился к столу. Один из вошедших ткнул Демьяна в грудь автоматом, другой начал срывать ящик стола.

— Я только что спас этого человека! — крикнул Демьян. — Что вы творите?

— Лицом к стене, я сказал. Руки туда, — повторил солдат.

— Вы с ума сошли! — сказал Демьян. — У меня там пробы крови, журналы, это медицинские документы!

— А вот и нашли, — произнёс один из солдат, вытащив исписанный лист. — Посмотрите, капитан.

Он протянул лист Волкову, который вошёл медленно, будто на смотрины. На его лице было не улыбка, а что-то похожее на облегчение.

— Так-так, — проговорил Волков, глядя поверх очков. — Вот оно, значит.

— Это не моё, — сказал Демьян. — Это не мой почерк. Там штамп какой-то. Что это вообще?

— Сядьте, товарищ Ларин, — ровно сказал Волков. — Или, наоборот, встаньте.

— Вы же сами велели! — воскликнул Демьян. — Вы просили! Сами, чёрт возьми, просили спасти этого офицера! Я спас!

— Встаньте, — повторил Волков.

— Я работал день и ночь! — сказал Демьян. — А теперь.

— Уведите его, — спокойно сказал Волков. — Кабинет опечатать.

— Это постановка! — крикнул Демьян. — Вы сами подбросили! Я знаю! Это вы!

— Товарищ Ларин, — Волков шагнул ближе. — Вы обвиняете сотрудников органов в фальсификации? Прямо при понятых?

— Какие, к чёрту, понятые? — воскликнул Демьян. — Где они? Эти? Они молчат, как мебель!

— Хватит, — прорычал солдат. — Руки за спину. Резче!

— Не трогайте! — крикнул Демьян. — У меня там записи, вы не понимаете! Я почти вывел стабильную формулу! Это важно! Это жизни!

— Готово. Пошли, — сказал солдат.

Они схватили его под руки и дёрнули так резко, что стол покачнулся. С бумаги соскользнула пробирка и разбилась. Кто-то тихо выругался.

— Вы, Волков, — сказал Демьян. — Вы сдохнете за это. Вы знаете, что сделали?

— Я защищаю государство, товарищ Ларин, — ответил Волков. — А вы подрываете. Вредительская работа, подрывная агитация, контакты с неизвестными, самодельные растворы. Вас предупреждали.

— Это вы, — сказал Демьян. — Это вы всё сделали. Специально. Как крыса.

— Отведите, — сказал Волков. — Ждать нечего.

В дверях появилась Анна. Она стояла, как вкопанная. Поднос в её руках дрожал, будто весил десять килограммов.

— Анна, скажи! — крикнул Демьян. — Скажи им! Ты же знаешь!

Она молчала.

— Ты же видела! — продолжал он. — Я говорил тебе, что они.

— Уведите, — повторил Волков. — Слишком много лишнего текста.

— Анна! — крикнул Демьян. — Ты была со мной, когда я.

— Пошёл! — гаркнул солдат, толкая его вперёд. — Быстрее!

— Анна! — голос Демьяна сорвался. — Говори что-нибудь! Говори хоть что-нибудь!

Она смотрела, не мигая. Её губы дрожали, но она не открыла рта.

«Она знала. И всё равно промолчала. Всё. Всё кончено», — подумал Демьян.

Дверь захлопнулась. Где-то внизу заскрежетал замок.

Холод пробирал через одежду, будто бетонный пол пытался пролезть под кожу. Демьян сидел, упёршись спиной в мокрую стену — так было холоднее, но хотя бы не приходилось сидеть в луже. Камера тонула во мраке даже при открытых глазах. Тусклый квадрат мутного окна под потолком больше напоминал пятно плесени, чем источник света.

Он провёл рукой по полу — пальцы сразу намокли. Издалека доносилось кап-кап со стороны трубы.

Демьян фыркнул, скривившись, и заговорил вслух. Его голос дрогнул, будто его не слушали недели.

— Вирусы, чёрт возьми, — сказал он и глухо усмехнулся. — Вирусы хотя бы честные. Они сразу тебя жрут. Они не улыбаются, не жмут руки, не говорят: «Товарищ доктор, мы вместе».

Он ударил кулаком по холодному бетону рядом.

— Петров, сука, — сказал он. — «Коллективный разум советской науки». Какой ты коллектив? Ты даже микроскоп нормально настроить не можешь. Зато украсть — мгновенно.

Он замолчал и втянул воздух. Дышать было тяжело — сыро, холодно, пахло плесенью так, что саднило горло.

— И Анна, — сказал он, сжав челюсть. — Ладно бы просто молчала. Могла хотя бы кивнуть головой. Хоть что-то сделать. А она стояла, как будто меня не знала. Как будто недели вместе, как будто не она говорила мне: «Ты не один». Ну да, не один. Здесь все не одиноки — их держат на поводке.

Он тёр кулаками лицо, словно пытаясь стереть усталость.

— Геннадий, — сказал он. — Этот червяк шепчется с политруком. Про меня. Про «слишком умный». Я бы тебя на ноги поставил за два дня, если бы ты хоть чуть-чуть, — он осёкся. — Да кому я объясняю?

Из коридора раздался глухой металлический звук, будто открыли другую камеру. Затем послышались шаги, и снова наступила тишина.

— А Волков, — сказал он и тихо засмеялся, сухо, почти с хрипом. — Обещания. Господи. Я двадцать лет работал в системе, знал сотни манипуляторов. Но такой, как он, — он будто из учебника по психиатрической тактике. «Помоги государству — государство поможет тебе». Помог. Сдохну в подвале всё равно.

Он поднял голову к мутному окну.

«Между мной и нормальным миром — стерильное стекло», — подумал он.

— А я ведь верил, — сказал он, и голос сорвался. — Только идиот может верить этим людям. Этим дряням. Они хуже вируса. Вирус действует по правилам. А эти заражают страхом. Ложью. Они боятся друг друга и потому топят каждого, кто рядом.

Он встал, подошёл к стене и коснулся ладонью пятна плесени.

— Я думал, что могу что-то изменить, — сказал он. — Что если объяснить, показать, они поймут. А они не хотят понимать. Им удобна их тьма. Удобно слушать приказы. Удобно врать.

Он ударил кулаком по стене. Раз. Второй.

— Я спас офицера! — сказал он. — Я вытащил его из шока, собирал раствор из подручного хлама, делал вентиляцию вручную! Я, — он осёкся и молча опустил руки. — А толку? Ноль.

Он вернулся и сел на лавку.

— Нет, знаете что, — тихо сказал он. — Я вас запомню. Каждого. Всех.

Капля упала с потолка прямо ему на шею. Он вздрогнул.

— Петров — первым, — сказал он. — Потом Волков. Потом их «особисты». Потом те, кто молчал.

Он закрыл глаза, но не для отдыха, а чтобы перестать видеть холодную плесень перед лицом.

— Я уже не врач здесь, — сказал он. — Им доктор не нужен. Им нужен молчаливый кролик, которого можно резать. Но я, — он вдохнул и резко выдохнул. — Я выберусь. Любой ценой.

«И когда выберусь, они узнают, что такое настоящий карантин», — подумал он.

Он поднял голову, глядя в мутное окно.

— Вы сделали меня таким, — сказал он. — Надеюсь, вы будете довольны результатом.

Капли продолжали падать. А в глубине камеры зарождалось нечто, чему в медицине не было диагноза — первая форма тихой, холодной мести.

Глава 14: Якорь

Это было воспоминание. Всё происходило в ночное время, в палате номер шесть, в том проклятом тысяча девятьсот шестьдесят пятом году. Тогда всё уже стремительно катилось к катастрофе, но ещё не было ясно, насколько глубоко окажется падение.

Тело Алексея почти не двигалось. Лишь грудная клетка поднималась и опускалась неровно, резко, словно воздух стал тяжёлым, разрывающим лёгкие. Судороги временно отступили, но их возвращение было неизбежным. На белой простыне под телом Алексея виднелись пятна крови, тёмные и влажные.

Демьян склонился ближе к Алексею, аккуратно поправил бинт на его руке. Бинт уже полностью пропитался кровью, став тяжёлым и липким.

– Есть ли ещё один шприц? – прошептал Демьян, не поднимая взгляда на Анну.

Анна кивнула, а затем, после паузы, добавила:

– Один шприц остался. Но его игла затупилась, и он работает с перебоями, раствор капает нестабильно.

– Ты его прокипятила?

– Конечно, я всё сделала. Использовала мыло, спирт, всё, как ты велел.

– Держи его руку, я попробую ещё раз. Если удастся попасть в вену, он сможет продержаться дольше.

Анна присела с противоположной стороны койки. Её пальцы заметно дрожали, выдавая внутреннее напряжение.

– Он… он совсем холодный, – произнесла она, голос её был полон тревоги.

– Это из-за потери крови. Его сердце уже работает на пределе. Держи руку крепко, вот так.

Алексей издал едва слышный стон. Он открыл глаза, но взгляд был пустым, стеклянным, словно он смотрел сквозь них.

– Дим… – прошептал он еле слышно. – Я… ты же… ты обещал…

– Я держу своё слово, – резко отозвался Демьян, вытирая лоб Алексея влажной тряпкой. – Мы здесь, Лёша. Мы держимся.

– У него снова кровь… – Анна посмотрела на бинт, её голос дрогнул. – Из дёсен. Опять.

– Я вижу, – сквозь зубы процедил Демьян. – Глюконат кальция у нас закончился?

– Днём я отдала все ампулы на склад, как было приказано. Ничего не осталось, ни одной ампулы.

– Чёрт… Ладно. Я попробую приготовить раствор самостоятельно. Натрий с глюкозой. Это поможет поддержать баланс хотя бы на несколько часов.

– Из чего ты будешь его готовить? У нас нет даже флаконов, только миски.

– Я знаю, – тихо ответил Демьян. – Вон тот лоток, помнишь? Он использовался для промывки инструментов. Я его вымыл, он чистый. В него зальём раствор. Ты держи иглу, только не дрогни.

– Я… я постараюсь, – вымолвила Анна, её голос дрожал.

Палата наполнялась стонами. Больные на других койках метались, хрипели, кто-то бредил. Из соседней койки доносилось невнятное бормотание:

– Вода… дайте… воды…

Анна повернулась на звук, её лицо выразило растерянность.

– Может, мне… принести воды?

– Нет. Останься здесь. Если уйдёшь, нас заметят. Мы здесь неофициально, ты забыла? Если патрульный заглянет, всё закончится.

– Но они умирают, Демьян… Все. Мы же… мы не можем спасать только одного…

– Мы не можем спасти всех, – жёстко отрезал Демьян. – Алексей – один из нас. Он знает правду. Он видел то же, что и мы. Если он умрёт, мы останемся вдвоём с тобой. Без шанса. Без… – он осёкся, не договорив. – Он должен выжить.

Анна кивнула, её губы дрожали, а в глазах стояли слёзы.

– Мне… мне очень страшно. Они… они приходили ко мне. Задавали вопросы. Спрашивали, буду ли я молчать.

– Кто приходил?

– Люди из особого отдела. Один молодой. Сказал, что если я не расскажу, где ты хранишь записи, у моего отца будут проблемы.

– Ты им что-нибудь сказала?

– Нет! Клянусь, я ничего не сказала. Я… я лишь упомянула, что ты в изоляторе.

– Хорошо. Это нормально. Мы разберёмся с этим позже. Дай мне бинт. Чистый. И тряпку. Нужно промыть рану, а затем я введу раствор.

Анна достала из кармана сложенный бинт, слегка загрязнённый, но сухой. Демьян взял его, стиснул зубы и начал обрабатывать рану на руке Алексея. Тот не вскрикнул, лишь замер, словно окаменел.

– Алексей, ты слышишь меня?

– Да… – выдохнул он слабым голосом. – Вы… вдвоём… молодцы.

– Не хмурься. Мы ещё не закончили. Нам предстоит много работы.

– Слушай, – произнёс Алексей тяжело, хрипло, – если вдруг… если не получится… ты… уничтожь… ту папку. Она в ящике. В которой…

– Замолчи, – резко оборвал его Демьян. – Не говори так. Всё получится.

Анна опустила голову, её плечи дрожали от сдерживаемых рыданий.

– Прости, – тихо сказала она. – Я… я не выдержу, если он…

– Он не умрёт, – твёрдо повторил Демьян, обращаясь не столько к Анне, сколько к самому себе. – Он не имеет права умереть. Мы слишком много вложили. Мы слишком много знаем.

Демьян ввёл раствор. Шприц скрипнул, игла вошла с трудом – вены Алексея уже почти спались.

Наступила тишина. Слышалось лишь хриплое дыхание Алексея и стук капель дождя за окном.

– Если нас сдадут… – прошептала Анна, её голос дрожал.

– Тогда нас сдадут, – сухо ответил Демьян. – Мы и так на самом дне. Это просто ещё один уровень ниже.

Анна посмотрела на него. Её глаза были влажными, под ними темнели синие круги от усталости.

– Ты ведь всё равно надеешься. Почему ты продолжаешь надеяться?

– Потому что иначе… – Демьян взглянул на Алексея. – Иначе зачем мы вообще здесь?

Палата продолжала стонать. Лампочка под потолком покачивалась, отбрасывая дрожащие тени на стены.

Они сидели рядом с койкой Алексея, один у его головы, другая у ног, молча, пропахшие хлоркой, потом и страхом, с никому не нужной верностью, которая всё ещё держала их вместе.

Палата постепенно затихала. Кто-то тихо кашлял в углу, кто-то ворочался на пружинной койке, но общий фон боли, казалось, притупился, стал менее ощутимым. Свет лампы под потолком дрожал, его овал скользил по бледному лицу Алексея.

Алексей начал дышать чаще, словно пытаясь что-то сказать. Демьян склонился ближе к нему.

– Что ты хочешь сказать?

Алексей моргнул, медленно повернул голову. Его губы дрожали от слабости.

– Под… подо мной… там… – он закашлялся, захрипел, его тело напряглось.

Анна подалась вперёд, вытерла кровь с уголка его рта чистой тряпкой. Демьян не стал ждать – он просунул руку под матрас и нащупал край ткани, внутри которого чувствовалось что-то твёрдое.

Он вытащил находку.

Это была потрёпанная тетрадь в бежевой обложке, края которой расползлись от сырости. На обложке не было ни фамилии, ни названия – только серая грязная полоса и отпечаток пальца.

– Что это такое? – тихо спросил Демьян, хотя уже догадывался о содержимом.

Алексей, едва шевеля губами, прошептал:

– Посмотри сам… потом… – он с трудом повернул голову, резко выдохнул. – Там… склад биообразцов… это не мой почерк… не мои коды. Они… они другие.

Демьян начал перелистывать страницы. Почерк был неровным, чернила выцвели. Сначала шли записи о температуре, датах, именах… затем появились схемы, стрелки, подписи. Фрагменты ДНК. Цифры. Всё это не соответствовало стандартам ГОСТа и не походило на документы той эпохи.

– Это… ты сам это писал? – резко спросил Демьян.

Алексей слегка кивнул, движение было едва заметным.

– Частично я писал. Остальное… нашёл. Лежало в папке. В архиве. Кто-то… кто-то копался там до меня.

Анна наклонилась, заглянула в тетрадь через плечо Демьяна.

– Это… это какая-то кодировка? Почему формула записана с латинскими обозначениями? У нас же не так принято.

– Вот именно, – прошептал Демьян, его голос стал напряжённым. – Это не их стиль. И не наш. Это… – он отложил тетрадь и встал. – Это связано с ним. С Михаилом. Он оставил эти записи. Или он… он сам их вёл. Алексей, ты видел Михаила на складе?

Алексей попытался вдохнуть, но это далось ему с трудом. Долго он не мог вымолвить ни слова.

– В ноябре я его видел. Один раз. Ночью. Он был в белом халате. Без фуражки. Я… я подумал, что это врач. Потом заметил… в его руке был прибор. Не из нашего времени. Он светился.

– Ты уверен в этом?

– Да, я уверен. Я подошёл ближе… он… исчез. Я… потом нашёл следы. И бумагу. В шкафу. Я всё записал.

Анна обняла себя за плечи, её лицо побледнело.

– Это значит, что Михаил всё это подстроил? Вирус… он… он что, сам его выпустил?

– Не обязательно, – ответил Демьян. – Это не факт. Возможно, он просто изучал вирус. Или… ускорил его распространение. Я не знаю. Чёрт… Алексей, почему ты не рассказал мне об этом раньше?

– Хотел… сначала собрать доказательства… боялся. Потом заболел. Затем меня арестовали.

– Ты герой, понимаешь? Это – невероятно важно. Это… это ключ ко всему. Если я доживу до утра, я спрячу эти записи… или передам их… я… – он осёкся. – Я не знаю, кому их передать.

Алексей хрипло рассмеялся, его смех был слабым, почти неслышным.

– Хоть… хоть не зря я умру.

– Не говори так, – Анна крепко сжала его ладонь. – Ты не умрёшь. Мы тебя вытащим.

Алексей посмотрел на неё мутным взглядом. Он сжал её пальцы, затем снова выдохнул. Его плечи задрожали.

– Если… если я доживу… спрячь тетрадь… в изоляторе, за вентиляцией… там есть ниша. Я… я хранил там дезинфицирующие средства. Туда никто не заглядывает.

– Хорошо, – кивнул Демьян, бросив взгляд в конец палаты. Кто-то храпнул, скрипнула пружина койки. – Сейчас это сделать нельзя. Сделаем днём. Или… если нас не схватят раньше.

– Док… – Алексей дёрнулся, его голос стал ещё слабее. – Если… если они найдут тетрадь… ты скажешь, что ничего не знал. Хорошо? Не бери это на себя. Пусть всё… ляжет на меня.

– Отстань, – тихо произнёс Демьян. – Не геройствуй. Я сам в это влез. Ещё до тебя. Я всё равно не выживу, если эти записи… – он указал на тетрадь, – всплывут.

Анна сидела молча. Затем, едва слышно, сказала:

– Надо переписать всё содержимое тетради. За одну ночь мы не успеем. Но если разбить записи на части, их можно будет разнести по разным местам.

– Я займусь этим, – решительно заявил Демьян, прижав тетрадь к груди. – Сейчас ты остаёшься с ним. Я на минуту отлучусь. Проверю дверь.

Он встал. Лампочка качнулась, отбросив тень на стену. Демьян пошёл к двери медленно, осторожно, спрятав тетрадь под халат.

Сзади раздался хриплый голос Алексея:

– Спасибо… доктор…

Демьян не обернулся. Он лишь сильнее сжал кулак.

«Теперь всё. Теперь я видел достаточно».

Дверь заскрипела, издав протяжный звук.

Лампочка под потолком едва мерцала. Сквозняк шевелил край занавески у окна, но воздух оставался тяжёлым, пропитанным запахом хлора. Алексей лежал с открытым ртом, его грудная клетка поднималась всё реже. Он хрипел, сипел, иногда судорожно хватал воздух, словно проваливался в пустоту внутри себя.

Демьян сидел рядом, сгорбившись, обеими руками сжимая запястье Алексея. Он чувствовал, как тело Алексея становится всё легче, словно жизнь уходила из него, клетка за клеткой.

Анна сидела на полу, прислонившись к тумбочке, закрыв рот рукой. Её плечи дрожали, слёзы катились по щекам, но она не вытирала их.

– Алексей… ты слышишь меня?

Алексей слегка дёрнул пальцами. Его веки приоткрылись, глаза были мутными, в уголках виднелась кровь. Рот шевельнулся.

– Не засыпай. Слышишь, чёрт тебя возьми… ты же сам сказал, что я должен всё разнести. А кто теперь объяснит, что куда? Ты? – Демьян наклонился ближе. – Эй. Эй. Смотри на меня.

Наступила пауза. Раздался хрип. Затем ещё один. Потом, почти не шевеля губами, Алексей прошептал:

– Они… сотрут.

– Кто? Волков? Михаил?

– Все, – его веки дрожали. – Им… нельзя… нельзя позволить…

– Я не позволю. Слышишь? Я не дам им этого сделать. Твои записи у меня. Я… я закопаю их под грядку, если потребуется. Они не исчезнут.

Алексей попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, похожей на судорогу.

– Пообещай мне.

– Я уже… Да. Я обещаю. Обещаю, Алексей, чёрт тебя дери.

– Протокол… внизу… в вентиляции…

– Я знаю. Ты говорил. Днём достанем. Или ночью. Я найду.

Алексей снова закашлялся. Из уголка его губ потекла кровь. Демьян вытер её рукавом. Анна поднялась, поднесла бинт к его рту, но Алексей слабо отвернулся.

– Уже… – еле слышно произнёс он. – Уже не надо…

Демьян прижался лбом к его руке.

– Прости, что не сразу понял. Прости, что не уберёг тебя. Прости, что ты здесь, а не я.

Алексей вдруг чуть сильнее сжал его ладонь. Напрягся. Шире открыл глаза. И тихо, глухо произнёс:

– Не дайте им… стереть… всё… что было… до.

– Что значит «до»?

– До… него… до… – он вдохнул. – До… заражения.

– До Михаила?

– До него… правда… была…

Он закашлялся. Его тело дёрнулось. Губы открылись. Глаза остались полураскрытыми, но в них уже не было жизни.

Анна закрыла рот рукой и отступила назад. Демьян продолжал сидеть, держа его руку. Он смотрел на Алексея. Затем медленно, почти машинально, наклонился и прикрыл ему глаза.

Он ещё минуту не двигался.

«Всё. Теперь я совсем один».

Затем он поднялся. Взял тетрадь. И, не оглядываясь, направился к двери.

Тело Алексея уже остыло, но рука Демьяна всё ещё лежала на его груди. Это было не прощание – он просто не мог оторваться. Пальцы сжимали тетрадь так, словно она была частью его кости. Он не сразу понял, что хрипит – не Алексею, не Анне, а просто… в воздух. Он шептал, рычал, дышал в себя.

– Всё… всё кончено. Он ушёл. А вы, подлецы, остались.

Анна шагнула ближе. Её руки дрожали. Она хотела коснуться его плеча, но не решилась.

– Демьян… – тихо позвала она.

– Не прикасайся ко мне.

– Но…

– Я сказал, не прикасайся.

Он резко поднялся, словно его подбросило. Койка скрипнула. Где-то зашевелился один из больных, простонал что-то невнятное.

– Ты знала? – спросил он, его голос был полон обвинения.

– Знала что?

– Ты знала, что Петров и Волков замешаны в этом… в этом кошмаре. Что Петров сдал нас. Что они знали, что я никого не заражал. Что всё это…

– Я… нет, я не знала. Я узнала только потом, когда…

– Когда?! Когда Алексей уже корчился в судорогах?! Когда кровь текла у него из глаз, а ты… ты просто держала миску и молчала?! Это твоё «потом»?

– Я не могла ничего сделать, ты не понимаешь…

– Ты всё могла! Просто тебе было страшно. Вот и всё. Страх – это единственное, что здесь осталось.

– У меня есть семья! Меня могли… ты знаешь, как они действуют! Если бы я пошла против них, меня бы… мою семью бы… – она всхлипнула. – Я же… я помогала тебе.

– Ты? Помогала? – он шагнул ближе, почти навис над ней. – Где ты была, когда меня тащили из лаборатории с поддельным протоколом? Где ты была, когда Алексей чуть не захлебнулся собственной кровью, а я один пытался на глаз приготовить раствор для регидратации, как в полевом госпитале?! Ты стояла и молчала.

– Я боялась!

– Все вы боитесь. Все! Только он один не боялся. Только он! И поэтому он мёртв.

Анна отшатнулась, прижав руку к груди. Её губы дрожали, глаза наполнились слезами. Демьян смотрел на неё, тяжело дыша.

– Ты не понимаешь… – прошептала она.

– А чего тут понимать? Вы, люди, – вы хуже любого вируса. Вирус хотя бы честен, понимаешь? Он есть – и он убивает. Он не лжёт, не притворяется другом. Не целует тебя в щёку, пока подменяет протокол. А вы… вы как плесень. Проникаете повсюду, заражаете всё вокруг.

– Это несправедливо… – едва слышно возразила она.

– А ему было справедливо, да? Он заслужил умереть здесь, как собака? Он, который нёс этот проклятый флажок проводника, который последним говорил мне «держись», пока ты прятала глаза?

Демьян резко развернулся, подошёл к столу, схватил грязную миску и отшвырнул её. Миска глухо ударилась о стену, что-то внутри звякнуло и треснуло. Анна вздрогнула.

– Знаешь, что хуже всего? – он посмотрел ей прямо в глаза. – Не система. Не эти бумажные уроды с печатями. Хуже – вы. Люди. Которые всё знают. Всё понимают. И продолжают жить так. Потому что «семья», потому что «страшно», потому что «надо жить».

– Я просто хотела, чтобы все выжили, – тихо сказала она.

– А кто выжил? Посмотри. Посмотри вокруг, Анна. Это не жизнь. Это лагерь. Мы здесь – мясо. И ты это приняла. И я… я тоже это принимал. До него.

– Что ты теперь собираешься делать?

Демьян не ответил сразу. Он лишь поднял тетрадь.

– Сначала я разберусь с этим. А потом… – он замолчал. – А потом, возможно, я научусь ненавидеть так же, как вы умеете притворяться.

Он повернулся к телу Алексея, посмотрел на его лицо, уже неподвижное.

– Он умер, потому что был лучше нас. Потому что верил. А я теперь не верю. Ни в кого. Ни во что.

Анна подошла ближе, но не коснулась его. Она просто стояла рядом, словно хотела что-то сказать, но не находила слов.

– Уходи, – глухо произнёс Демьян. – Уходи. Я не хочу тебя видеть.

– Демьян… – попыталась возразить она.

– Уходи, Анна. Пока не поздно. Пока я не стал таким же, как вы.

Он стоял у окна. Не то чтобы смотрел – стекло было мутным, покрытым конденсатом, местами заляпанным чем-то сухим, возможно, кровью. Штора была отодвинута наполовину, но света от этого не прибавилось. Больничный рассвет не был ни розовым, ни золотым – он был серым, таким же, как стены, как простыни, как воздух.

В руках Демьяна была тетрадь. Его пальцы оставляли мокрые следы на обложке. Он держал её так, будто она могла вырваться, исчезнуть, как исчез Алексей. Плечи были напряжены, шея покрыта пятнами от усталости и гнева.

– Он… он знал, что его убьют, – хрипло выдохнул Демьян, обращаясь почти к самому себе.

Анна стояла чуть в стороне, не решаясь подойти. Под её глазами темнели тени, под носом виднелись следы от слёз. Она боялась заговорить.

– Ты видела его. Ты видела, как он смотрел. До последнего. Даже когда его рвало кровью. Даже тогда он… он верил, проклятье. Верил.

– Демьян… – тихо позвала она.

– Не надо.

– Я просто хочу…

– Я сказал, не надо.

Он отвернулся от окна, но не к ней – к палате. К койкам, к ржавому железу. Он посмотрел на стол, на разбросанные бинты. Вдохнул тяжёлый воздух и резко закашлялся.

– Вот это, – он махнул рукой, – это всё, что осталось. Вот оно, твоё наследие, Анна. Твои коллеги. Ваши приказы. Их страх. Всё, как вы хотели.

– Мы не хотели этого… – возразила она.

– Но получилось именно так. Он умер. Он отдал мне эту… – Демьян встряхнул тетрадь, – он передал её так, словно я способен что-то изменить. Словно я один здесь что-то значу.

– Ты не один, – тихо сказала она.

– А кто со мной? Ты? – он шагнул к ней. – Ты со мной? Или ты просто стоишь рядом, пока за тобой не пришли?

– Я… я не знаю…

– Вот именно. Никто не знает. Никто не хочет знать. Никто не хочет помнить, что был Алексей. А он был. Он был лучше нас. И умер, потому что не притворялся.

Анна отвела взгляд. Демьян медленно повернулся к окну. За стеклом виднелась стена соседнего корпуса, серый снег и вышка. Всё те же.

– Я думал, что смогу… что мы сможем. Я делал всё. Всё, что знал, всё, чему меня учили. Даже больше. Даже то, что казалось невозможным. Даже на грани. А потом… потом он сказал, что на складе был Михаил.

– Что? – переспросила Анна, её голос дрогнул.

– Он знал. Алексей знал. И не сказал сразу. Боялся. Даже он. – Демьян провёл рукой по лицу. – Но всё равно не предал.

Анна медленно опустилась на табурет, прижав руки к груди.

– Мы все… каждый из нас…

– Каждый сделал выбор. Ты выбрала молчать. Петров – красть. Волков – предавать. Геннадий – доносить. Алексей выбрал умереть. А я… – он замолчал. – А я не сделал выбор. Я всё надеялся. На науку. На факты. На логику. На справедливость.

– А теперь? – спросила она.

Демьян сжал тетрадь. Наклонился к стеклу. Долго смотрел, затем прошептал:

– А теперь я знаю, что вирус честнее людей. Он убивает – и не лжёт. А вы… вы убиваете – и притворяетесь, что спасаете.

– Но ты же всё равно… ты же врач… – возразила Анна.

– Я уже не врач. Я просто… я теперь не верю. Ни в вас. Ни в дело. Ни в науку. Всё, что у меня осталось, – это эта тетрадь. И ярость.

Анна встала, направилась к выходу, но задержалась у двери.

– Ты не обязан… ты не должен справляться один…

Демьян не обернулся.

– Я уже один.

Наступила пауза. Шаги Анны удалились. Демьян остался у окна. Серый свет полз по полу, достигая ног мёртвого Алексея.

Демьян заговорил вслух, тихо, обращаясь к стеклу.

– Алексей был моим якорем в этой клетке, полной паранойи и предательств. Его ирония и записи удерживали меня в рамках рациональности. Я думал… я верил, что правда и наука одержат победу. Но теперь он мёртв. Михаил выпустил заразу из будущего. Петров крадёт. Волков подставляет. Анна молчит. Геннадий доносит. Все сломались. Или ломают других. А я…

Он посмотрел на своё отражение в стекле. Там было серое лицо с красными глазами.

– А я теперь заражён. Но не вирусом. Я заражён яростью.

Демьян повернулся к палате. Тетрадь в его руках была словно оружие.

Часть 3. Глава 15: Камера

Дверь камеры скрипнула. Тяжёлый металл и тугой замок издали резкий звук. Демьян едва поднял голову — свет из коридора больно резанул по глазам. У него не осталось сил даже на то, чтобы поморщиться. Только расплывчатые блики скользили по бетонным стенам.

Волков вошёл медленно, без спешки. В одной руке он держал папку, в другой — металлический стул. Его шаги глухо отдавались в сыром помещении, словно эхо в пустоте.

– Ну что, доктор, – Волков поставил стул напротив Демьяна и сел, – как тебе спалось этой ночью?

Демьян не ответил. Его спина всё ещё касалась холодной сырой стены. Пальцы дрожали на коленях, не в силах успокоиться. Рот пересох, язык прилип к нёбу. Голос отказывался повиноваться.

– Ты молчишь? Это правильно. Ты экономишь силы. Они тебе ещё пригодятся, – произнёс Волков с холодной насмешкой.

Он открыл папку, щёлкнув металлическим зажимом. Бумаги внутри были подделкой. Даже отсюда Демьян видел, что герб на них кривой, а подписи выглядят одинаковыми, словно написаны одной рукой.

– Здесь написано, что ты участвовал в заговоре. Вот в этом месте указано, что ты передавал секретные данные. А здесь сказано, что тебя завербовали за границей. Что скажешь? – спросил Волков, его голос был полон уверенности.

Демьян молчал, не отрывая взгляда от пола.

– Хорошо. Тогда я задам более простой вопрос. Где находятся записи? – продолжил Волков, его тон стал резче.

Демьян с трудом глотнул воздух. Он медленно повернул голову к стене. На бетоне виднелась плесень, а по шву между плитами скатилась капля воды.

– Послушай, – Волков резко наклонился ближе, почти шепча, – ты можешь всю ночь изображать из себя героя. Мне это не в новинку. Но есть один нюанс. Анна. Ты ведь помнишь её, не так ли?

Он медленно вытащил из папки ещё один лист. Показал его Демьяну. Это была фотография из старого досье, подписанная от руки. Красным карандашом на ней был проставлен номер.

– У Анны есть отец в Киеве. У неё есть сын, который учится на отличника. Мы читаем доносы каждый день. Но если ты не подпишешь эти документы, я устрою ей такую «профилактику»… – Волков щёлкнул пальцами, – без единого синяка. Но очень убедительно.

– Тебе… – хрипло выдавил Демьян, – тебе совершенно безразлично, кто на самом деле виноват.

– Виноват тот, на кого указывает документ. И этот документ ты подпишешь, – твёрдо заявил Волков.

– Я не подпишу, – ответил Демьян, его голос был слабым, но решительным.

– Почему ты отказываешься?

– Потому что это не соответствует правде.

– А тебе никогда не приходило в голову, что правда – это то, что останется в архивах? – с издёвкой спросил Волков.

Он резко встал. Стул скрипнул по бетонному полу.

– Ты думаешь, что Алексей что-то изменил, верно? Ты считаешь его героем? Он умер в палате, как собака, и никому не нужен. Если ты не подпишешь, тебя ждёт та же судьба. Только без койки, – произнёс Волков, его слова были полны презрения.

Демьян медленно потянулся к стене, опёрся на неё рукой. Он сел прямо, несмотря на боль. Его губы потрескались, из них слегка выступила кровь.

– Алексей… был… лучше тебя, – вымолвил он, каждое слово давалось с трудом.

Волков усмехнулся, затем снова сел на стул. Он наклонился ближе к Демьяну.

– Я не спорю. Но он уже мёртв. А ты пока жив, – сказал он, его голос стал мягче, но в нём чувствовалась угроза.

– Я не подпишу, – повторил Демьян, его взгляд был полон упрямства.

– Почему ты так упорствуешь?

– Потому что после меня ты придёшь за Анной. Затем за теми, кто был рядом со мной. Потом за каждым, кого я знал. И ты используешь мою подпись, чтобы это оправдать, – ответил Демьян, его голос дрожал от напряжения.

– Ты прав. Так зачем сопротивляться, если это неизбежно? – спросил Волков, его тон был почти равнодушным.

– Потому что моё молчание – это всё, что у меня осталось, – твёрдо заявил Демьян.

Наступила пауза. Волков смотрел на него с лёгким интересом, словно изучая. Затем он встал.

– Хорошо, Ларин. Хорошо. Мы будем играть в долгую. У нас есть время. А у тебя его становится всё меньше, – произнёс он, направляясь к двери.

Он постучал в дверь, подавая сигнал охране.

– Ты думаешь, это героизм? Это не героизм. Это бессмысленно, – бросил Волков напоследок.

– А пытки – это логично? – хрипло спросил Демьян.

– Это даёт результат, – ответил Волков с холодной уверенностью.

Дверь открылась. Сквозняк принёс холод. Демьян невольно вздрогнул.

– К утру ты передумаешь, – сказал Волков, выходя из камеры. – Мы умеем ждать.

Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул, издав резкий звук.

Темнота снова навалилась на плечи Демьяна. С потолка упала капля воды. Он остался сидеть, не опуская головы. Он выдохнул и почти беззвучно прошептал:

– Вирус хотя бы честен… а вы – нет.

Демьян сидел, прислонившись к стене, с закрытыми глазами. Он не спал – не мог уснуть. Веки были тяжёлыми от бессонницы, но разум отказывался отключаться. Каждый шорох, каждая капля, каждый слабый сквозняк врезались в сознание. «Это не камера. Это инфекция. Это реплика вируса. Только не в крови, а в голове», – подумал он.

Из темноты раздался голос.

– Ты же понимал, что это произойдёт. Ты видел, как они смотрят на тебя, – произнёс голос, словно из ниоткуда.

Демьян дёрнулся. В камере никого не было. Только холодный воздух окружал его.

– Ты сам сказал тогда: «Сначала заберут тетрадь, потом начнут ломать». Ты это сказал. Но остался. Потому что считаешь себя героем? – продолжал голос.

– Замолчи, – прохрипел Демьян, уткнувшись лбом в колени.

В его сознании вспыхнул образ – коридор больницы. Анна стояла перед ним.

– Я… я не могу. Пойми меня, – её голос дрожал, взгляд метался по полу. – У меня есть брат… отец… Я не могу больше продолжать.

– То есть меня ты можешь сдать, верно? – Демьян стоял, засунув руки в карманы халата, спина была прямой, как во время операции. – А защитить себя ты можешь?

– Я тебя не сдавала! – воскликнула Анна, её голос стал громче. – Я просто… я молчала!

– А молчание – это не предательство? Ты знала, что Петров подделал протокол. Ты знала. Почему ты ничего не сказала? – спросил Демьян, его тон был полон обвинения.

– Потому что, если бы я заговорила, они бы пришли за моими близкими! Ты бы поступил иначе на моём месте? – ответила Анна, её глаза наполнились слезами.

– Да, я бы поступил иначе, – твёрдо заявил Демьян.

Она посмотрела на него, как на безумца, затем повернулась и ушла.

– Ты не понимаешь, – крикнула она уже из-за угла, – ты не отсюда. Ты вообще не отсюда!

Воспоминание оборвалось. Демьян вернулся в камеру. Он стиснул зубы.

– Не отсюда. Да. Не их. Поэтому меня легче сломать, – прошептал он.

Следующий образ вспыхнул в его сознании – совещание. Длинный стол, покрытый зелёным сукном. Петров поднялся с места.

– Мы разработали алгоритм: два изолятора, временное перекрытие блока «Г». Это, конечно, не окончательное решение, но… – начал Петров, его голос был спокойным.

– Простите, – Демьян вскочил, прервав его, – это мои схемы. Это мои расчёты, я передал их вам на согласование. Откуда они у вас? – спросил он, его голос дрожал от возмущения.

– Коллега, давайте обойдёмся без истерик. Мы работаем как коллектив, – ответил Петров с лёгкой усмешкой. – Здесь нет вашего или моего. Есть общее дело.

– Ты взял мою работу и присвоил её себе, – сказал Демьян уже в коридоре, после совещания. – Ты понимаешь, что ты сделал?

– Демьян… – Петров вздохнул, глядя поверх его головы. – Успокойся. Мы в Советском Союзе, а не в Силиконовой долине. Здесь не патенты, а польза. И вообще, тебе следовало бы радоваться. Всё равно ты скоро вылетишь отсюда. Или… или будет хуже.

– Ты пришёл меня пугать? – спросил Демьян, его голос стал резче.

– Я пытаюсь тебя спасти, идиот. Пока можешь – молчи, – ответил Петров, его тон был холодным.

Воспоминание исчезло. Демьян оказался в камере. Темнота окружала его.

– Он знал, – выдавил Демьян, его голос был почти шёпотом. – Он знал, что меня посадят.

Следующий образ – Геннадий в курилке. Его руки мёрзли, он нервно курил.

– Ты понимаешь, что, если продолжишь свои эксперименты, нас всех закроют? – спросил Геннадий, его голос дрожал.

– Это доказательная база. Мы почти подтвердили… – Демьян дёрнул папку, которую держал в руках.

– Ты подтвердил только одно – что слишком много знаешь. И слишком мало боишься, – ответил Геннадий, его взгляд был полон тревоги.

– Бояться надо не меня, а вирус, – возразил Демьян.

– А ты сам как вирус. Всё время растешь, мутируешь. Я… я сдал тебя, понял? – Геннадий нервно выдохнул. – Сказал, что ты не местный. Что у тебя фальшивые документы. Что ты… ненадёжен.

– Ты серьёзно? – прохрипел Демьян, его голос был полон гнева.

– Мне дали выбор. Либо я, либо ты, – ответил Геннадий, его тон стал жёстче.

– И ты выбрал себя? – спросил Демьян.

– А ты бы не выбрал? – возразил Геннадий.

– Нет, я бы не выбрал, – твёрдо ответил Демьян.

– Вот поэтому ты и здесь, – сказал Геннадий, отводя взгляд.

Воспоминание оборвалось. Демьян ударил кулаком по бетонному полу. Боль пронзила руку, но ему было всё равно.

– Лжецы, трусы, крысы, – прошептал он, его голос дрожал от ярости.

Новый голос прозвучал в его сознании. Это был голос Михаила. Холодный, отстранённый. Голос из 2025 года, из белой лаборатории, где пищал секвенсор.

– Ты не понимаешь, как работает система. Это не выбор – это функция. Мы либо адаптируемся, либо умираем, – сказал Михаил, его тон был лишён эмоций.

– Ты выключил защиту. Ты отправил меня в это… в этот кошмар, – ответил Демьян, его голос был полон обвинения.

– Это не кошмар. Это прошлое. Это твой тест, – возразил Михаил.

– Ты знал, что я не вернусь, – сказал Демьян, его тон стал резче.

– Это неважно. Зато ты нужен там. А я – здесь. Мы оба делаем то, что должны, – ответил Михаил, его голос был холодным.

– Это был саботаж, – заявил Демьян.

– Это была логика. Тебя никто не запомнит, а я стану автором. Я не хуже тебя. Я просто быстрее понял правила, – сказал Михаил, его тон был полон уверенности.

Наступила пауза. В камере что-то щёлкнуло. Капля воды упала на плечо Демьяна. Он вздрогнул и открыл глаза.

– Михаил, Петров, Геннадий, Анна… – прошептал он, его голос был полон горечи.

Он выдохнул глубоко и медленно. Его пальцы скребли бетонный пол.

– Даже ты, дед, – едва слышно добавил он. – Даже ты.

Последний образ вспыхнул в его сознании – склад, пыль, папки со старыми делами.

– Жертвы ради Родины, – сказал дед, не глядя Демьяну в глаза. – Это не ты решаешь, кем тебе быть. Это решает Родина.

– Значит, можно предавать? – спросил Демьян, его голос дрожал.

– Если это во благо. Главное – выжить, – ответил дед, его тон был суровым.

– Даже если выживание – это ложь? – возразил Демьян.

– А ты думал, что правда спасает? – спросил дед, его голос был полон сарказма.

Воспоминание исчезло. Демьян вернулся в камеру. Тишина окружала его, прерываемая только звуком его дыхания.

– Вы все… – прохрипел он. – Вы все заразили меня. Говорили, что вирус убивает. Нет. Вы убиваете. Вирус честнее.

Он долго молчал. Затем выдохнул и едва слышно прошептал:

– Я уже не врач. И не спасатель. Я – носитель. Носитель вашей лжи, вашего страха и, возможно, вашей кары.

Демьян почти не поднимал головы. Шея отказывалась его держать. Руки дрожали сами по себе, даже когда он просто пытался сдвинуть ладонь с колена. «Я бы уснул… если бы мог. Но нельзя. Они вернутся. Они всегда возвращаются», – подумал он.

Дверь скрипнула так резко, что Демьян вздрогнул, его плечи напряглись, словно по телу прошёл электрический разряд.

Волков вошёл медленно, словно наслаждаясь каждым шагом. В руках он держал ту же потёртую папку с заломленными углами. Но внутри лежали свежие листы. Он всегда приносил их чистыми. Он всегда ждал момента, когда Демьян сломается.

– Ну что, доктор, – его голос был резким, как щелчок выключателя, – как самочувствие? Хорошо ли спалось?

Демьян вскинул голову, но тут же опустил её – резкая боль в затылке пронзила его, словно кожа разошлась.

– Я… не спал, – прохрипел он, его голос был слабым.

– А следовало бы. Силы тебе понадобятся, – сказал Волков, ставя папку на столик и придвигая стул ногой. – Давай, поднимайся. Будем работать.

– Я… не могу, – вымолвил Демьян, его голос дрожал.

– Ты можешь, – возразил Волков, наклоняясь и хватая его за плечо. Он рывком поднял Демьяна. – Ты у нас удивительно живучий. Прямо как лабораторный зверёк.

Он усадил Демьяна на стул. Спина Демьяна качнулась, но он удержался, вцепившись в край столика.

Волков раскрыл папку.

– Вот он, наш звёздный документ. Признание, – сказал он, ткнув пальцем в верхнюю строку. – Здесь всё ясно и чётко. Ты – шпион. Ты – диверсант. Ты – вредитель. Ты работал с иностранцами, с саботажниками, разрабатывал биологическую диверсию, скрывал данные, сжёг улики. Всё оформлено по форме.

– Это ложь, – хрипло произнёс Демьян.

– Ложь? – Волков усмехнулся. – А что у нас здесь не ложь? Твоя должность – ложь. Твоя биография – ложь. Твои знания – вообще из другого мира, не так ли? Может, прямо так и запишем?

Он резко наклонился к Демьяну, их лбы почти соприкоснулись.

– Ты хочешь, чтобы мы записали правду? То, что даже я до конца не понимаю? А ты – понимаешь? – спросил Волков, его голос стал угрожающим.

– Это всё… это нелепо… – вымолвил Демьян, его голос дрожал.

– А знаешь, что ещё нелепо? – Волков заговорил тише, почти шёпотом. – Девочка Анна. Её отец. Её брат. Вот это нелепо. Такая хорошая семья, такой спокойный материал. Было бы грехом, если… что-то случится. Квартира сгорит. Или кто-то попадёт под машину. Или они просто исчезнут. Целиком.

Демьян поднял голову. Его глаза сузились, покраснели от усталости и гнева.

– Не трогай их, – произнёс он, его голос был полон решимости.

– Тогда подпиши, – ответил Волков, его тон был холодным.

– Это… это неправильно… – сказал Демьян, его голос дрожал.

– Неправильно? – Волков ударил ладонью по столу. – Неправильно – не слушать органы! Неправильно – скрывать работу с врагом! Неправильно – лить слёзы над мёртвыми солдатиками, когда ты сам всё это устроил!

– Я ничего не устраивал! – сорвалось у Демьяна, его голос стал громче.

– Конечно. Вирус сам вырос. Удобно, правда? Прямо в той дыре, где ты копался. Бумаги сами писались. А твой дружок, этот Алексей… ну, он сам виноват, – сказал Волков, его тон был полон сарказма.

– Замолчи, – прохрипел Демьян.

– Что? – Волков наклонил голову. – Повтори.

– Замолчи… – слабее повторил Демьян.

– Ага. Вот оно. Вот оно, доктор. Ты дошёл до нужной стадии. Поздравляю. Сейчас ты подпишешь, – сказал Волков, его голос был полон торжества.

Он поднял лист и протянул ручку.

Демьян смотрел на неё, как на нож. «Если я подпишу – я стану частью их системы. Я отдам им себя. Я сам себя похороню. Но Анна… Если не подпишу… они её…» – подумал он.

– Вот. Бери, – Волков вложил ручку в его пальцы. – И аккуратно. Без твоих каракулей. Красиво. Чтобы следователь улыбнулся.

– Я… – Демьян поднял взгляд. – Ты ведь всё равно… ты обещал. Ты говорил…

– Я много чего говорил, – Волков пожал плечами. – Но я не говорил, что выполню.

Наступила пауза.

– Подписывай, – повторил Волков, его голос был твёрдым.

Рука Демьяна дрожала. Ручка выскользнула из пальцев. Он схватил её снова. Ладонь скользила от пота. Бумага плыла перед глазами.

– Я… я не хочу этого… – прошептал он.

– Тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь. Ты давно не субъект. Ты – объект. Материал. Расслабься и делай, что говорят, – ответил Волков, его тон был холодным.

– Ты подделал всё, – сорвалось у Демьяна. – Эти записи… эти формулы… это не я писал. Это ты…

– Конечно, – кивнул Волков. – И что? Это же хорошо. Значит, тебе меньше думать. Подписывай.

Он опустил ручку на линию подписи.

Секунды тянулись, каждая из них была как утопление.

Демьян выдохнул, и кончик пера дрогнул по бумаге.

Он поставил подпись.

Она была очень кривой, дрожащей.

Волков улыбнулся, словно поставил галочку в своём отчёте.

– Молодец. Наконец-то. Так бы сразу, – сказал он, его голос был полон удовлетворения.

Демьян прошептал:

– Я предал себя…

– Ты спас Анну, – ответил Волков, захлопывая папку. – А может, и нет. Посмотрим по настроению. Но теперь ты – наш. И не вздумай забывать.

– Это не… не спасение… – вымолвил Демьян, его голос был едва слышен.

– Нет, доктор. Это капитуляция. И очень красивая, – сказал Волков, его тон был полон насмешки.

Он забрал папку, постучал ею по ладони и вышел, не оглядываясь.

Дверь закрылась.

Демьян опустил голову на руки.

«Я подписал. Их ложь. Их мир. Я не врач. Я – документ. Штрих на бумаге», – подумал он.

Он не плакал – слёзы кончились давно.

Он только шептал:

– Они хотели слома. Вот он. Слом.

Тишина камеры стала ещё тяжелее, чем до прихода Волкова.

Миска стояла на полу, чуть в стороне от лужи. Металл был мутным, с зазубринами по краям. Вода в ней была грязно-жёлтой, в ней плавали пылинки, возможно, волос или чешуйка кожи. Она всё ещё слегка колебалась – то ли от вибрации в трубах, то ли от того, что Демьян только что её подвинул.

Он сидел на корточках, его руки лежали на коленях, лоб почти касался края миски. Запах металла бил в нос.

«Если смотреть долго, можно увидеть, как вода шевелится. Или я шевелюсь. Или она врёт, как всё здесь», – подумал он.

Он дотронулся до воды пальцем. От неё повеяло холодом.

Отражение появилось не сразу. Его лицо всплыло из глубины, словно поднималось из-под мутного дна.

– Кто ты? – выдохнул Демьян. – Ты… кто ты такой?

Его голос был чужим. Это был его голос, но он звучал иначе.

Отражение смотрело прямо на него. Щека была покрыта синяком. Веко припухло. На губе запеклась кровь. Под глазом виднелся жёлтый полукруг. Волосы слиплись в комки.

Демьян дотронулся до своей скулы. Там, где в отражении был разрез. Он не чувствовал ни боли, ни крови.

– Этого не было… – прошептал он, словно спорил с кем-то. – Мне… мне никто не резал лицо. Это не… это позже. Или раньше.

Вода слегка дрогнула.

– Я всё ещё здесь. Значит, я жив. Пока жив. Значит… можно ещё… – прошептал он.

Его голос прервался. Новый голос прозвучал прямо у его уха. Резкий. Быстрый.

– Значит, ты решил, что это выход? – спросил голос.

Демьян вскинулся. За спиной никого не было. Камера оставалась пустой.

Он посмотрел на миску – отражение стало глубже, словно находилось за стеклом. Теперь оно шевелило губами.

– Ты думаешь, что подписал ради Анны? – продолжил голос.

– Да, – прошептал Демьян. – Они угрожали… если бы я не подписал…

– Не лги. Тебе было страшно. Не только за неё. Ты боялся боли. Боялся, что не выдержишь. И ты не выдержал, – сказал голос, его тон был полон обвинения.

– Нет… – вымолвил Демьян.

– Признай это, – настаивал голос.

– Я… – Демьян стиснул зубы. – Я не мог… больше. Они… Волков… он…

– Он сделал то, что хотел. А ты? Ты думал, что спас кого-то? Он солгал тебе. Ты же знал. Ты слышал это в его голосе. Он сказал: «Может, и нет». Он играл с тобой. И он выиграл. А ты проиграл. Потому что ты слаб, – произнёс голос, его слова были резкими.

– Я не слаб! – прохрипел Демьян, его голос сорвался. – Я… я врач. Я учёный.

– Ты уже не врач. Врачи не подписывают убийственные протоколы. Учёные не клянутся во лжи. Ты – никто, – ответил голос, его тон был холодным.

Демьян тряхнул миску. Вода хлынула через край. Отражение исказилось.

– Я сделал это, чтобы их не убили, – прохрипел он. – Ради неё. Ради её отца. Ради её ребёнка.

– Нет. Ты сделал это ради себя. Ты хотел, чтобы это закончилось. Хоть как-нибудь. Хоть ценой себя, – возразил голос.

– Это… неважно, – сказал Демьян, его голос был слабым.

– Теперь это важно. Потому что ты стал другим. Ты это знаешь, – ответил голос.

Демьян снова посмотрел в воду. Отражение изменилось. Оно выглядело старше. Шрамы стали чётче. Глаза глубже запали. Зрачки сузились до точек.

– Чего ты хочешь? – спросил Демьян, его голос дрожал.

– Справедливости, – ответил голос.

– Ты её не получишь, – сказал Демьян.

– Я заберу её. Своими руками. Как они забрали у меня. Я… я найду способ, – заявил голос, его тон был полон решимости.

– Ты веришь в это? – спросил Демьян.

– Я верю. Потому что я ещё жив. А они – ещё рядом. Пока рядом, – ответил голос.

Демьян медленно опустился на колени. Его рука потянулась к миске. Он обхватил её и прижал к груди. Миска была тяжёлой, холодной. Металл бил в рёбра.

– Вирус… вирус не предаёт. Он убивает честно, – произнёс Демьян, его голос сорвался. – А вы… вы все…

Он замер. Долгий выдох. Затем он продолжил:

– Анна… ты тоже. Ты могла. Могла сказать. Кричать. Что-нибудь сделать. А ты… отвела глаза.

Он ударил кулаком по стене. Затем ещё раз. Удары были глухими, без силы. Он бил только для того, чтобы чувствовать, что ещё может.

– Петров… ты мерзавец. Ты знал. Ты видел, что я делал. А на совещании… ты взял мои слова. Ты сидел и говорил это, будто сам всё придумал, – прохрипел он.

– Михаил… – Демьян почти захлебнулся. – Ты… ты отправил меня туда. Ты всё знал. И всё равно. Ты…

Он ткнул пальцем в миску.

– Это ты сделал. Это ты. Ты хотел этого. Ты думал, что я выживу? Или тебе было всё равно? – спросил он, его голос был полон гнева.

Тишина. Только звук падающих капель. Только вода. И стук его сердца в голове.

– Даже ты, дед… – Демьян зажал уши. – «Жертвы ради Родины»… А я не хочу быть жертвой! Я не хочу!

Он снова посмотрел на отражение.

Теперь в нём не было страха. Только сухая, выжженная ярость.

– Ладно, – кивнул Демьян. – Пусть вы сломали меня. Пусть. Теперь я другой. Посмотрим, что сделает этот другой.

Он медленно поставил миску на пол.

Вытер глаза рукавом.

И в полумраке камеры впервые за многие дни сел ровно. Его спина ещё дрожала. Но он держал её.

Впервые – сам.

Свет бил прямо в лицо. Один фонарь, подвешенный на гвоздь, слепил глаза. В остальном – полумрак. Камера была той же. Только теперь посреди бетонного пола стоял железный стул без спинки и подлокотников.

Руки Демьяна были стянуты ремнями к подлокотникам, ноги – к ножкам стула. Кожа под запястьями уже лопнула. Под пальцами он чувствовал холодный металл. Тело дрожало от боли и холода.

Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его подняли с пола и усадили сюда. Двое охранников сделали это молча. Один лишь сказал: «Держи голову ровно». Второй ударил его по затылку, когда он попытался отклониться.

В дверь вошёл Волков.

– Ну что, доктор. Отдохнул? – спросил он, его голос был полон насмешки.

Демьян молчал.

– Послушай, я скажу тебе честно. Мы оба знаем, что ты лжёшь. Я это знаю. Ты это знаешь. Они это знают. Все всё знают. Вопрос в другом – как долго ты будешь изображать героя? – продолжил Волков, его тон стал резче.

– Я… – Демьян сглотнул, горло саднило. – Я всё сказал.

– Нет, ты сказал не всё, – возразил Волков, усаживаясь на край стола. – Ты думаешь, что сказал всё. Тебе кажется, что, если ты признаешь только часть, остальное исчезнет. Будто частичное признание делает тебя молодцом. Это так не работает.

Он кивнул. Один из охранников подошёл с тряпкой и ведром.

– Не надо, – выдавил Демьян, его голос дрожал. – Пожалуйста…

– Поздно, – ответил Волков, подавая знак. – Мы уже решили.

Тряпка была мокрой, грязной, пропитанной запахом хлорки и пота. Демьяну заломили голову назад.

– Дыши, когда дают. Это главное, – сказал второй охранник. – Не тупи. Не глотай воду – будет хуже.

Демьян захрипел:

– Вы… что вы делаете… я врач… я…

Тряпку положили ему на лицо. Сверху начали лить воду.

Он задыхался почти сразу. Пытался втянуть воздух – получал только хлорку. Тело дёргалось. Руки не могли ничего сделать. Он рванулся – ремни не дали. Лёгкие словно сворачивались. Горло сжималось от удушья.

Когда воду убрали, он резко вдохнул. Закашлялся. Его вырвало на себя.

– Вот, – Волков встал. – Начало положено. Теперь говори.

– Я… я… – Демьян пытался поймать воздух. – Я не шпион. Я не…

– Знаю. Ты не шпион, – сказал Волков, его тон был полон сарказма. – Ты просто… всё знал. Знал до того, как это случилось. Предвидел. А ещё у тебя странные схемы. Странные записи. Странные препараты. Не шпион, конечно.

– Это… это из научной практики. Вы не поймёте. Я… не могу объяснить, – прохрипел Демьян.

– Тогда объясни. Попробуй. Объясни так, чтобы я понял. Простыми словами. Как для дурака, – сказал Волков, его голос стал угрожающим.

– Я… – Демьян задохнулся. – Я не… я не из этого…

– Из какого, доктор? Из какого ты, чёрт возьми, года? Из будущего? Из лаборатории инопланетян? Откуда? Давай. Говори, – потребовал Волков, его тон был полон нетерпения.

Молчание. Только кашель. Демьян начал плакать. Беззвучно.

– Ты понимаешь, что, если не заговоришь, я просто продолжу? И никто не остановит. Здесь нет камер. Нет адвокатов. Нет врачей. Ты здесь – как крысиная шкура, – сказал Волков, его голос был холодным.

– Я… – хрипло произнёс Демьян. – Я не предатель.

– Докажи это, – ответил Волков.

Наступила пауза. Волков медленно подошёл и наклонился к нему.

– Назови имена, – потребовал он.

– Нет, – ответил Демьян, его голос дрожал.

– Назови, и я дам тебе поспать. Целую ночь. Принесу матрас. Горячую воду. Может, даже врача позову, а? – сказал Волков, его тон был полон лживого сочувствия.

– Нет, – повторил Демьян.

– Ты думаешь, они бы так держались за тебя? Ты думаешь, Петров молчит? Ха! Петров давно сдал всех. Ты один остался. Один. Никому не нужен. Даже Анна уже… – начал Волков.

– Не трогай её, – перебил Демьян, его голос дрожал от гнева. – Не смей.

– Что? Не смей? А ты кто, чтобы мне указывать? Ты – кто? – спросил Волков, его тон был полон презрения.

– Вы… вы не понимаете, она… она ни при чём, – сказал Демьян, его голос был слабым.

– Тогда назови имена. Назови, кто был на совещании. Кто обсуждал лабораторию. Кто ещё знал, – потребовал Волков.

– Я… я не помню, – ответил Демьян, его голос был едва слышен.

– Не помнишь? Сейчас вспомнишь, – сказал Волков, подавая знак.

Снова вода. Снова тряпка. Демьян успел только втянуть воздух – затем ничего.

Капли стекали с его подбородка. Грудь вздымалась. Тело билось в конвульсиях.

На этот раз пытка длилась дольше.

Когда тряпку сняли, Демьян почти не шевелился.

– Всё? – спросил Волков. – Или ещё один круг?

Молчание.

– Давай ещё. Третий всегда показательный, – сказал Волков, его тон был холодным.

Один из охранников посмотрел на Волкова:

– Он может… – начал он.

– Плевать, – перебил Волков. – Врачи потом скажут – сам. Отказался от пищи, от воды, от дыхания. Что угодно напишут.

– Пожалуйста… – прохрипел Демьян. – Я не могу…

– Тогда подпиши. Подпишешь – и всё закончится, – сказал Волков, его голос был твёрдым.

– Это ложь, – ответил Демьян, его голос был слабым.

– Конечно, ложь. Мы тут все врём. Система такая, – сказал Волков, его тон был полон цинизма.

Демьян взял ручку. Его рука дрожала. Он едва мог её держать.

– Вот. Молодец. А теперь – фамилии, – потребовал Волков.

– Не… – начал Демьян.

– Фамилии, Ларин. Кто ещё. Назови. Кто знал. Кто помогал, – повторил Волков, его голос стал резче.

– Я… – губы Демьяна дрожали. – Не знаю.

Волков резко поднялся.

– Ладно. Значит, завтра продолжим, – сказал он, направляясь к двери.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним.

Демьян остался привязанным к стулу. Его лицо было мокрым. Тело дрожало в судорогах.

Он лежал, привалившись к столбу. Дышал медленно, через боль, через хрип.

Он подписал. Но не всё. Только часть. Только то, что сам придумал. Остальное – нет. Пока нет.

«Если я сдам остальных – тогда всё. Тогда я точно всё», – подумал он.

Тем же утром Демьяна выволокли из камеры. За дверью пахло мокрой одеждой, дешёвыми сигаретами и чуть-чуть медицинским спиртом, который на этом фоне казался почти родным. Два сержанта КГБ схватили его под руки. Их хватка была неосторожно сильной, словно они нарочно нащупывали места, где после прошлых побоев всё ещё болели мышцы. Снизу тянуло холодом – пол в коридоре был мокрым, босые ступни скользили. Это ощущение, когда не знаешь, куда тебя тащат, усиливало тошноту в животе.

– Вставай ровнее, Ларин, – хрипло сказал один из сержантов, задев его локтем по рёбрам.

– Сам идёт, – лениво бросил второй. – Далеко ему не уйти.

Они приволокли его в отдельную, ещё более тесную комнату с бетонным столом и ржавым металлическим стулом без спинки. На стене висел резиновый жгут и куски марли. Рядом стояло ведро с водой и ещё одно – под самой лампой, мутное, с чем-то похожим на проволоку внутри. Ощущение было, что здесь никого не собирались лечить.

Волков вошёл молча, в чёрном свитере под кителем и с голыми руками. На его губах играла лёгкая усмешка, хотя уголки рта были опущены.

– Ну что, доктор, – Волков открыл папку, медленно листая бумаги, – сегодня, может, будешь умнее? Или, как обычно, заупрямишься?

– Я… я ничего не скажу, – произнёс Демьян, его голос был сиплым, горло саднило.

– Это не ответ. Ты же врач, должен знать: кто не сотрудничает, у того… – Волков выпрямился, – у того здоровье быстро портится.

Сержанты без слов накинули ремень на грудь Демьяна, прижав его к стулу. Холодная сталь впивалась в ключицу.

– Ладно, запишем как «отказывается». А теперь давай по порядку, – сказал Волков, усаживаясь напротив и устремляя взгляд в глаза Демьяна. – Ты общался с Галкиным?

– Нет… – ответил Демьян, его голос был слабым.

– Не лги. Тебя видели возле склада. Назови фамилии тех, кто был с тобой, – потребовал Волков.

Пощёчина прилетела резко, сбоку, по уху – звон в висках ударил, как молот.

– Ты… – Демьян не удержался, хотел что-то сказать, но рука второго сержанта зажала ему рот.

– Тихо, – процедил Волков. – Сиди и слушай. Значит, молчишь?

– Я не… я ничего… – прохрипел Демьян.

Они начали по схеме: на руки – мокрую тряпку, сверху – ремень, чтобы он не мог вывернуться. Два ведра, холодная вода. Если молчишь – поливают из ведра, брызги попадают в нос, в глаза, стекают под рубашку. Губы мёрзнут сразу, язык заплетается.

– Ну что, может, теперь заговоришь? – Волков наклонился, крича ему в ухо.

– Не знаю… никого, – выдавил Демьян сквозь кашель, капля воды стекала в воротник, всё тело трясло.

Следующий этап – пальцы. Один из сержантов взял плоскогубцы и хрустнул костью большого пальца.

– Только подпишешь – и всё закончится. Долго не надо, никто не узнает, – сказал сержант, его голос был холодным.

Демьян взвыл, отдёрнул руку – зря, резкая боль прострелила до плеча. Ни крик, ни слёзы не вызвали у них никакой реакции.

– Смотри, врач, вот твои кости. Они быстро ломаются, если не пойдёшь навстречу, – сказал Волков, выгибая сустав его руки. – Может, всё-таки подумаешь?

– Нет… – губы Демьяна дрожали, дыхание было сбитым.

Ещё один удар – теперь под дых. Воздух выбило, в глазах помутнело.

– Ты – один? Да что ты… – Волков усмехнулся. – Тебя кто-то прикрывает, не дури.

Наступила пауза. Сержанты начали работать с ногтями – острый предмет медленно водили по подушечкам пальцев, царапая до крови. Ощущение было хуже боли, потому что всё внимание уходило на ожидание: когда прорежет глубже.

– Назови фамилию – и всё, уедешь домой, тебя переведут в другой лагерь, – сказал Волков, его голос был хриплым, усталым, но лишённым человечности.

– Я… не… – прохрипел Демьян.

– Может, сделаем перерыв? Нет, мы тут не отдыхаем, – сказал Волков, подавая знак.

Сержанты расстегнули ремень, потянули Демьяна за плечи и повалили на пол лицом вниз. Руки выкрутили за спину, в плече хрустнуло, рядом виднелись чужие сапоги.

– Сейчас, – сказал Волков, – покажем доктору, что бывает за упрямство.

Один из сержантов достал провод, обмотал его вокруг запястий Демьяна и подключил к старому динамо. Электрический ток дёргал тело рывками, зубы стискивались, скулы болели, всё дрожало в конвульсиях.

– Ну что, Ларин, где твои товарищи? Говори быстро, – потребовал Волков.

– Не… не знаю… – прохрипел Демьян.

– Ещё раз! – крикнул Волков.

– Я один… – ответил Демьян, его голос был едва слышен.

Следующая серия ударов – по рёбрам, по голеням.

– Подпишешь – всё прекратится, – сказал Волков, резко подавая лист с ручкой. – Тебе же надоело, верно?

– Это ложь… это всё ложь… – прохрипел Демьян.

– Подпишешь – все живы. Не подпишешь – завтра повторим. Только будет больнее, понял? – сказал Волков, его голос был полон угрозы.

– Понял… – вымолвил Демьян.

– Скажи спасибо, что не в Москве. Там бы ты уже не говорил, – добавил Волков, его тон был полон цинизма.

– Я никого не сдал, – произнёс Демьян сквозь зубы, почти неразборчиво.

– Ещё пару дней – сам попросишь… – сказал Волков, кивая сержантам, чтобы те тянули Демьяна обратно к лавке.

Тело болело так, что в голове была только одна мысль – лишь бы не потерять сознание. «Вирус убивает честно, а эти – по капле, день за днём. Убьют, если не сдамся… но я… я не дам им этого», – подумал он.

– На сегодня хватит, – сказал Волков, вытирая руки платком и медленно поднимаясь. – Подумай, доктор. Завтра у нас много времени. Ты же врач, должен понимать: боль – это ещё не предел.

Дверь закрылась. В сырой темноте остались только тяжёлое дыхание, боль в пальцах и ломота в костях – и чувство, что всё человеческое в этом месте сгорает быстрее, чем проходит боль.

Глава 16: Побег

Тяжёлый засов скрипнул, и дверь камеры отворилась на несколько сантиметров. В проёме мелькнул луч фонаря, ослепивший глаза Демьяна.

– Вставай, Ларин, – раздался хриплый голос дежурного охранника. – Проверка начинается.

Демьян не сразу пошевелился. Каждое движение отзывалось болью в его теле. Он опёрся на стену, медленно поднялся, стараясь удержать равновесие.

– Сколько можно проводить эти проверки, – пробурчал второй охранник, молодой, с сиплым кашлем. – Час ночи, а мы всё бродим по подвалам.

– Молчи. Это приказ сверху, – отрезал старший охранник.

Они бегло осмотрели камеру, не замечая ничего – ни тёмного пятна керосина в углу, ни спичек, спрятанных под каменной плиткой у стены. Один из охранников посветил фонариком, луч скользнул по лавке, осветив лицо Демьяна.

– Ты жив? – спросил он, его голос был равнодушным.

– Пока да, – хрипло ответил Демьян. – Вы не дождётесь.

– Что ты сказал? – переспросил охранник, его тон стал резче.

– Ничего, – отрезал Демьян. – Горло болит.

– Вот и молчи, умник, – бросил старший охранник, захлопывая дверь.

Засов щёлкнул, издав резкий звук. Тишина вернулась в камеру. Только редкие, вязкие капли падали с потолка в лужу у ног Демьяна.

Он подождал. Прошла минута. Затем ещё одна. Потом он медленно опустился на колени.

«Теперь или никогда», – подумал он.

Его руки дрожали, когда он поддевал каменную плитку. Спички были на месте, завёрнутые в обрывок тряпки. От лампы в углу исходил слабый запах керосина – последние дни Демьян специально раскачивал её, выливая капли на пол под лавкой.

Из коридора донёсся кашель дежурного. Шаги удалились, становясь всё тише.

Демьян чиркнул первой спичкой – она сломалась. Вторая вспыхнула, но почти сразу погасла от сквозняка. Третья загорелась ровно, золотым язычком пламени. Он поднёс её к влажному пятну керосина на бетоне.

Пламя сначала не разгоралось, но затем внезапно побежало по полу, оставляя за собой чёрную дорожку.

– Господи… – выдохнул Демьян, отшатнувшись. – Началось.

Запах керосина сменился тяжёлым запахом гари. Огонь устремился к стене, к деревянной ножке лавки.

За дверью раздались глухие голоса:

– Эй, что там? Чем-то пахнет! – крикнул один из охранников.

– Проклятье, опять от труб! Я же говорил, тут всё прогнило! – ответил другой.

– Нет, слышишь? Там что-то трещит! – возразил первый.

Демьян ударил кулаком по стене.

– Пожар! – крикнул он сиплым, надрывным голосом. – Пожар в подвале!

– Что ты орёшь, придурок! – отозвался один из охранников.

– Там реально горит! – вмешался второй, и тут же послышался звон ключей, лязг засовов и торопливые шаги.

Демьян отпрыгнул к окну. Дым уже поднимался к потолку, забивая горло. Через решётку в двери он увидел, как огонь ползёт дальше по коридору, в сторону архивных помещений.

– Чёрт, Ларин, назад! – крикнул охранник, дёрнувшись к двери. – Там всё вспыхнет!

– Открой, идиот! Здесь дым! – заорал Демьян. – Хочешь, чтобы я сгорел?

– Ключи, где ключи?! – другой охранник рылся в связке, кашляя.

Демьян услышал, как железо скрежетнуло в замке. В тот же момент за стеной что-то хлопнуло – словно воздух взорвался. Свет в коридоре мигнул и погас.

– Всё, конец, проводка! – закричал кто-то. – Бежим наверх!

Один охранник рванул вверх по лестнице, другой, спотыкаясь, открыл дверь камеры. Демьян выскочил и толкнул его плечом.

– Куда, подлец! – охранник схватил его за рукав, но Демьян ударил – не сильно, рефлекторно. Охранник отлетел к стене, ударился головой и рухнул.

– Прости, – выдохнул Демьян, не зная, к кому обращается.

В коридоре дым стоял плотной стеной. Красные отблески плясали по потолку. Где-то наверху взвыла сирена.

– Быстрее, наверх! – кричали люди издалека. – Несите воду сюда!

Демьян побежал в противоположную сторону. Сквозь дым, почти вслепую.

На повороте он столкнулся с молодым патрульным в шинели.

– Стоять! Кто такой? – крикнул патрульный, его голос был полон тревоги.

– Я… из архива, – прохрипел Демьян, закрывая рот рукавом. – Там замыкание, архив горит!

– Какой ещё архивный? Откуда ты взялся? – спросил патрульный, его тон стал подозрительным.

– Иди и проверь сам! Там всё в дыму! – крикнул Демьян.

Патрульный моргнул, глядя на клубящийся дым позади, и рванул в ту сторону, ругаясь. Демьян нырнул в боковой проход и толкнул дверь – она оказалась незапертой.

Холодный воздух ударил в лицо. Подвальное окно, наполовину забитое решёткой, выходило в технический двор. Демьян вцепился в край, потянул. Решётка поддалась – кто-то когда-то разогнул нижние прутья.

Он пролез, содрав кожу на руках. Снаружи пахло гарью и снегом.

Изнутри раздался треск – обвалился потолок или архивный шкаф.

– Ларин! – послышался голос из окна. Молодой охранник, тот, что кашлял, высунулся, его глаза щурились от дыма. – Куда ты? Вернись, сгоришь!

– Там уже всё горит, – выдохнул Демьян. – Я не вернусь.

– Тебя убьют! – крикнул охранник.

– Лучше так, чем обратно туда, – ответил Демьян.

– Ларин! Стой, я же не… – начал охранник.

Но Демьян уже побежал. Через двор, к бетонному забору. Сирена выла всё громче. Собаки лаяли где-то у проходной.

– Эй! Стоять! – раздался крик.

Пуля ударила в бетон рядом, осколки отлетели в сторону.

Демьян прыгнул в кювет, прокатился, вскочил, задыхаясь.

«Архив. В архиве всё сгорит, как и должно», – подумал он.

Он побежал дальше – между гаражами, вдоль трубы теплотрассы, в сторону лесополосы. Ветер выдувал дым из лёгких, глаза щипало от огня и мороза.

Сзади, за серыми корпусами, полыхало всё здание.

Стены архива гудели от жара. Пламя трещало ближе к лестничному пролёту, затягивая коридоры дымом, от которого першило в горле. Красные мигающие огни под потолком выхватывали из темноты стеллажи, обугленные коробки и редкие клочья бумаги, кружившиеся в горячем воздухе.

– Проклятье… где, где вы, подлецы… – Демьян кашлянул, опираясь на полку. Воздуха катастрофически не хватало.

Он пробирался вдоль стеллажей, зная, что у них была система. Алфавит, номер, тип дела. Где-то здесь – отдел «Иностранные агенты». Где-то здесь должно быть его имя.

Слева что-то грохнуло – коробка сползла и вспыхнула. Демьян отдёрнул рукав, прикрыв лицо.

– Быстрее… быстрее, чёрт возьми! – прохрипел он.

Вдруг его взгляд зацепился за грязную этикетку. Надпись была полустёртой. Он наклонился ближе, кашлянул, отодвинул слой золы.

– Л… Ларин, – прочитал он.

Коробка была плотно запечатана, но края размокли от воды и жара. Он вцепился в неё обеими руками и дёрнул. Крышка слетела. Внутри лежали серые папки, подпалённые по краям, но ещё целые. Одна из них была сверху, словно кто-то положил её туда нарочно.

Демьян вытащил её и развернул.

Первая страница – машинописный текст.

ФИО: Ларин Демьян Юрьевич Категория: Агент иностранных разведок (предположительно – германская линия) Дата задержания: 13 октября 1965 года Основание: донос (см. приложение А) Признание получено: да Протокол №3 (см. приложение С) Подпись: Ларин Д. Ю.

– Что?! – воскликнул он.

Он прижал лист к лицу.

– Я этого не… я не подписывал… – прошептал он.

Почерк подписи был имитацией – похожий, но не его. Нервы сдали. Он рванул следующую страницу, листы полетели вниз. Список встреч, якобы проведённых в Харькове. Какие-то фамилии, которых он не знал.

– Этого не было! Это… проклятье… – прохрипел он.

Он схватил другую папку. Там – та же ложь. Те же даты, те же «свидетели».

– Вы всё выдумали. Вы взяли это с потолка, – сказал он, его голос дрожал от гнева.

Кашель оборвал его слова. Он согнулся пополам, хрипло выдохнул. За спиной послышались шаги. Демьян резко обернулся.

– Кто здесь?! – крикнул он.

Молчание. Только гул пламени. Затем снова шаги. Быстрые.

– Эй! – раздался голос из-за стеллажей. – Кто-то там?!

– Назад! – прохрипел Демьян, хватаясь за полку. – Не подходи!

– Что? Кто ты? – спросил голос.

– Уходи! Всё горит! – крикнул Демьян.

– Я… я застрял! Помогите! – голос ломался, он был молодым. – Я… я патрульный, с первого этажа! Нас отправили проверить подвал, а тут всё… проклятье, жар!

– Я не могу помочь! – отозвался Демьян. – Я…

Он посмотрел на коробку у ног. На пепел. На свою фамилию.

– Я должен… – начал он.

– Помоги! Прошу! – крикнул патрульный.

– Они всё подделали! – крикнул Демьян. – Они написали, что я шпион! Понимаешь?! Шпион!

– Что? Кто ты? – переспросил патрульный.

– Я – человек, которого они хотели уничтожить бумагами, – ответил Демьян.

Он схватил папку, прижал её к груди, споткнулся на повороте и чуть не упал.

– Куда ты?! Подожди! Я не знаю, куда идти! – крикнул патрульный.

– Там лестница! Вправо и налево! Затем коридор, потом поворот! – ответил Демьян.

– А ты?! – спросил патрульный.

– Мне нужно… я должен это сжечь. Или забрать. Я… – начал Демьян.

Он не договорил. Справа вспыхнуло. Ещё одна полка завалилась. Бумаги взлетели вверх, как стая птиц, только вместо крыльев – угли.

Демьян рухнул на колени. Он сжал документ с подписью.

– Волков… ты, подлец… ты думал, я даже не увижу это, да? Подмахнул – и всё? – прохрипел он.

Он скомкал лист. Раздался хруст. Пламя подползло ближе.

– Не выйдет. Слышишь?! Я это вытащу. Пусть сгорит всё вокруг, но не это, – сказал он, его голос был полон решимости.

Он запихнул папку под рубашку, жар обжёг спину. Пора было бежать.

– Парень! Эй! – снова крикнул голос патрульного. – Я… я нашёл лестницу!

– Молодец, – ответил Демьян.

– А ты?! – спросил патрульный.

– Я… догоню, – сказал Демьян.

Он не обернулся. Он бежал. Сквозь дым, сквозь треск перекрытий. В коридоре уже грохотали сапоги – наверняка прибыла подмога.

Но он бежал. С бумагами под рубашкой и лицом, чёрным от гари.

Демьян продирался сквозь дым, держась за стену. В одной руке он сжимал тетрадь Алексея, в другой – своё дело, сырое от пота и жара. Пальцы скользили, грудь сжимало от кашля. Стеллажи трещали, коробки сыпались сверху.

– Проклятье… – он зацепился плечом за край шкафа, чуть не упал, но удержался. – Где-то здесь…

Мигающий свет выхватил из темноты узкий поворот и стену, по которой шла трещина. Углом бликовало стекло. Демьян сделал ещё шаг, привалился к прохладной штукатурке и замер.

Зеркало.

Половина его была покрыта копотью, вторая – треснула по диагонали. Через неё проступало искажённое, грязное лицо.

Демьян застыл.

«Кто это вообще?» – подумал он.

Лицо в отражении – щёки в копоти, потрескавшиеся губы, один глаз налит кровью, шея с засохшими потёками, словно след от ошейника.

Он провёл пальцами по стеклу.

– Это не я… – прошептал он.

– Что ты… – раздался хриплый голос за спиной. – Что ты творишь, чёрт возьми?

Демьян резко обернулся. Это был патрульный. Тот же, что звал его минуту назад. Молодой. Его глаза были круглыми от ужаса.

– Ты что… – парень кашлянул, зажал лицо рукавом. – Здесь всё горит! У тебя дым из ушей!

– Я знаю, – ответил Демьян, его голос был спокойным.

– Тогда почему ты стоишь как вкопанный?! У нас половина потолка обвалилась, а ты… смотришь в зеркало, проклятье! – воскликнул патрульный.

– Посмотри, – сказал Демьян.

– Что? – переспросил парень.

– Взгляни. Посмотри в зеркало, – повторил Демьян.

Парень осторожно шагнул ближе. Он увидел отражение.

– Ну? – спросил Демьян, его голос дрогнул. – Кого ты видишь?

– Тебя, а кого ещё, – ответил патрульный, его тон был растерянным.

– А это кто? – Демьян ткнул в угол, где в отражении была трещина, проходившая ровно по глазу. – Это что?

– Ну… стекло треснуло, – сказал парень.

– А кажется, будто… будто лицо разорвано пополам, – произнёс Демьян.

– Ну, да… – согласился патрульный.

– Как будто одна половина – это я, а вторая… не я. Понимаешь? – спросил Демьян, его голос был полон напряжения.

– Слушай, ты… ты в порядке вообще? – парень отступил назад. – У тебя шок или что?

– У меня было имя. Специальность. Я лечил людей. Спасал их, – сказал Демьян, его голос дрожал.

– Ты сейчас об этом? – переспросил патрульный.

– Я был врачом. До того, как… – он сжал папку. – До того, как они переписали всё.

– Ты про своё дело? – спросил парень.

– Да. Там всё – ложь. Волков подписал. Петров сдал материалы. Алексей умер, – ответил Демьян, его голос был полон горечи.

– Какой Алексей? – переспросил патрульный.

– Это не важно, – сказал Демьян.

Он дотронулся до зеркала. Оно треснуло ещё сильнее. Стекло щёлкнуло под пальцами.

– Они хотели, чтобы я сломался. Чтобы стал тем, что описано в этом деле. Агентом, врагом, тенью, – произнёс Демьян.

– Но ты же не стал, – возразил патрульный.

– Не сразу, – ответил Демьян.

– Проклятье… – парень оглянулся. – Нам надо идти. Здесь всё сейчас рухнет к чёртовой матери!

– Я стал вирусом, – сказал Демьян.

– Что? – переспросил патрульный, его голос был полон недоумения.

– Вирус – он заражает, потому что его создали. Его придумали. Он – не случайность, – объяснил Демьян.

– Мужик, хватит с этими… медицинскими разговорами… – сказал патрульный, его тон стал раздражённым.

– Они заразили меня. Сначала Волков. Потом Анна. Потом Михаил. Потом дед. Все, – произнёс Демьян, его голос был полон решимости.

– Ты… это… – парень попятился, глядя на него. – Может, всё-таки пойдём?

– Они сделали меня таким. Своими руками, – сказал Демьян.

– Ларин, да? Тебя так зовут? – спросил патрульный.

– А ты не знаешь? Может, у тебя где-то лежит моё досье, – ответил Демьян, его тон был полон сарказма.

– Я не из тех. Я просто… я с вышки, меня дежурный спустил, сказал – проверь, тут шум был. А тут – ты, дым и… ты смотришь в зеркало, как в кино, – объяснил патрульный.

– Это не кино. Это то, что осталось от человека, – сказал Демьян.

– Проклятье, я не знаю, что у тебя было, но сейчас надо уносить ноги, понял? Всё рушится! – воскликнул патрульный.

– Я не уйду. Пока не пойму, – ответил Демьян.

– Ну и сиди. Сгоришь здесь, – сказал патрульный.

– Может, это и есть то, чего они хотели. Чтобы я исчез, – произнёс Демьян.

– Слушай, ты бредишь, – возразил патрульный.

– А может, нет. Может, я наконец стал тем, кого они хотели. Только не их агентом. Не их доносчиком. А тем, кто сожжёт всё это дерьмо до тла, – сказал Демьян, его голос был полон ярости.

Парень молча смотрел на него. Затем выругался.

– Хочешь здесь сгореть – твоё дело. Я пошёл. У меня сестра в общежитии, я не хочу, чтобы она потом искала моё тело по обугленным ногам, – сказал патрульный.

Он отвернулся, сделал два шага и обернулся:

– Но если выберешь жить и выбраться – лучше поспеши. У тебя минуты две, не больше. Потом всё рухнет, – добавил он.

– Я уже рухнул. Осталась только оболочка, – ответил Демьян.

– Тогда выноси эту оболочку. Пока она ещё дышит, – сказал патрульный.

Он исчез в дыму.

Демьян снова взглянул в зеркало. На трещины. На отражение, в котором больше не было врача. Только лицо, которое он сам едва узнавал.

Он разжал пальцы. Папка упала на пол.

– Пусть будет так. Значит, я вирус. Но я не их. Я свой. Я… инфекция против них, – произнёс он.

Он поднял тетрадь, сунул её под рубашку, ударил кулаком по зеркалу – стекло посыпалось вниз.

– Бежим, – сказал он.

И он побежал. Сквозь дым, сквозь гудение, сквозь пепел, за которым больше не было ни прошлого, ни имени.

Люк, покорёженный, с облупленной краской, с грохотом откинулся в сторону. Из него вырвался клуб дыма, и ледяной воздух ударил в лицо. Демьян вскарабкался, задыхаясь, и вывалился наружу, цепляясь за кромку люка руками, покрытыми ожогами.

Он упал в снег. Кашлянул. Затем ещё раз. Потом его вырвало прямо на белый наст.

– Проклятье… – прохрипел он. – Чёрт…

Он перевернулся на спину, хватая ртом воздух.

«Я жив. Пока – жив», – подумал он.

Пламя вырывалось из окон подвала, языки огня с треском лизали стены здания. Снег таял под ним, под ногами, на плечах.

– Там! Там кто-то выбрался! – раздался крик.

– Где?! – спросил другой голос.

– У люка, быстро, фонарь сюда! – крикнул третий.

Демьян вскочил, но ноги дрожали. Он удержался на четвереньках, затем встал. В глазах потемнело.

– Не стреляй, погоди! – кричал один из патрульных. – Сначала разберёмся, кто это!

– Какого чёрта разбираться?! Там беглый! Поджог, ты не слышал?! – возразил другой.

Фонарь ударил по фигуре Демьяна.

– Эй! Стоять! – крикнул патрульный.

Демьян рванул вперёд.

Снег хрустел под ногами, но звук становился тише – силы покидали его. Тело плохо слушалось. Он держал руками живот, словно там что-то разрывалось изнутри.

– Вон! Вон он! К забору пошёл! – крикнул патрульный.

– Не дай ему выйти на проволоку! Перекрой! – приказал другой.

Собаки залаяли где-то сбоку. Фары осветили местность. Один из прожекторов дёрнулся – ослепил Демьяна на миг, и в ту же секунду он упал за бетонный ящик у генераторной.

– Потерял его! Где он?! – крикнул патрульный.

– Может, к теплотрассе ушёл?! – предположил другой.

– Проверь! Остальные – к подвалу, там всё выгорает! – приказал третий.

Демьян прятался, лёжа в снегу, прижавшись щекой к бетону.

Снег таял под ним. Лицо горело. Ладони были липкими, мясо под пальцами болело тупо и глухо.

Он поднял голову. Оглянулся.

Здание гудело, словно живое. Пламя вырывалось из подвальных решёток, клубилось в окна. Где-то внутри рушилась стена, издавая глухой стон и треск.

Демьян встал. Сделал шаг, затем ещё один.

Вокруг был морозный воздух, но пахло жареным мясом, гнилыми чернилами и гарью.

– Вот оно, – сказал он, глядя на огонь. – Всё, что вы хотели скрыть. Всё, что вы писали. Всё, что подмахивали под копирку, – всё это теперь там.

В груди скребло. Кашель снова выворачивал лёгкие.

Он вытер рот рукавом и только теперь понял, что говорит вслух.

– Волков, ты слышишь? Ты там, в своём кабинете, сейчас орёшь, как крыса, когда дым пошёл не по твоему плану? Или ты уже на крыше, кричишь, что это враги? – произнёс он, его голос был полон сарказма.

Он шагнул ближе к зданию, но остановился.

– Анна… ты думала, я забуду? Думала, если не подпишешь, тебя не тронут? Всё ради ребёнка, да? Ради мужа, – сказал он, его голос дрожал от гнева.

Он выдохнул в кулак.

– Петров. И ты. Тихий, в очках. А потом твой доклад в научный отдел – слово в слово мой текст. А подпись – твоя, – продолжил он, его тон стал резче.

Он пошёл вдоль стены, мимо догорающих окон, низко пригибаясь.

– Михаил… – он сжал зубы. – Ты знал. Знал и не остановил.

Впереди снег расступился – земля прогорела до подземных труб. Пар повалил в небо.

– И дед… ты всех учил, как надо. Как ради страны – можно. Ради победы – нужно, – сказал Демьян, его голос был полон горечи.

Он остановился. Поднял лицо.

– Так вот, победы не будет. Ни твоей, ни Волкова, – произнёс он.

Его взгляд упал на забор впереди. Прожекторы вели по периметру. Но сейчас они были направлены в центр – на пожар, на хаос.

Он обернулся. Архив гудел, будто внутри кто-то ещё стонал. Стеллажи трещали. С потолка обрушивался пепел.

– Всё начинается сейчас, – сказал он.

Он произнёс это спокойно. Не крикнул. Даже не прошептал – просто сказал. Как диагноз.

– Они заплатят. За каждую ложь. За каждое «так надо». За каждый «протокол №3», – продолжил он, его голос был полон решимости.

Он шагнул за бетонный угол.

– Волков – за карьеру, построенную на моей крови. Анна – за молчание. Петров – за кражу. Михаил – за… за всё, – сказал он.

Он остановился, вытер рот.

– Даже дед. За то, что поверил, будто жертва – это гордость, – добавил он.

Огонь выл за спиной, как живое существо. Вышки казались меньше. Воздух стал резче.

Демьян пошёл дальше. Вдоль теплотрассы. Впереди была темнота. За спиной – свет, вой, грохот.

Но с каждым шагом он шёл увереннее.

Снег, липший к изорванной рубашке и окровавленному лицу, больше не холодил. Он просто был.

А внутри уже горело. Совсем другое пламя.

Глава 17: Хирург

Снег на подошвах начал таять, едва Демьян перешагнул порог заброшенного здания. Щель в бетонной стене, через которую он протиснулся, вела в коридор, пропитанный запахом плесени, гнили и чем-то ещё – сладковатым, напоминающим прелые бинты, намокшие под дождём.

Он закашлялся. Лёгкие саднило от каждого вдоха, словно их тёрли наждачной бумагой. Ожоги на пальцах снова заныли, причиняя тупую боль.

– Проклятый рай, – выдохнул он, вглядываясь в темноту коридора.

Лунный свет проникал через разбитые окна узкими полосами. Они пересекали пол, покрытый пылью, обломками плитки, стёклами и – да, ампулами, валявшимися среди мусора.

– Госпиталь, чёрт возьми… – Он коснулся стены рукой. – Здесь же когда-то были люди. Давно.

– А теперь только тени, верно? – раздался голос откуда-то сбоку.

Демьян замер, его тело напряглось.

– Кто здесь? – спросил он, его голос был хриплым.

– Тихо. Не кричи. Я… я не из их числа, – ответил голос, едва слышный.

– Где ты находишься? – спросил Демьян, его тон стал резче.

– Вон там. У двери. Не подходи ближе, – произнёс голос.

Демьян шагнул вперёд, сжимая в руке кусок арматуры. Лунный свет выхватил из темноты фигуру – худого человека с запавшими щеками, одетого в гражданскую одежду. Он сильно хромал.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Демьян, его голос был полон подозрения.

– Прячусь. Как и ты, вероятно, – ответил незнакомец, его тон был спокойным.

– Откуда ты знаешь, от кого я бегу? – спросил Демьян, его взгляд стал острым.

– Вижу по тебе. Ты пахнешь дымом. Ожоги на руках. Глаза – как у загнанного зверя, – сказал незнакомец, его голос был тихим.

– Тогда сиди и молчи, – отрезал Демьян.

– Не кричи на меня. Я сам на грани, – ответил незнакомец, его тон стал напряжённым.

Демьян отвернулся и прошёл в сторону палаты. Дверь висела на одной петле, поддавшись с жутким скрипом. Внутри было пусто – ни мебели, ни следов жизни.

– А ты вообще кто был? – окликнул его незнакомец.

– Бывший врач, – ответил Демьян, его голос был холодным.

– Здесь работал? – спросил незнакомец.

– Нет. Там, где я был, всё было слишком чисто. Капельницы сами издавали сигналы, шприцы были одноразовыми, – сказал Демьян.

– Ты шутишь? – спросил незнакомец, его тон был недоверчивым.

– Нет, – ответил Демьян.

Он опустился на пол у ржавого стола. Пыль с него слетела комьями. В углу валялась старая, потемневшая тетрадь. Демьян взял её, раскрыл. Внутри были записи с неразборчивым почерком.

– А ты кто? – спросил он, не поднимая взгляда.

– Я был поваром. На военной базе. Потом меня списали. Затем – контузия. А потом – всё, – ответил незнакомец, его голос был полон усталости.

– Почему не ушёл отсюда? – спросил Демьян.

– А куда идти? Там – забор. Здесь – собаки. В госпиталь никто не ходит. Местные боятся, – сказал незнакомец.

– Они правильно боятся. Здесь смерть прячется в каждой трещине, – произнёс Демьян.

Он закашлялся и сплюнул кровь.

– Ты ранен? – спросил незнакомец, его голос был полон тревоги.

– Обожжён. И трахея… – Демьян указал на шею. – Дым повредил.

– Я могу поискать мазь. В процедурной, кажется, остались ящики, – предложил незнакомец.

– Не надо. Мне не нужна помощь, – отрезал Демьян.

– Тогда зачем ты сюда пришёл? – спросил незнакомец, его тон стал настойчивым.

– Это место – могила, – ответил Демьян.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил незнакомец.

– Это место, где всё гниёт. Но не до конца. Ещё можно разрезать. Вычистить, – объяснил Демьян.

– Ты сумасшедший, – сказал незнакомец, его голос был полон недоверия.

– Нет. Я – хирург. Только теперь работаю иначе. Не с органами, а с документами. Не с опухолями, а с именами, – произнёс Демьян.

Он поднял из пыли старый пинцет. Металл хрустнул в его пальцах.

– Я вырежу их. Одного за другим, – сказал он, его голос был полон решимости.

– Кого ты имеешь в виду? – спросил незнакомец, его тон стал встревоженным.

– Всех. Волкова, Петрова, Анну, деда, Михаила, – ответил Демьян.

– Ты говоришь так, будто у тебя есть план, – сказал незнакомец.

– План есть. Он начался с огня. Теперь – холод, – произнёс Демьян.

– Ты точно не из наших. Не с этой стороны, – сказал незнакомец, его голос был полон сомнения.

– Я ни с какой стороны. Я – остаток. Ошибка системы, – ответил Демьян.

Он положил тетрадь на стол.

– Это место – не просто руины. Это зеркало. В нём видно, что осталось от человека, когда его выжгли, – сказал он.

– Тебе нужно лечиться, – произнёс незнакомец.

– Уже поздно. Теперь лечить буду я, – ответил Демьян.

– Здесь нет инструментов, – сказал незнакомец.

– Они есть, – возразил Демьян, поднимая шприц с треснувшим корпусом. – Всё, что нужно, чтобы причинять боль.

– Ты не выживешь с таким подходом, – сказал незнакомец, его голос был полон тревоги.

– Это не про выживание. Это про расчёт, – ответил Демьян.

Он сел на койку. Пружины заскрипели под его весом.

– Когда придут искать, ты скажешь, что был здесь один. Понял? – спросил он, его голос был твёрдым.

– А если я не скажу? – спросил незнакомец.

– Тогда ты умрёшь первым, – ответил Демьян.

Наступила тишина. Затем тихо:

– Я скажу. Только не трогай меня, – произнёс незнакомец.

– Мне неинтересны те, кто просто гнил. Мне нужны те, кто резал. Кто отдавал приказы. Кто подписывал документы, – сказал Демьян.

– Я… я не знаю таких людей, – ответил незнакомец.

– Пока не знаешь. Но узнаешь, – произнёс Демьян.

Он лёг на ржавую койку. Его глаза закрылись на секунду, затем снова открылись.

– Завтра я пойду дальше. А ты забудь, что меня видел, – сказал он.

– Как тебя зовут? – спросил незнакомец.

– Это не важно. Всё, что было, сгорело, – ответил Демьян.

Он лежал, глядя в потолок. Через трещину в штукатурке виднелось небо – тёмное, без звёзд.

Сквозь ветер за окном всё ещё доносился слабый треск пламени.

Покосившийся стол скрипнул под локтем Демьяна. Свеча, зажатая в старом флаконе с надписью «настойка валерианы», трепетала от малейшего движения воздуха. Восковой потёк замер на боку стекла, словно слеза. Демьян медленно вдохнул через стиснутые зубы.

«Никакой стерильности. Всё как есть», – подумал он.

Он положил тетрадь на стол и перевернул обложку. Бумага, пожелтевшая от времени, отсыревшая, всё ещё держалась. Чернила выцвели. Старые каракули – фамилии, даты – нужно было стереть.

Демьян взял капиллярную ручку, найденную среди инструментов. Чернила ещё текли – тёмно-синие, почти чёрные.

Он начал писать, медленно, не спеша, словно делал надрез.

– Эксперимент. Объект: Ларин Демьян Юрьевич. Возраст: тридцать семь лет. Специальность: инфекционист, вирусолог, – написал он.

Он сделал паузу. Закашлялся. Накрыл рот платком. На ткани осталась кровь. Она всё ещё появлялась.

– Исходное состояние: стандартный клинический профиль. Стабильный. Эмпатичный. Ценит принципы, профессию, коллег, – продолжил он.

Демьян поднял голову. Свеча дрожала, отбрасывая тень, похожую на профиль – узкий лоб, резкий нос.

Он продолжил писать.

– Начало мутации: сентябрь. Подозрение на внедрение в структуру. Повторные вызовы на допросы. Первые допросы. Первая бессонница, – написал он.

– Первая потеря – Алексей, – добавил он.

– Алексей, – произнёс он вслух. – Объект номер два. Пациент. Друг. Свидетель.

Он написал:

– Смерть в изоляции. Причина: устранение нежелательного свидетеля. Это спровоцировало первый сдвиг.

Дверь со скрипом приоткрылась. Раздался голос:

– Ты… ты всё ещё пишешь? – спросил незнакомец, его голос был полон удивления.

– Тихо, – ответил Демьян.

– Что ты там делаешь? – спросил незнакомец.

– Документирую, – сказал Демьян.

– Что именно? – переспросил незнакомец.

– То, что началось в подвале, – ответил Демьян.

– Зачем тебе это? – спросил незнакомец.

– Чтобы потом никто не сказал: «Мы не знали», – произнёс Демьян.

– А кто это будет читать? – спросил незнакомец, его тон стал настойчивым.

– Если я останусь – я сам. Если нет – пусть найдут. Пусть увидят, – ответил Демьян.

– Слушай, я не понимаю. Это… ты ведёшь дневник? – спросил незнакомец.

– Это журнал. Журнал мутации, – сказал Демьян.

– Ты звучишь как сумасшедший, – произнёс незнакомец.

– Не мешай, – отрезал Демьян.

Он вернулся к письму.

– Этап второй. Воздействие: Волков. Методы: систематический допрос, лишение сна, психологическое давление, – написал он.

– Симптомы: дезориентация, агрессия, первые галлюцинации, – продолжил он.

– Поведенческий сдвиг: ярость, мелкая ложь в ответ, первое внутреннее оправдание, – добавил он.

Демьян поднял голову.

– Второй день допросов – когда Волков сказал: «Все ваши уже признались», – произнёс он вслух.

– Это был момент – как вирус проникает в клетку, – сказал он.

– Следующий. Петров. Коллега, – написал он.

– Переход в стадию мутации: кража идей. Презентация моего материала от его имени, – продолжил он.

– Эффект: отторжение альтруистической модели, – добавил он.

– Возникновение клинической одержимости, – написал он.

– Отвращение, – завершил он.

Он дописал:

– Этап третий: Анна. Эмоциональная привязка. Пассивное предательство, – написал он.

– Фраза: «Я ничего не могу сделать», – добавил он.

– Анализ: уклонение от действия под видом заботы, – продолжил он.

– Вирусная реакция: иммунный откат. Потеря доверия, – завершил он.

Из коридора раздался голос:

– Ты с ума сошёл. Это же просто люди. У них страх. У них дети, работа, – сказал незнакомец, его голос был полон возмущения.

– Это не страх. Это система, – ответил Демьян.

– А ты кто? Судья? Господь? – спросил незнакомец, его тон стал резким.

– Я – инструмент, – сказал Демьян.

– Ты звучишь как псих из кино, – произнёс незнакомец.

– Замолчи, – отрезал Демьян.

Он продолжил писать.

– Геннадий. Голос в коридоре. Ночью. Шёпот за дверью, – написал он.

– Донос. Подписан его рукой. Анализ почерка – восемьдесят шесть процентов совпадения, – продолжил он.

– Мутация усилилась. Отвращение к звуку чужой речи, – добавил он.

– Нарушение сна, – написал он.

– Далее – лейтенант. Молчал, смотрел в пол. Когда били, – продолжил он.

– Фраза: «Просто подпиши, и всё», – добавил он.

– Переход в хроническую стадию, – завершил он.

Демьян остановился. Воск на стекле потёк.

– Политрук. Кивал. Обвинял в паникёрстве. В дестабилизации, – написал он.

– Говорил: «На благо Родины», – добавил он.

Он откинулся на спинку стула. Тень свечи качнулась.

– Михаил, – произнёс он вслух.

Наступила пауза. Затем он продолжил:

– Самая глубокая фаза, – сказал он.

– Он знал. Он помнил. Он из две тысячи двадцать пятого года. Он видел меня там, – произнёс он.

– Он мог остановить, – добавил он.

– Но он ждал. Смотрел. Записывал, – завершил он.

Он написал:

– Этап финальный. Отказ от идентичности, – написал он.

– Стихание рефлекса спасения, – продолжил он.

– Возникновение новой структуры. Функционально – хирург. Этически – чистильщик, – добавил он.

– Психологически – инструмент мести, – написал он.

– Диагноз: обратимое исключено, – завершил он.

Демьян перечеркнул весь предыдущий абзац.

– Диагноз: завершённая трансформация, – написал он.

Он прижал ладонь к странице, затем посмотрел на неё.

– Этот журнал… – начал он.

– Это что, завещание? – донеслось из коридора.

– Это анамнез, – ответил Демьян.

– А дальше что? Убивать начнёшь? – спросил незнакомец, его голос был полон страха.

– Я уже начал, – сказал Демьян.

Наступила тишина. Затем послышались шаги в темноте. Кто-то отошёл.

Демьян остался один.

Его тело словно слиплось от жара, кашля и напряжения.

Он закрыл тетрадь.

Затем разжал пальцы.

– Пора, – произнёс он.

Свеча продолжала гореть. Но теперь её свет был не тёплым. Он просто освещал, как хирургическая лампа.

Пламя в бочке трещало глухо, почти приглушённо, словно дыхание умирающего. Доски, выдранные из дверных косяков, горели неохотно, но давали жар. Демьян стоял над бочкой, держа в руке старый пинцет с обугленной ручкой. В его металлических губках был зажат ржавый скальпель. Металл слегка дрожал от жара, а ржавчина, раздутая временем, темнела, пузырясь.

Он медленно опустил лезвие в пламя. Послышался хруст, будто кто-то раздавил сухую ветку.

– Смотри, как очищается, – сказал он вполголоса. – Раньше я стерилизовал инструменты в автоклавах. Давление, пар, график. Здесь – только огонь. Но принцип тот же.

– Ты снова за своё? – раздался голос из темноты, у входа в операционную. Это был тот же хромой с поварской базы. – Я думал, ты хоть немного поспишь.

– У меня нет времени на сон, – ответил Демьян.

– Ты себя сожжёшь. Посмотри на себя. Щёки ввалились, руки… Это уже не работа, а какой-то припадок, – сказал незнакомец, его голос был полон тревоги.

– Это подготовка, – произнёс Демьян.

– К чему ты готовишься? – спросил незнакомец.

– К вмешательству, – ответил Демьян.

– Вмешательство – это когда ты режешь печень, а не… – он подошёл ближе, заглянув в ящик, полный скальпелей. – …не таскаешь ржавые железки из шкафа.

– Я не собираюсь резать печень, – сказал Демьян.

– А что? Людей? – спросил незнакомец, его голос дрогнул.

– Нет. Я собираюсь вскрыть структуру. Систему. Всё, что гниёт, – ответил Демьян.

– Господи, ты слышишь, как это звучит? – воскликнул незнакомец.

– Я слышу, – сказал Демьян.

Он достал скальпель из огня и положил его на ржавый поднос. Лезвие дымилось. Демьян взял следующий инструмент – иглу шприца, выгнутую, почерневшую.

– Когда я учился, нас учили держать руки вот так, – он прижал локти к бокам, зажал инструмент двумя пальцами. – Чтобы не дрожали. Даже если тебя тошнит. Даже если пациент умирает.

– Кого ты теперь собираешься лечить? – спросил незнакомец.

– Никого, – ответил Демьян.

– Тогда зачем ты стерилизуешь инструменты? – спросил незнакомец, его тон стал настойчивым.

– Скальпель не судит пациента, – тихо сказал Демьян. – Он просто режет. Делает разрез. Обеспечивает доступ. Экспозицию. Если нужно – ампутацию.

– Демьян… ты не режешь бумагу, ты собираешься резать кого-то, верно? Это уже не метафора? – спросил незнакомец, его голос был полон страха.

– Не перебивай, – отрезал Демьян.

Он опустил ещё одну иглу в пламя.

– Они не поймут слов. Они – как ткани, где всё спаялось рубцом. Никакая терапия уже не поможет. Только рассечение, – сказал он.

– Кого ты выберешь первым? – голос незнакомца дрогнул. – Нет, я не хочу знать.

– Волков. Он будет первым. Его можно аккуратно. Он логичен. Ему понравится чистота работы, – ответил Демьян.

– Проклятье, ты сошёл с ума, – воскликнул незнакомец.

– Петров – второй. Сложнее. Он избегает боли, он слаб. Нужно действовать быстро, – продолжил Демьян.

– Стоп. Хватит. Я ухожу, – сказал незнакомец.

– Уходи. Но ты знал. Ты слышал, – ответил Демьян.

– Я никому ничего не скажу. Я тебя вообще не видел, – произнёс незнакомец.

– Это не важно. Я не скрываюсь, – сказал Демьян.

– Ты не выйдешь. За периметром – солдаты. Патрули. Вышки, – сказал незнакомец.

– Они будут мертвы. Или их посты опустеют, – ответил Демьян.

Он взял щипцы и достал пинцет из огня. На металле виднелись пузыри. Демьян провёл по ним тряпкой. Металл засиял.

– Красиво, – произнёс он.

– Ты больной, – выдохнул незнакомец. – Ты думаешь, что ты хирург, а ты маньяк.

– Маньяк режет без системы. Я – системный, – ответил Демьян.

Он сложил все инструменты на поднос – пинцеты, щипцы, три скальпеля, иглы. Всё промаркировал мелом на деревянной доске, найденной в шкафу: V – Волков, P – Петров, А – Анна.

– А если тебя схватят? – спросил незнакомец.

– Значит, я был неправ, – ответил Демьян.

– И что тогда? – спросил незнакомец.

– Тогда они заслужили выжить, – сказал Демьян.

– Это не логика. Это паранойя, – произнёс незнакомец.

– Нет. Это хирургия, – ответил Демьян.

Он взял поднос и вышел в центр комнаты.

Положил его на покосившийся операционный стол.

– Всё готово, – сказал он.

– К чему? Ты один, – произнёс незнакомец.

– Я не один. У меня есть протокол, – ответил Демьян.

Он кивнул на журнал, лежавший рядом, раскрытый.

– Первая стадия завершена. Инструменты очищены, – сказал он.

– Демьян, очнись, – воскликнул незнакомец.

– Вторая стадия – вход. Третья – изоляция. Четвёртая – рассечение. Пятая – извлечение. Шестая – санация, – продолжил Демьян.

– Это не операция, – сказал незнакомец.

– Это именно операция. Просто другого масштаба, – ответил Демьян.

Он взял скальпель.

– Начинаем, – произнёс он.

Огонь в бочке за его спиной плеснул жаром по стене, отбрасывая на потолок дрожащую тень его руки с лезвием.

Металл на подносе остыл, но всё ещё пах железом и пеплом. Скальпели, иглы, пинцеты лежали в строгом порядке – три ряда, по семь предметов в каждом. Лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитое окно, зацепил лезвие, и оно коротко блеснуло, словно глаз.

Демьян сидел у стола, наклонившись. Его пальцы, завёрнутые в бинты, дрожали не от слабости, а от напряжения. Он заново перечитывал журнал, делая пометки. Страницы трещали. Где-то вдали снова что-то скрипнуло. Он не обернулся.

– Этап первый завершён. Подготовка инструментов. Стерилизация завершена. Подтверждено, – проговорил он шёпотом.

Он поставил галочку. Напротив написал: «Чистые инструменты – ключ к контролю. Случайных разрезов быть не должно».

– Второй этап. Идентификация целей, – продолжил он.

Он начал писать:

Волков Характеристика: организатор, системный, мыслит схемами. Слабость: уверен в собственной неприкосновенности. Не ожидает атаки изнутри. Метод: дезориентация, нарушение ритма, психологический надлом перед физическим устранением. Инструмент: пинцет и шприц с препаратом (старый морфин из шкафчика). Мягкое, управляемое воздействие. Без следов.

Он откинулся назад. Долго не дышал.

– Слишком легко. Но первый должен быть чистым, – произнёс он.

– Ты всё ещё пишешь это? – раздался голос за дверью. – Ты не отошёл ни на секунду.

– Не мешай, – ответил Демьян.

– Это не список – это манифест. Ты… ты превращаешь себя в какого-то судью, – сказал незнакомец.

– Я не судья. Я – последствия, – произнёс Демьян.

– А я кто? Свидетель? Очередной труп? – спросил незнакомец, его голос был полон страха.

– Ты – статист. Пока, – ответил Демьян.

– Пока?! – воскликнул незнакомец.

– Не кричи. Хочешь уйти – уходи. Хочешь остаться – молчи, – сказал Демьян.

Наступила тишина. Затем послышался шорох. Кто-то отошёл в сторону.

– Продолжим, – произнёс Демьян.

Петров Характеристика: завистливый, мелочный, присваивает чужое. Слабость: страх разоблачения, боится выглядеть глупо, боится потерять статус. Метод: инсценировка, подбрасывание «доказательств», вызов паранойи. Инструмент: скальпель. Без контакта. Запугивание. Затем – точечное вмешательство.

Он стучал ручкой по столу.

– Как при вскрытии абсцесса. Прокалываешь неглубоко. Только чтобы вытекло, – сказал он.

– Ты говоришь как патологоанатом, а не как врач, – произнёс незнакомец.

– Потому что я теперь патологоанатом общества, – ответил Демьян.

Анна Характеристика: близкий человек. Знал лично. Считалась союзником. Слабость: чувство вины, семья как щит, молчит не из верности, а из страха. Метод: информация, конфронтация, не физическое, а моральное обнажение. Инструмент: голос, тетрадь, то, что она не сможет опровергнуть.

Он не написал здесь ни одного инструмента. Просто поставил прочерк. Замер.

– Не все заслуживают стали. Некоторые – слов. Они режут хуже, – сказал он.

Геннадий Характеристика: шёпот за дверью, донос. Слабость: трусость, ожидает наказания даже без причины. Метод: медленное давление, изоляция, намёки, подделки. Инструмент: игла. Медленно. Без шансов на сопротивление.

Он выдохнул. Лоб был мокрым.

– Дальше, – произнёс он.

Лейтенант Характеристика: исполнитель, смотрел в пол. Слабость: конфликт между долгом и страхом, не уверен в себе. Метод: имитация вызова, угроза от своих. Инструмент: скальпель. Один короткий удар. Не больно. Недолго. Он не поймёт.Политрук Характеристика: идеолог, часть системы. Слабость: абсолютная вера, не думает – повторяет. Метод: дискредитация, запись, подделка лозунгов. Инструмент: ножницы. Символично. Отрезать.

– Дальше. Сложнее, – сказал он.

Михаил Характеристика: из будущего, лаборатория, предательство через молчание. Слабость: амбиции, жажда признания. Метод: фальшивый результат, провокация. Инструмент: старый скальпель. Тот, что остался после первой лаборатории. Он его узнает.

Он записал это медленно, печатными буквами.

Дед Характеристика: идеологическое заражение, не прямой враг, наследие. Слабость: вера в систему как в бога. Метод: разрыв, публичное обличение. Инструмент: слово, бумага, подпись. Его собственная.

Он закрыл журнал.

– Всё. Протокол составлен. Цепь готова, – произнёс он.

– Ты реально… ты всё это… ты же не сделаешь? – голос в углу стал тише. – Скажи, ты просто выписываешь. Как психотерапия, да? Просто пишешь. Не пойдёшь же по этому списку?

– Я уже пошёл, – ответил Демьян.

– Это болезнь. Это шизофрения, – воскликнул незнакомец.

– Нет. Это чистка, – сказал Демьян.

Он встал, подошёл к подносу и взял скальпель. Проверил его остроту.

– Этика – это болезнь. Её придумали, чтобы сдерживать. Чтобы врач спасал даже тех, кто убивал, – произнёс он.

– Демьян, не надо… – сказал незнакомец.

– А я – не врач. Не больше. Я – лезвие, – ответил Демьян.

Он повернулся к зеркалу.

– Первая операция начинается сегодня, – сказал он.

Пыль осела. Угли в бочке едва тлели. Лезвия на столе остыли, но блестели чисто, словно только что вышли из упаковки. Демьян стоял у зеркала, держа скальпель в руке. Свет рассвета пробивался сквозь мутные щели в стекле – бледный, серый, как ткань, вываренная в химикатах.

Он смотрел на своё отражение.

– Ну? – произнёс он хрипло. – Познакомимся?

Отражение дрогнуло, но не из-за движения. Трещины на зеркале искажали черты: одна линия прошла по лбу, другая прорезала левый глаз, третья пересекла рот, словно зашив его. Демьян чуть склонился вперёд.

– Ты не врач, – сказал он, ткнув пальцем в стекло. – У врача есть пациенты. У тебя – список.

Наступила пауза. Скальпель слегка качнулся.

– Врач лечит. А ты – чистишь. Вскрываешь, – продолжил он.

– Ты – инструмент. Не человек, – произнёс он.

– Да? А они были людьми, когда подписывали приказы? Когда смотрели, как меня выносят? Когда Анна… – он резко сжал пальцы, костяшки побелели. – Когда она просто отвела глаза?

Он ударил пальцем по стеклу. Трещина прошла дальше. Раздался мелкий щелчок, словно кость сломалась внутри пальца.

– Слышал? Это ты. Ты и есть остаток. Не надежда. Не мораль. Просто – кость, – сказал он.

Он выдохнул, и пар осел на стекле, запотев в центре.

– Я не буду отрицать. Всё, что было, умерло, – произнёс он.

Он поднял скальпель, поднёс его к себе, к отражению. Лезвие искажалось в стекле, словно это был не инструмент, а зуб – колющий, нечеловеческий.

– Не навреди… – выдохнул он. – Эта формула была вирусом. Её вшивали в нас, чтобы мы не могли отвечать. Чтобы не могли бить. Чтобы ждали. Терпели. Думали.

Он провёл лезвием по зеркалу. Раздался тонкий писк. Ещё одна трещина прошла через переносицу.

– Но я больше не врач, – сказал он.

– Я – скальпель, – произнёс он.

Он шагнул ближе, его лицо оказалось вплотную к стеклу.

– Волков, – начал он.

– Ты думал, я умру в камере? Ты записывал, как меня били? Смеялся, когда я кашлял кровью? А теперь ты не знаешь, где я. Правильно. Потому что меня уже нет, – сказал он.

– Петров. Ты брал чужое и говорил: «Мы же коллеги, мы же команда». Команда не вонзает нож в спину. Но я покажу тебе, как это ощущается, – продолжил он.

– Анна… ты не враг. Не каратель. Ты просто слабость. И это хуже. Слабость – как трещина. Она всегда ломается первой, – сказал он.

Он провёл пальцем по стеклу. Остатки крови от обожжённых суставов оставили след.

– Михаил. Ты был со мной. Знал. Молчал. Как архив, – произнёс он.

– Геннадий. Голос за спиной. Подписавший бумагу. Только шёпотом. Всегда шёпотом. А теперь будет тихо, когда я встану над тобой, – сказал он.

– Политрук. Всё по инструкции. Всё по уставу. Без эмоций. Без вины. Я дам тебе устав. Новый. На коже, – продолжил он.

– Лейтенант. Ты отвёл глаза. Всего лишь. Не ударил. Не крикнул. Просто сделал вид, что меня не слышал. Это и есть твой приговор, – сказал он.

– Дед… – произнёс он.

Он замолчал.

– Дед. Это ты научил меня держать руки спокойно. Не дрожать. Не поддаваться эмоциям. «Жертва – не поражение, а путь». Нет. Жертва – это удобство. И я больше не буду ею, – сказал он.

Он резко ударил ладонью по зеркалу. Раздался треск. Большой кусок стекла откололся и упал на пол с глухим звуком. Осталась верхняя половина лица – один глаз, перекошенный трещиной.

– Я даю клятву. Свою, – произнёс он.

Он поднял скальпель обеими руками, как хирурги перед операцией – на уровне лица.

– Клянусь, что не прощу. Что не забуду. Что каждый из них будет обработан, вскрыт, изолирован, – сказал он.

– Мой диагноз – месть, – продолжил он.

– Моя терапия – клинически точна, – добавил он.

– Анестезии не будет, – завершил он.

Он опустил скальпель. Посмотрел на обломок зеркала под ногами.

– Операция начинается, – произнёс он.

Вдали снова залаяла собака. За окнами серело. В этом бледном, тусклом рассвете никто не мог отличить начало дня от конца. Но Демьян уже знал: для него день начался. И он режет.

Глава 18: Первая вспышка

Тусклая лампа под потолком покачивалась на длинном, уже потрескавшемся проводе. Свет от неё был нерешительный — жёлтый, грязноватый, пятнами ложился на стол, покрытый зелёным сукном, которое в нескольких местах истёрлось до древесных волокон. На этой поверхности груда бумаг, кое-где с жирными пятнами, уголки которых поднимались от сырости. В комнате стоял запах дешёвого табака, пота, пыли и старой бумаги, всё это смешивалось, врезалось в нос, будто ты оказался в архиве, где давно не было сквозняка. Кто-то за спиной коротко кашлянул — сдержанно, но резко, воздух вздрогнул.

Он выбрался из тесного подвала, на секунду ослепнув от резкой перемены света. Перед ним раскинулись два барака: один пустой, с покосившейся дверью, другой — плотно заколоченный фанерой, чёрные провалы выбитых окон замазаны грязью. Вдалеке, где-то за пределами видимости, выл сигнал — в этом глухом, металлическом звуке угадывался то ли вой сирены, то ли затяжной лай, но не было ни сил, ни желания разбираться, кто его издаёт.

Дым стелился низко по земле, разрываясь тяжёлыми клочьями — запах палёной древесины, сладковатый, с примесью гари, вползал под одежду. Воздух был влажный, тяжёлый, будто наползла осенняя мгла. Под мышкой он нес тетрадь — перепачканную, по краям обожжённую. В другом кармане, оттягивая ткань, лежали два скальпеля: один острый, блестящий, другой — затупленный, покрытый налётом ржавчины.

Он прислонился к фанере, подглядывая сквозь щель. На улице двое мужчин: один стоял, в зубах папироса, обрывки дыма разлетались ветром. Второй сидел на обшарпанной деревянной ступеньке, ссутулившись, одной рукой сжимал грудь, а другой пытался нащупать что-то в кармане, вполголоса ругаясь, будто спорил сам с собой.

— Эта гарь… Лёгкие сдавило, будто уксусом их залили, — пожаловался сидящий.

— Пей воду, что ты медлишь? Вон, в котелке была, — ответил стоящий.

— Да где она? Я её пролил. Руки дрожат, — возразил первый.

Демьян прижался к стене. «Охрана? Или санитары? Нет, лица незнакомые. Не военные. Может, рабочие?» — подумал он.

— Я говорю, он сбежал, понимаешь? Прямо из архива. Всё горело, а он — как чёрт, в халате, обгоревшем. Я видел, клянусь, — продолжил стоящий.

— Видел ты… У тебя зрение, как у крота после смены, — скептически заметил второй.

— А ты думаешь, если сейчас всех поднимут, тебя это не коснётся? Он же сожжёт и больницу, и управление, и нас заодно, — настаивал первый.

— Зачем ему мы? — удивился сидящий.

— Он ненормальный. Он… Он не отводил глаз, когда его били. Я видел. Сидел с нами, а потом — тишина. А теперь всё горит. Думаешь, совпадение? — спросил первый.

— Думаю, да, — лаконично ответил второй.

Наступила пауза. Демьян медленно выдохнул, шумно, уткнувшись в рукав. Ему казалось, что дым прошёлся по рёбрам, словно наждачной бумагой.

— Его найдут, — произнёс сидящий. — По следам, по журналам. Собаки учуют. Они же не слепые, у него наверняка ожоги. Он далеко не уйдёт.

— А если уйдёт? — с тревогой спросил стоящий.

— Хватит. Пошли в ангар. Если нас проверят и найдут здесь, потом не оправдаемся, — решительно сказал второй.

— Слушай, а если он с ними? С верхами? — предположил первый.

— Ты глупый? Он в халате. Врач. Обычный. Только с мозгами. Таких как раз и боятся. И убивают, — отрезал сидящий.

Демьян прижал голову к стене. «С мозгами? Нет. Уже нет. Я больше не думаю — я режу», — мысленно ответил он.

— А если он не один? — продолжил стоящий.

— Что? — переспросил второй.

— Я говорю, если он не один. Если он заразный. Ну, ты понял. Этот вирус, что в больнице. Там опять десять человек положили. У Любы кровь из носа пошла, я сам видел. У Светки горло обожгло. Это не совпадение, — взволнованно объяснил первый.

— Это точно не он. Но, может, он знает, — задумчиво сказал сидящий.

— Чего знает? — уточнил стоящий.

— Как всё началось, — ответил второй.

— Пусть знает. Мне бы только, чтобы он был не здесь. Не рядом, — с тревогой произнёс первый.

Демьян двинулся вперёд, прижимаясь к шероховатой стене барака, стараясь не выделяться на фоне потрёпанной обшивки. Снег под его ботинками потрескивал с каждым шагом, крошась в ледяную крошку, но вскоре где-то за спиной с надрывом загудел дизельный генератор. Этот низкий, раздражающий гул перебил все остальные звуки — теперь даже его шаги терялись в общем фоне.

Он проскользнул в узкий зазор между бараком и мусорной траншеей, где стены скапливали холод и тень. Здесь, в этом закутке, он наконец позволил себе закашляться. Кашель был коротким, тяжёлым, глухим — он уткнулся лицом в сгиб локтя, чтобы не дать звуку разлететься. Откашлялся, почувствовал металлический привкус на языке, на мгновение зажмурился.

Присел на корточки, опёрся спиной о замёрзшие доски. Вынул из кармана скальпель — тонкий, холодный металл привычно лёг в ладонь. В свете далёкой, дрожащей вспышки — огонь всё ещё вырывался из-под крыши дальнего барака, отражаясь в мокром снегу — он внимательно рассмотрел лезвие. Оно казалось почти новым: только кончик чуть потемнел, металл отбрасывал синий, электрический отблеск, как у лампы в операционной. Демьян провёл пальцем по режущей кромке, оценивая остроту, прислушиваясь к звукам вокруг.

«Они говорят обо мне. Это уже начало. Паника распространится дальше. Один испугается. Второй проболтается. Третий ошибётся. Всё рушится, как стекло», — подумал он.

Где-то неподалёку раздался стук. Кто-то выбил дверь, и тут же послышался хриплый окрик:

— Назад! Всем назад, я сказал!

Раздались крики и топот. Голоса смешались в хаосе.

— Там, он в подвале был! Говорю тебе, я нашёл бинт с его кровью, он ещё мокрый! — прокричал кто-то.

— Ты где лазил, глупец? Тебе же сказали — не трогать, пока группа не осмотрит! — гневно ответил другой.

— Я хотел посмотреть, и что теперь? — оправдывался первый.

— А то, что ты теперь тоже под подозрением. Иди, выверни карманы, быстро! — приказал второй.

— Я не виноват, я просто искал… — жалобно произнёс первый.

Демьян вжался спиной в стену, ещё глубже, до скрипа лопаток — мёрзлая доска будто нарочно царапала плечо сквозь тонкую куртку, но он не сдвинулся ни на миллиметр. Дышал неглубоко, чтобы не выпустить ни облачка пара. Скальпель он аккуратно опустил обратно в карман — движение медленное, выверенное, почти привычное. Слева воздух пах гарью и металлом, справа слышался глухой треск снега.

«Они не знают, кого ищут. Думают — сгорел. Или сбежал в панике, как остальные. Но я уже здесь. Между ними, почти рядом», — мелькнуло у него в голове.

Мысли текли обрывками, как наугад рваные куски старой плёнки.

Он вытащил из‑под мышки потрёпанную тетрадь, осторожно развернул — страницы заскрипели, будто недовольные чужими пальцами. Почерк был мелкий, сухой, ровный — каждая буква прижата к линовке, никаких лишних завитков. На самой верхней строчке жирно было выведено: «Первые».

Он провёл ручкой по имени — Волков. Под ним — дата, время, место, все детали допросов, записанные аккуратно, почти по‑военному. Одна из строк, перечёркнутая размашисто, — «контакт через Михаила» — уже потеряла смысл, теперь это было просто чёрное пятно, затёртое спешкой.

Следом, один за другим, шли фамилии: Петров, Анна. Их он пометил словом «пациенты», подчёркнуто механически, без эмоций. В углу страницы, словно напоминание, выведено: «Операционный стол: улица. Анестезия: не требуется».

В этот момент где-то вдали, на границе мрака, раздался хриплый окрик — будто кто‑то звал, растягивая каждую букву.

— Кто здесь? Эй, стой! На месте!

Прозвучал выстрел. Послышался лай. Кто-то закричал:

— Не стреляй, он свой, свой же!

Снова выстрел. Крик стал глухим, без слов, словно воздух вырвался из лёгких. Демьян поднялся и прислушался. Сзади, в щели барака, снова появились те двое. Один уже дрожал от страха, другой закурил, держа сигарету трясущимися пальцами.

— Это конец… — прошептал первый.

— Надо уходить, — решительно сказал второй.

— Куда? — растерянно спросил первый.

— Хоть в морозильник. Только не здесь. Этот город мёртв. Теперь каждый за себя, — мрачно ответил второй.

Демьян скользнул в узкий переулок, прячась за заваленными досками и бочками, оставшимися от прошлых разгрузок. На миг его силуэт вырезался на фоне стены — резкая, ослепляющая вспышка из глубины архива вырвалась наружу, отбросила световые пятна по мокрому снегу и мгновенно поглотилась темнотой. Никто не повернул головы, никто не окликнул — за гулом тревоги, воя и обрывков криков здесь каждый был занят собой, никто не искал лишние глаза.

Теперь он двигался иначе, почти неощутимо, исчезая в каждом новом пятне тени. Он больше не был просто одним из беглецов, не был частью их слепой, панической массы. Он уже не принадлежал к толпе, не растворялся в чужих лицах. Его шаги были выверены, дыхание — ровным, движения — точными, будто он давно репетировал этот маршрут в своей голове.

Он стал кем‑то большим. Над ними — не в смысле власти, а в смысле ясности. Врач, который не ждёт вызова, а сам выбирает пациентов. Тетрадь плотно прижата к боку — там список, там диагнозы, там детали. В руке привычно замирает скальпель, холодящий ладонь, дающий спокойствие, как оберег.

Город лежал под ним, как тело на операционном столе: разрезанный, скрипящий морозом, наполненный чужими тайнами, упрямо стонущий в темноте. Всё вокруг — улицы, тени, лица, даже завывания сирен — казалось, ждали его движения. И каждый его шаг был точен, выверен и неотвратим.

Глава 19: Месть Волкову

Он вошёл в здание почти неслышно, прикрыв за собой заднюю дверь, которую Волков никогда не удосуживался запереть до конца. Петля тянула за собой глухой скрип, но он утонул в общем хаосе: за стеной трещали языки пламени, по коридору разносились короткие, нервные крики и тяжёлые шаги.

Кабинет оказался тесным, вытянутым, пропахшим старым табаком и бумагой. Лампа под зелёным абажуром мигала, словно подмигивала ему, её жёлтое пятно дрожало на стене, отбрасывая длинные тени на мебель и бумаги. На столе — две папки с раскрытыми делами, обломки карандашей, пепельница, в которой окурки спрессовались в плотную горку, медаль в потрёпанной коробке и тяжёлая кружка, где заварка давно остыла, оставив чёрный налёт на стенках. Рядом в беспорядке черновики — те самые листы, исписанные почерком Волкова, строки допросов, знакомые с первых слов.

Демьян вынул из-под куртки папку. Листы внутри ровные, плотные, пахнут свежей типографской краской. Печати подделаны безупречно — не отличить от настоящих, даже если долго всматриваться в микротекст. Имёна были настоящими: он выписывал их из памяти, сверяя с тем, что успел увидеть в архиве. Коды он воспроизвёл по памяти, формат документа повторял рассекреченные образцы, которые он изучал дома в 2025 году — та же верстка, та же последовательность строк.

Папку он аккуратно положил поверх разложенных документов Волкова. Движение получилось почти медицинским — как если бы он укладывал хирургический инструмент на металлический лоток: ни спешки, ни дрожи.

«Первый пациент готов», — мелькнула мысль, сухая, словно запись в журнале.

Шаги в коридоре резко усилились, отдаваясь металлическим гулом по стенам, ещё до того, как дверь кабинета рывком распахнулась внутрь.

— Семён Аркадьевич! — крикнул кто-то. — Вы здесь?

Волков ворвался в кабинет, запыхавшийся, с красным лицом и кителем, накинутым на плечи. Он раздражённо воскликнул:

— Что за ерунда творится? Кто вообще… Кто снова включил сирену? Я же ясно сказал…

Он остановился. Его взгляд упал на папку.

— Это что такое? — спросил он.

Волков поднёс папку ближе. Лампа мигнула, отражаясь в его глазах.

— Кто это сюда положил? — недоумённо произнёс он.

Сзади хлопнула дверь. В кабинет вошли трое мужчин с автоматами в руках. Один из них сразу шагнул вперёд и сказал:

— Товарищ капитан, пожалуйста, не делайте резких движений.

— Что? — Волков развёл руками. — Вы с ума сошли?

— Поступила информация, — произнёс второй, доставая лист бумаги. — Оперативная. Мы обязаны действовать.

— Какая информация? — возмутился Волков.

Один из вошедших забрал досье прямо из его рук и начал листать страницы.

— Здесь подписи… ваши… и отчёты. Шифры. Каналы, — сообщил он.

— Какие каналы? Вы что, спятили? Это подстава! Я впервые это вижу! Дайте сюда! — Волков рванулся к папке, но ствол автомата упёрся ему в грудь.

— Семён Аркадьевич, — сказал третий, — мы приказываем вам пройти с нами. Без бумаг — там разберутся.

— Там? Где там? В подвале? В том самом, где я… — Волков осёкся. — Вы что, совсем потеряли разум? Я здесь всех держу! Я половину из вас из грязи вытащил! Вы меня знаете!

— На допросе всё объясните, — холодно ответил первый.

— Я ничего объяснять не буду! — Волков выкрикивал слова, захлёбываясь от гнева. — Это ложь, фальшивка, провокация! Кто это сделал? Кто?

— Нашли в вашем кабинете, — сказал первый. — Этого достаточно.

— Этого мало! — Волков ударил кулаком по столу так сильно, что кружка опрокинулась. — Я требую немедленно вызвать начальство! Где Жаров? Где майор?

— Майор занят пожаром, — ответил второй.

— Плевать на пожар! Меня кто-то подставляет! Понимаете? Это враг. Это диверсия. Он… — Волков хватал воздух ртом, словно боялся высказать мысль. — Он сбежал. Тот. Ларин. Это его работа.

— Его? — скептически переспросил подчинённый, подняв бровь. — Он сгорел в подвале.

— Он не сгорел! — Волков сорвался на визг. — Он ушёл! Я видел отпечатки, там был след, бинт и кровь! Он живой! Он мстит! Вы глупые или как?

— Ладно, — сказал старший. — Всё. Хватит. Руки за голову.

— Я капитан! — Волков ударил себя в грудь. — Я ваш командир! Я…

Его перебил удар прикладом. Удар был несильным, но достаточным, чтобы заставить замолчать. Волков рухнул на колено.

— Семён Аркадьевич, не вынуждайте нас снова применять силу, — предупредил старший.

— Вы… вы даже не понимаете, — бормотал Волков, поднимая голову. — Вы думаете, это я? Думаете, я продался? Да пошли вы… Это он… Этот врач… Этот подлец…

Его прижали лицом к столу — жёстко, без слов. Воздух пах горелой бумагой и чьим-то потом. Под пальцами — край стола, липкий от пролитого чая. Кто-то грубо выкрутил руку, запястье хрустнуло, и холодный металл сомкнулся со щелчком. Наручники обожгли кожу, и он рефлекторно дёрнулся, но хватка только усилилась.

Сзади кто-то дышал тяжело, в лицо пахнуло дымом и железом. Один из бойцов держал его за плечо, другой проверял карманы. Бумаги с глухим шорохом упали на пол, тетрадь отлетела к ножке стола. Всё вокруг словно сузилось — зелёный свет лампы, пятно на стене, едкий привкус ржавчины во рту.

Он повернул голову, нащупывая губами воздух, сплюнул кровь на пол и прохрипел:

— Вы пожалеете… Вы все…

Демьян оставался в темноте, прижавшись к стенке старого шкафа, за полкой с папками, откуда не было видно ни одной полоски света. Он видел, как на полу мелькали тени — сапоги, штанины, тусклый блеск наручников на чужих запястьях. Всё происходило медленно, будто в вязком сне: грохот мебели, короткие команды, крики и металлический лязг засовов. Каждый звук впивался под кожу, но он не шевелился.

Когда шаги стихли, коридор погрузился в неровную тишину, заполненную только эхом далёких голосов. Демьян выскользнул из укрытия — спокойно, почти буднично, ни малейшей суеты в движениях. Его рука привычно подняла опрокинутую кружку Волкова, которую кто-то задел в суматохе. Он поставил её на прежнее место, повернув ручкой вперёд, как было всегда, чтобы никто не заметил перемен. Бумаги поправил на столе, выровнял черновики, прикрыл одну из папок. Всё должно было остаться, как раньше — ни одного лишнего штриха.

Он вышел в коридор, тихо, не задевая стены, не оставляя следов в грязи на плитке. Знал дорогу наизусть.

Клетка — всё та же, железная, с облупленной краской и глубокими царапинами на прутьях, как после десятков прежних попыток выбраться. В этой самой клетке он сам стоял месяц назад, помнил на ощупь шершавый бетон, помнил ржавчину и запах сырости.

Волкова втолкнули внутрь — грубо, пинком под колено, как мешок с тряпьём. Он упал на деревянную лавку, тяжело дыша, пытаясь не показывать боль. За спиной с лязгом захлопнулась дверь, задвинулась щеколда, и весь коридор вновь наполнился давящей, почти физической тишиной.

— Посидите, Семён Аркадьевич. Вас вызовут, — сказал один из конвоиров.

— Да-да, конечно. Вызовут… — Волков рухнул на лавку, дрожа от злости. — Безмозглые глупцы…

Когда шаги конвоиров окончательно растворились за поворотом, тишина легла на коридор, как пыль после взрыва. Волков замолк — будто звук его собственного голоса мог теперь выдать кому-то лишнее.

Он сидел, согнувшись, локти упёрты в колени, голова опущена. Только дыхание выдавало, что он ещё держится. Оно шло рывками, неровно, будто лёгкие не слушались. Каждый вдох был похож на судорожный всхлип, каждый выдох — на глухое шипение. Воздух в камере был спертым, влажным, пах металлом и потом, и с каждым вздохом становился тяжелее.

Волков поднял голову, посмотрел на решётку — взгляд метался, блуждал, словно он искал глазами выход там, где его не могло быть. На губах застыл привкус крови, пот стекал по шее под ворот рубахи. Его пальцы дёрнулись, цепляясь за край лавки, и тут же ослабли.

Где‑то в глубине коридора что‑то глухо стукнуло — может, упал ключ, может, закрыли другую камеру. Волков вздрогнул, задержал дыхание, но потом снова задышал — коротко, хрипло, как человек, который пытается не закричать.

— Интересно, — произнёс Демьян, выходя из тени. — Звучит так, будто вы меня вспомнили.

Волков вздрогнул. Его голова дёрнулась, он всмотрелся в темноту и пробормотал:

— Ты… Ты что… Ты…

— Да. Это я, — подтвердил Демьян. — Не сгорел. Извините, разочаровал.

— Как ты… Как ты сюда попал? Кто… — Волков запинался.

— Интересно, — перебил Демьян. — Вы задаёте те же вопросы, что задавали мне тогда. Прямо симметрия.

— Что за бред… — Волков вцепился пальцами в решётку. — Это ты? Это ты сделал? Ты подбросил эти бумаги?

— А вы хотели, чтобы я молчал? — Демьян склонился ближе, глядя ему прямо в глаза через прутья. — Вы же сами сказали: «Молчание — твоя единственная защита». Я запомнил.

— Ларин… Ты не понимаешь, что натворил. Тебя же… Тебя просто пристрелят, как собаку, когда найдут, — сказал Волков.

— А вас? — спокойно спросил Демьян. — Вас тоже найдут? Или спустят вниз без протокола? Это ведь ваши методы. Вы знаете схему лучше меня.

— Я… Не… — Волков мотнул головой. — Я не предавал. Никого. Никаких связей. Ничего. Это подстава. Это фальшивка. Ты… Ты же врач. Ты не можешь…

— Я хирург, — тихо, почти шёпотом произнёс Демьян. — А вы — опухоль.

— Ты… Тебя травма подкосила, да? Ты больной, ты… — Волков пытался найти слова.

— Возможно. Но вы — первый, — ответил Демьян.

— Первый… Кого? — Волков сглотнул, его голос дрожал.

— Пациент, — пояснил Демьян.

Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. За спиной раздался крик:

— Ларин! Вернись! Ларин, подлец! Ты… Ты ещё… Ты не понимаешь…

Голос Волкова сорвался.

— Я невиновен! Это ты виноват! Ты всё начал! — кричал он.

Демьян закрыл дверь камеры. И тихо сказал, так, чтобы слышал только он сам:

— Я только продолжаю.

Глава 20: Месть Петрову

Мигающий свет затрещал в проводах, лампа под потолком на мгновение погасла, но тут же вспыхнула снова, отбросив резкий белёсый блик на грязный стол, заваленный ампулами.

Демьян стоял, сгорбившись у раковины, укрытый тенью старого шкафа, из которого торчали жёлтые папки с пятнами крови. В руке он держал маленький флакон без маркировки.

«Он не поймёт. Никогда не поймёт. У него нет даже языка, чтобы это осознать», — подумал он.

Он аккуратно перелил содержимое флакона в одну из ампул с вакциной — ту, на которой дрожащим почерком было написано: «Для замминистра». Капля скользнула по стеклу и упала на пол. Демьян вытер её носком ботинка.

В коридоре раздался чей-то вскрик. Затем послышался хрип, ругательства и звуки шагов.

— Где он? — голос Петрова приближался. — Я сказал, что эту партию нельзя трогать, она предназначена для Москвы, она…

Петров влетел в лабораторию в белом халате, испачканном кровью. На шее висел стетоскоп, а на руке поблёскивали часы с треснувшим стеклом.

— Чёрт… — он заметил Демьяна и замер. — Что ты здесь делаешь? Кто тебя сюда пустил?

— Дверь была открыта, — ответил Демьян, не оборачиваясь. — Я думал, ты следишь за порядком, а здесь царит хаос.

— Хаос? Ты знаешь, что я два часа делал интубацию при свете фонаря, пока они кричали, что у нас всё под контролем? У нас, представь, всё под контролем! — возмутился Петров.

— А вакцину ты тестировал перед введением? Или сразу отправил наверх, авансом, чтобы потом включить в свою статью? — спросил Демьян.

— Ты что, совсем потерял разум? — вспыхнул Петров.

— Я спрашиваю, Петров, ты хотя бы проводил анализ? Или твоя вакцина, как твои идеи, — ворованная, но красиво поданная? — продолжил Демьян.

— Слушай, ты… Ты уже никто! Тебя даже в отчётах нет! Кто ты вообще такой? Призрак? — прокричал Петров.

— Ну и хорошо. Призраки проходят сквозь стены. И в ампулы, — спокойно ответил Демьян.

Петров замер, уставившись на руки Демьяна.

— Ты… Ты трогал ампулы? Ты их трогал? — его голос дрожал.

— А тебе не всё равно? Ты ведь всё равно подпишешь. Ты всегда подписываешь, — заметил Демьян.

— Ты подменил? — Петров побледнел.

— Поздно. Уже ввели. Он в палате. Я слышал, как он задыхался. Наверное, аллергия. Такое бывает, — сказал Демьян.

— Ты ненормальный… Ты хочешь нас всех уничтожить? Он же не просто из Москвы, он из Министерства! — в панике воскликнул Петров.

— Отлично. Чем громче, тем лучше. Ты же мечтал о славе. Вот и получишь, — ответил Демьян.

— Это ты! Это ты всё подстроил! Это ты… — Петров задыхался от гнева.

— Да. Я. Я подменил. Потому что ты забрал моё. Забрал и превратил в ширпотреб. Продал. Обрёк людей, — холодно сказал Демьян.

— Я спасал! Я оптимизировал! Ты сидел со своими безумными формулами и пугал всех! У тебя разум помутился! — кричал Петров.

— У меня? Помутился? Это не я придумал «Чистую зону», где солдаты умирали без лечения ради твоей статистики. Это ты, — возразил Демьян.

— Они… Они согласились. Мы не знали, что будет так… — оправдывался Петров.

— Не знали? А ты предупреждал? Хоть раз? Или просто молчал, потому что так было удобнее? — спросил Демьян.

— Не тебе решать, что было правильно. Это не твоё дело! — огрызнулся Петров.

— А теперь будет моё, — отрезал Демьян.

Петров схватился за край стола, его глаза бешено метались по ампулам. Он дышал с трудом, словно сам был на грани обморока.

— Я… Я скажу, что это ты… — пробормотал он.

— Кто тебе поверит? Я мертвец. Меня нет, — ответил Демьян.

— Я докажу. У нас есть камеры, — настаивал Петров.

— Они не работают. Весь этаж — перегрузка. Ты же сэкономил на генераторах, помнишь? — напомнил Демьян.

Петров отшатнулся. За дверью снова раздались крики. Кто-то орал — коротко и резко. Где-то громыхнуло, словно взорвался баллон.

— Ты… Ты меня уничтожил… — прошептал Петров.

— Нет. Я просто дал тебе точку отсчёта. Теперь ты знаешь, каково это, когда у тебя отбирают, — сказал Демьян.

Он медленно подошёл к Петрову и посмотрел ему прямо в лицо.

— Не бойся. Это ещё не конец. Это только ты. А список длинный, — добавил он.

Петров хотел что-то сказать, но замер, словно язык стал ватным.

— Я… Я… — выдавил он.

— Попробуй оправдаться. Вслух, — предложил Демьян.

— Это была… Это была не моя идея. Мне сказали. Наверху, — начал Петров.

— Всегда кто-то наверху, да? Никогда не ты, — с сарказмом заметил Демьян.

— Я делал, что мог… — оправдывался Петров.

— Нет. Ты делал, что выгодно. В этом и есть разница, — отрезал Демьян.

За дверью громыхнуло сильнее. Затрещал пластик. Свет мигнул снова.

— Ну что, доктор Петров. Добро пожаловать в зону поражения, — произнёс Демьян.

— Уберите его от окна, быстро! — раздался голос снаружи.

Голоса стали резче. В палату ворвались двое в масках. Один держал противошоковый кейс, другой кричал что-то в рацию. Чиновник — массивный, потный, с багровым лицом — лежал на кушетке, задыхаясь, его пальцы судорожно царапали воздух.

— Адреналин, срочно! Где врач? Кто вводил? Где Петров? — прокричал врач с кейсом.

Демьян отступил в тень, стоя за перегородкой между лабораторией и палатой. Петров, бледный как полотно, бросился вперёд.

— Я… Я здесь! Это моя партия, я сам проверял состав, я… — начал он.

— Что ты ему ввёл? — врач с кейсом схватил его за грудки. — Это не вакцина! У него аллергическая реакция! Анафилаксия! Где состав?

— Я… Я не понимаю… Это та партия, я ничего не менял! Всё было по протоколу! — оправдывался Петров.

— Ты лжёшь. Он мог умереть, — гневно сказал врач.

— Я… Я сам… — запинался Петров.

— Кто подписал журнал? — спросил врач.

— Я… — признался Петров.

Врач с кейсом отпустил его. Петров отшатнулся, ударившись спиной о край кушетки.

— Тогда готовься. Москва не простит. Это покушение, — сказал врач.

— Нет! Послушайте! Это кто-то… Это саботаж! Это не я! Я отвечаю за вакцину, но я не мог… — кричал Петров.

— Ты подписал, ты хранил, ты ввёл. Этого достаточно, — отрезал врач.

— Но я не делал! — настаивал Петров.

— Хочешь сказать, что формулу кто-то подменил у тебя под носом? — скептически спросил врач.

Петров молчал. Его глаза метались. Он искал Демьяна, но тот стоял в тени — тихо, с прямой спиной, почти растворившись в гулкой какофонии мигающих ламп, стонов за стенкой и грохота чьего-то падения в коридоре.

«Смотри на меня. Смотри. Вот твой крах», — подумал Демьян.

Петров наконец увидел его. Их взгляды встретились.

— Это ты… — выдохнул Петров. — Ты…

— Я? — Демьян вышел вперёд, его голос был спокойным. — Ты уверен? Здесь столько народу. Пожар. Паника. Стекло повсюду. Кто угодно мог.

— Это он! Он всё подменил! Он мстил! — крикнул Петров.

— Он кто? Меня здесь нет, — возразил Демьян.

Врач с кейсом повернулся и спросил:

— Кто он, чёрт возьми?

— Это… Это бывший… Его исключили! Он… — начал Петров.

— Значит, опять ты. Значит, твоя лаборатория, твоя вакцина, твоя подпись. Всё, — сказал врач.

— Нет… Нет! Это ловушка! — кричал Петров.

— Послушай, — врач прищурился. — Москва этого не простит. Это не обычный пациент. Это замминистра. Ты понимаешь, что натворил?

— Я… Я не знал, что будет такая реакция! Это не моя вина! — оправдывался Петров.

— Всегда не твоя, — холодно заметил врач.

Демьян стоял рядом с кушеткой. Его голос стал тише:

— А формулу ты украл у меня. Помнишь? С карантинной модели. С теми самыми цифрами, которые ты высмеял.

— Ты… Ты бредишь… — пробормотал Петров.

— Тогда почему ты их вставил в свою статью? — спросил Демьян.

— Это… Был общий проект… — начал Петров.

— Не был. Я писал его ночью. Один. Ты сдал черновик. Под своей фамилией, — сказал Демьян.

— Я… Я просто редактировал… — оправдывался Петров.

— Как ты редактировал «Чистую зону»? Подчищая следы. Подставляя добровольцев, — продолжал Демьян.

— Это было одобрено сверху! Я не… — кричал Петров.

— А теперь сверху тебя и уничтожат, — заключил Демьян.

В палате наступила тишина. Только за дверью продолжали звучать крики. Чиновник на кушетке зашевелился и закашлялся. Ему ввели адреналин. Он выжил.

— Всё. Ты сломан, — сказал Демьян, не повышая голоса. — Ты не умрёшь. Ты просто больше не нужен.

— Ты… Ты изуродовал всё. Из-за мести, — пробормотал Петров.

— Нет. Я восстановил симметрию, — возразил Демьян.

— Ты больной, — сказал Петров.

— А ты глупый. И теперь — без должности. Без имени. Без титула, — ответил Демьян.

Петров отвернулся. Он сел на край стола, его руки дрожали.

— Я скажу, что это ты… — прошептал он.

— Говори. Только сначала найди того, кто поверит, — сказал Демьян.

Он развернулся и ушёл, его шаги были мягкими и аккуратными. За спиной остался лишь сбивчивый голос Петрова:

— Он… Он всё подстроил… Вы не понимаете… Это ловушка… Он знает, как всё рухнет… Он…

Но никто уже не слушал.

В коридоре пахло гарью и медикаментами. Демьян остановился у двери и взглянул на красную лампу над реанимацией. Она мигала так же, как тогда, когда он впервые понял, как легко рушится система.

Глава 21: Ошибка офицера

Демьян стоял, прислонившись к холодной стене барака, его дыхание было хриплым и тяжёлым, словно в лёгких оседала гарь от сгоревшего вместе с архивом. Губы потрескались от мороза и дыма, ладони дрожали, ожоги саднили под рваным бинтом, но тетрадь в кармане он всё ещё ощущал, как пульс.

В переулке сквозняк нёс запах угля и гари, над колючей проволокой клубился оранжевый свет, отражавший рушащуюся где-то крышу. Вдалеке завыли собаки.

Кто-то бежал. Шаги звучали глухо, затем послышался звук скольжения, и кто-то громко выругался:

— Чёрт…

Из-за угла показался человек в шинели, запыхавшийся, с автоматом в руках. Его лицо пересекал след копоти, на поясе болталась граната. Он остановился и внимательно всмотрелся.

— Ларин? Это ты? — спросил он.

Демьян не ответил.

— Господи, ты живой… — мужчина подошёл ближе, вглядываясь. — Я думал, ты сгорел вместе с архивом. Там же крышу прорвало.

— Пока нет, — ответил Демьян.

— Слушай, Волкова увезли. Прямо под руки. И Петрова — лицом в койку, при всех. Кричал, что его подставили. Это ты? — спросил мужчина.

— А ты как думаешь? — отозвался Демьян.

— Ты… Ты ненормальный. Ты правда всё это устроил? — удивился мужчина.

— Не всё. Только начал, — сказал Демьян.

Мужчина нервно оглянулся. Вдали блеснули фонари патрульных. Он понизил голос и продолжил:

— Слушай, я не буду тебя искать. Я не знаю, где ты. Не знаю, кого ты. Мне это не нужно.

— Поздно, — Демьян кашлянул, сплюнул на землю тёмную слюну. — Тебе давно следовало говорить «не нужно». Когда подписывали архивы. Когда шли приказы «зачистить». Когда я предупреждал, что эта система всех уничтожит.

— Ты сам был частью этой системы. Ты же тогда вытащил того московского офицера, помнишь? Он валялся под шконкой. Ты ему чуть ли не кровь переливал, сам собирал реактив на коленке. Я это видел, — напомнил мужчина.

— Видел, но молчал, — сказал Демьян.

— А что я мог сделать? Был приказ. Волков сказал: вытащи — будет зачёт. И ты сделал. Я думал, ты ради себя. Ради выживания, — оправдывался мужчина.

— Я тогда думал, что спасаю человека. Что если помогу, хоть что-то изменится, — ответил Демьян.

— И что, ничего не изменилось? Он же потом тебя вытаскивал. С Москвы письмо пришло, — заметил мужчина.

— Он вытащил меня, чтобы сломать. Чтобы поставить на место. Чтобы всё, что я знал, работало на них. Он приказал сдать формулы. Он одобрил «Чистую зону». Он прикрыл Волкова, — сказал Демьян.

— Ты думаешь, если бы он тогда умер, всё было бы иначе? — спросил мужчина.

— Я знаю, — ответил Демьян.

— Знаешь или надеешься? — уточнил мужчина.

Демьян шагнул ближе и сказал:

— Я спас его. Он стал символом силы этой системы. Её голосом. Он сидел за столом, когда меня пытали. Он кивал. Он смотрел мне в глаза. И молчал.

— Он же не сам… — начал мужчина.

— Не сам? А кто? Архив сгорел — не сам. Волков пал — не сам. Петров вылетел — не сам. Ты тоже не сам? Всё само? — с сарказмом спросил Демьян.

— Мы просто выполняли приказы… — пробормотал мужчина.

— Ну вот и выполняй дальше. Только знай: теперь их меньше. И каждый шаг — через страх. Через хаос. Через то, что я запустил, — сказал Демьян.

Мужчина нервно засмеялся и произнёс:

— Да кому ты нужен? Ты думаешь, что один всё устроил? Без тебя они всё равно бы…

— Может. Но не так быстро. И не так громко, — ответил Демьян.

— И что дальше? Ты всех уничтожишь? Подкинешь ещё реактивов? Подменишь вакцины? И что потом? Их же тысячи, — сказал мужчина.

— Мне не нужны тысячи. Мне нужно, чтобы система гнила изнутри. Как у вас — в отчётах, бумагах, приказах. Чтобы они боялись ввести ампулу. Чтобы каждый знал: кто-то может быть Демьяном, — объяснил Демьян.

Мужчина сглотнул и сказал:

— Слушай… Может, ты и прав. Может, я тогда ошибся. Когда молчал. Когда по тебе прошлись, а я не вмешался.

— Уже поздно, — отрезал Демьян.

— Ты… Куда теперь? — спросил мужчина.

— Туда, где ещё не сожгли досье, — ответил Демьян.

— Там холодно. Там… — начал мужчина.

— Здесь хуже, — перебил Демьян.

Фонари патрульных приближались. Мужчина шагнул в сторону, открывая проход в переулок, и сказал:

— Там есть проход. Через забор. Лестница под трубой. Я раньше так выходил, когда напивался.

— Спасибо, — ответил Демьян.

— Не за что. Это тебе, — мужчина достал из кармана флягу. — Там спирт. Остался от лазарета.

Демьян взял флягу и сказал:

— Ты говорил, что не знаешь, кто я. Теперь знаешь.

— Да… Теперь знаю. И не знаю, что с этим делать, — признался мужчина.

— Живи. Пока позволяют, — ответил Демьян.

Он исчез в дыму. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными. Переулок снова затих, только ветер шуршал бумагами и поскрипывал проволокой.

Мужчина остался стоять. Затем он тихо произнёс в пустоту:

— Прости. За ту ерунду в подвале. Тогда я думал, что тебя всё равно спишут.

Ответа не последовало. Только гул сирен становился всё ближе.

Глава 22: Распад

Городок источал запах гниения.

Гарь от тлеющего административного здания резала лёгкие, словно внутри устроили курильню с палёным порохом, дезинфицирующим раствором и сырой бумагой. Асфальт покрывали трещины, между которыми торчал снег, усеянный обугленными клочьями — оборванными отчётами, страницами с грифами секретности, карточками пациентов, свёрнутыми в комки, словно салфетки после операции. В переулках жались тени. Кто-то бежал. Кто-то кричал. Кто-то звал врача. Никто не отвечал.

— Я же предупреждал, — прохрипел кто-то за спиной, голос был сиплым и простуженным. — Предупреждал, что нельзя запускать без второй серии испытаний. А Петров что сделал? Всё утвердил.

— А теперь кто виноват? Я? Я всего лишь лаборант, ты забыл? — ответил другой голос, молодой, срывающийся, полный страха. — Он сам поставил подпись. Я даже не знал, что это пробная партия.

— А ты не видел, как они сворачиваются? Видел же! Один за другим! Вены разрываются в клочья, глаза превращаются в лужу, желудки становятся как мокрая бумага. Что ты теперь оправдываешься? — возмутился первый.

— А что я мог сделать? Ты видел, куда делись пропавшие карточки с вакцинами. Я писал по памяти, а меня потом… — оправдывался второй.

Демьян прошёл мимо, не оглядываясь. В кармане лежали холодные инструменты. Они были сухими, без крови. Пока.

Сторожевые вышки мигали прожекторами. Луч света скользнул рядом, коснулся ботинка и ушёл в сторону. Внутри Демьяна всё было как в лаборатории — пусто, сухо, стерильно. Только в голове гудело:

«Анна. Геннадий. Лейтенант. Политрук. Михаил. Один за другим. Они подобны бактериям. Переносчикам. Всё началось с них. С их молчания. С трусости. С саботажа. С пропаганды. Всё заразно», — думал он.

Он свернул за барак. Дым здесь был гуще. Над ухом гудел генератор. Из открытого окна донёсся крик:

— Я не знаю, куда он пропал! Вчера был здесь, а сегодня нет! Карточка есть, тела нет! — кричал кто-то.

— Проверь журнал, — ответил другой голос.

— В журнале тоже пусто! Будто кто-то вырвал страницы. Или нет… Они вообще не совпадают. Дата стоит четвёртое, а сегодня третье. Что это за шутки? — возмутился первый.

— Замолчи! Здесь больные! У него, может, уши ещё слышат, даже если мозг вытек! — оборвал второй.

Демьян остановился у стены. Внутри здания кто-то блевал. Через трещину в бетонной штукатурке было видно: люди сидели на полу, прямо на кафеле. Один дрожал, другой держал его за лоб. Бинты, пропитанные кровью, напоминали лапшу.

Кто-то прошёл мимо, не заметив Демьяна. Это был старший сержант с фонариком и запотевшими очками.

— Они что, правда с ума сходят? — сказал сержант, обращаясь к кому-то через рацию. — Клянусь, он лежал, я записывал. Ушёл на пять минут, вернулся — койка пуста. Ни белья, ни тела. Ни единого следа.

— Выспись, Коломеец, — ответили в рации.

— Ага, на цинковом гробу в морге высплюсь, — буркнул сержант.

Он пнул дверь подвала и скрылся внутри.

Демьян достал из кармана журнал. Даты в нём были изменены. Вместо печатей стояли треугольники. Раздел «контактные лица» был исписан карандашом — фамилии, группы крови, болезни. Он добавил новую строку: Геннадий. Алкоголизм. Донос. Потенциал манипуляции — высокий.

На противоположной стороне улицы кто-то кричал:

— Эй! Есть кто? У нас ребёнок с температурой! Уже сутки не спадает!

— Закрыто! — рявкнули из больницы.

— Вы же врачи, чёрт возьми! — возмутился голос.

— Мы не боги! — выкрикнули в ответ.

— Тогда хоть посмотрите, он весь в синяках, будто его изнутри бьют! — умолял голос.

Ответа не последовало. Только раздался грохот закрытого окна.

Из подвала вылез парень в белом халате с серым лицом. Его зрачки были словно булавочные головки. Он заметил Демьяна. На секунду воцарилась тишина.

— Вы… Вы не отсюда? — спросил парень.

— А ты? — ответил Демьян.

— Я… Был. Я здесь работал. В препараторской. А потом… Я не знаю, что произошло. Время плывёт. Я всё ещё думаю, что вторник, а они говорят, что пятница, — сказал парень.

— Что с телами? — спросил Демьян.

— Исчезают. Или возвращаются. Но уже не те. У нас был один, с третьего барака. Его сожгли. Я сам видел. А потом его принесли снова. С тем же ожогом. Как копию, — ответил парень.

— Где он? — уточнил Демьян.

— Снова умер, — сказал парень.

— Документы? — спросил Демьян.

— Пропали, — ответил парень.

— Ты пьёшь? — поинтересовался Демьян.

— А как иначе? — парень нервно засмеялся. — Я думал, у меня разум помутился, а теперь все так говорят. Кто-то считает, что время сломалось. Кто-то думает, что вирус в мозг проникает. А я думаю, это месть. Нам всем. За что-то.

— Ты был в архиве? — спросил Демьян.

— Один раз. Искал анкету. Там уже тогда крыша протекала. А теперь от архива вонь по всему городу. Бумага гниёт, как мясо. Кто туда заходил, у тех потом кровь течёт. Из глаз, из ушей, — рассказал парень.

— А Петров? — спросил Демьян.

— Не знаю. Его увезли. Он плевался, кричал, что формула была не той. Что кто-то её подменил. Но кто — он не знает. Или знает, но врёт. Ему сейчас никто не верит, — ответил парень.

— Верят. Просто боятся признать, что верят, — сказал Демьян.

— А вы кто? — парень замолчал, затем продолжил. — Вас нет в списках. Я помню всех, я регистрировал. А вас не было.

Демьян не ответил. Он лишь убрал журнал обратно в карман.

— Подождите… — парень шагнул ближе. — Это вы. Это вы всё начали. Я слышал… Мне говорили…

— Тебе никто ничего не говорил. Ты сам понял, — сказал Демьян.

— Но зачем? Здесь же живые люди! Не только Волков! Здесь дети! — воскликнул парень.

— А они были, когда Волков приказывал закрывать больных в подвалах? Когда Анна подписывала молчание? Когда Геннадий писал доносы за бутылку? — спросил Демьян.

— Но вы… — начал парень.

— Я — скальпель. Это — гной, — отрезал Демьян.

Парень отшатнулся. Запах гари стал сильнее. В небе мигнул прожектор. Со стороны проходной раздался крик:

— Куда он делся? Он только что был здесь! Вы все что, ослепли?

Демьян шагнул в переулок и исчез, словно обрывок бумаги в пламени.

Глава 23: Месть Анне

Тусклая лампа над головой мигнула и на секунду замерла, словно больница затаила дыхание. Затем она вспыхнула снова, но уже слабее, подобно Анне, сидящей на краю койки своего брата. На его шее виднелись пятна сыпи, губы потрескались, глаза были закрыты, а в ноздрях торчали ватки, пропитанные марганцовкой. С каждой минутой он всё больше отдалялся. Рядом валялись мятая простыня и окровавленный бинт — на соседней койке только что умер человек, его тело уже накрыли.

Демьян стоял у стены. Его никто не видел. Лишь силуэт проступал в тени между ржавым столом и опрокинутой ширмой. Он не шевелился.

Анна дышала неровно, стараясь сдержать всхлипы. Затем она подняла голову и произнесла:

— Это ты… — её голос был хриплым, надломленным от бессонных ночей. — Это ты сделал. Из-за тебя его отчислили. Он всего лишь читал. Просто хотел знать. Он…

— Он читал мемуары Гроссмана. Копии машинописи, — ответил Демьян, не двигаясь. — В его комнате нашли ещё «Архипелаг». Машинописную тетрадь с подписями. Хочешь, покажу скан?

Анна резко встала, задела табурет, и тот с грохотом опрокинулся.

— Ты лгал. Ты знал, что это ложь. Ты подставил его. Зачем? Он тебе ничего не сделал! Ничего! — воскликнула она.

— Не он, — сказал Демьян. — Ты.

Её дыхание стало прерывистым.

— Что? — переспросила она.

— Ты молчала, — он наконец вышел из тени. Его лицо было бледным, измождённым, с тёмными кругами под глазами. — Тогда, когда тебя вызвали. Когда они спрашивали, где я бывал, с кем общался, что читал. Ты не защитила меня. Не сказала ни слова. Сидела и смотрела на них, как послушная ученица. Как будто меня уже списали.

— Я боялась, — прошептала Анна. — Я думала, если скажу, его тоже…

— Вот теперь он тоже пострадал, — сказал Демьян.

Он шагнул ближе. Воздух между ними пропитался запахом крови и антисептика.

— Ты не представляешь, каково это — сидеть в камере и слышать, как твою жизнь переписывают. Как её редактируют. И никто, никто даже не возразил, — продолжил он.

Анна отступила, наткнувшись спиной на изголовье койки.

— Я пыталась… Я потом звонила, писала ходатайства… — сказала она.

— Теперь можешь хоть всё на свете сделать, — ответил Демьян. — Где ты была, когда это было нужно? Я гнил заживо, а ты притворялась, что ничего не происходит. Теперь твой брат тоже будет притворяться, что учится заочно. Или вообще не будет учиться. Пиши на стройку.

— Он не выдержит этого. Он не такой, он… — возразила Анна.

— А я выдержал? — спросил Демьян.

Её губы задрожали.

— Он болен. Он лежит. Он бредит. А ты… Ты стоишь и гордишься? — сказала она.

— Я не горжусь, — медленно выдохнул Демьян. — Это просто симметрия. Ты спасала его тогда. Теперь никто никого не спасает.

Анна подошла вплотную и вцепилась в его халат.

— Ты чудовище. Ты больше не человек. Ты мог поговорить. Сказать. Плакать. Сделать что угодно. Но не это, — сказала она.

— Плакать? — он усмехнулся. — А кто бы меня выслушал? Ты? Когда прятала глаза в пол, пока меня били?

Она отпустила его, словно обожглась.

— Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что тебе делают такое. Мне сказали, что ты уехал…

— Уехал. В камеру. Сломал два ребра. Я могу показать их тебе потом. Если захочешь потрогать. Но, думаю, не захочешь, — сказал Демьян.

С койки донёсся слабый стон. Анна резко обернулась.

— Артём… — она наклонилась, поправляя ему подушку и прижимая простыню к его плечам, словно это могло что-то исправить. — Потерпи. Всё будет хорошо. Я…

— Не будет, — сказал Демьян, стоя сзади. — Его уже выгнали. На третьем курсе. С формулировкой «за нарушение дисциплины и распространение антисоветской литературы». У него теперь клеймо. На всю жизнь. В общежитии его вещи собрали. Даже не дали забрать самому. Его больше нет.

Анна закрыла глаза и опустила голову, словно силы покинули её.

— Я всё разрушила, — прошептала она.

— Да, — согласился Демьян.

Он повернулся к двери.

— Ты мог просто уйти, — глухо сказала Анна. — Уехать, исчезнуть, вычеркнуть нас. Но зачем так?

Он не обернулся и ответил:

— Чтобы ты почувствовала. Чтобы в этот раз молчание стоило тебе кого-то. Не мне.

Он ушёл, и дверь осталась качаться на петлях от сквозняка.

Анна стояла, прижавшись лбом к металлической спинке койки. Из коридора снова донёсся чей-то крик. Мигающая лампа дрожала, заливая палату тусклым светом, словно из операционной в аду. Время будто застыло.

На койке её брат тихо стонал. Анна шептала его имя снова и снова, словно могла вернуть прошлое. Но время, как и Демьян, ушло. И назад уже не возвращалось.

Глава 24: Месть Геннадию

Горел архив. Пожар полз по небу, словно язва — рваный, оранжевый, с сажей, которая липла к лицу, к рукам, к самому воздуху. В переулках за рынком пахло гарью, кислым дымом и спиртом. Люди шептались, ругались, плевались, пробегали мимо, кутаясь в пальто. Кто-то нёс мешок картошки, у кого-то дрожали руки — то ли от холода, то ли от ломки.

Демьян стоял под деревянным навесом в углу рынка, у его ног находился ящик. Самогон. В каждой третьей бутылке была капля. Меньше капли. Почти ничего. Но он знал, что этого достаточно.

Рядом торговал сосед — бывший дворник, а теперь «предприниматель». Геннадий. Тот самый. Сухой, с щербатой усмешкой, привыкший говорить вполголоса. Привыкший слушать и доносить. А теперь он стоял с прилавком, бидоном и очередью людей.

— По двадцать семь рублей за литр. Честный. Чистый, как слеза, — объявил Геннадий.

— Вчерашний был мутный, — проворчал кто-то из очереди.

— Вчерашний был не мой, — отрезал Геннадий. — Сегодня всё своё. Проверенное. Без примесей.

— А что с Пахомычем? — спросил другой, помоложе. — Его с утра увезли. Судороги. Орал, как резаный.

— Это не от выпивки. Эпидемия. Всё из-за неё. Нервы, — ответил Геннадий.

— А Илька? Его тоже? — продолжал молодой.

Геннадий дёрнул щекой, но усмешка осталась.

— Пейте меньше. И не суйтесь туда, куда не следует, — сказал он.

Демьян сделал шаг вперёд. Он был в шапке, лицо закопчено — не узнать. Он протянул руку и поставил бутылку на прилавок.

— Это от меня. На пробу. У тебя хороший товар, я с района. Подмешал душистого — для крепости, — сказал он.

Геннадий фыркнул, взял бутылку, повертел в руках и произнёс:

— На доверии?

— А как иначе? — ответил Демьян.

— Стекло чистое. Даже слишком, — пробормотал Геннадий.

— Главное — эффект, — сказал Демьян.

— Пахнет, как аптечный спирт, — заметил Геннадий.

— Почти так и есть, — Демьян чуть усмехнулся. — Только без бумажки.

Геннадий пожал плечами и сунул бутылку в ящик под прилавком.

— Ладно. Посмотрю потом. Сейчас очередь, — сказал он.

Демьян кивнул и ушёл. Не сразу, а медленно. Он прошёл по рынку, мимо керосинок, мимо пустых глаз, мимо шепчущихся людей. Через час раздались первые крики. Один человек упал прямо за прилавком. Второй — рядом с тележкой. Затем толпа начала разбираться.

— Это всё из-за него! — кричал кто-то. — Они у него брали! У него!

Геннадия нашли под навесом. Он уже хрипел, держась за грудь, рядом валялась разбитая бутылка. Его били быстро, в основном ногами, чтобы не запачкать руки. Потом подожгли его огород. Затем ушли.

Он лежал в темноте. Хрипел. Не мог пошевелиться.

Демьян подошёл к нему из тени и присел на корточки.

— Узнаёшь? — спросил он.

Геннадий повернул голову. Его глаза затекли.

— Я… Я… — он закашлялся, слюна с кровью стекала по подбородку. — Я не знал, что это ты…

— А теперь знаешь, — сказал Демьян.

— Это… Ты… Ты подсыпал? — прохрипел Геннадий.

— А ты шептал. На лестнице. Помнишь? — спросил Демьян.

— Я боялся… Ты вёл себя странно, они спрашивали. Я просто… Я не хотел… — оправдывался Геннадий.

— Не хотел чего? — Демьян наклонился ближе. — Чтобы тебя тронули? Чтобы заподозрили? Чтобы спутали с кем-то?

— Они… Они… Я не знал, что тебя заберут, что… — он закашлялся сильнее. — Я думал, просто напугают…

— Напугали. Только не меня, — сказал Демьян.

Он достал из кармана ещё одну бутылку и поставил её рядом, у порога избушки.

— На память, — произнёс он.

— Не надо… — прохрипел Геннадий.

— Ты шептал: «Слишком умный». Это твои слова. Ты. Про меня. Слишком умный доктор. Странно себя ведёт. Не пьёт. Не жалуется. Много пишет. Молчит, когда спрашивают. Ты их натравил, — сказал Демьян.

— Я не думал… Я… Пожалуйста… — умолял Геннадий.

— Вот и не думай больше. Сожгли? Твой огород? Больше не вырастет. Как моя репутация. Как вера, — сказал Демьян.

— Они меня убьют… — прохрипел Геннадий. — Я не могу… Мне больно…

— А мне было не больно? — спросил Демьян.

Он встал.

— Ты слабый, Геннадий. Ты всегда был слабым. А слабость в этой системе — это зараза. Она разрастается. Я просто обработал очаг, — сказал он.

Геннадий попытался дотянуться до бутылки рукой с окровавленными пальцами. Но не смог. Рука дрогнула и упала в грязь.

— Ты… Ты… — прохрипел он.

— Не мучайся, — сказал Демьян. — Это был этиленгликоль. Почти безвкусный. Мягкий. Ты не почувствовал. Но твоя печень уже знает.

— Спаси… — выдавил Геннадий.

— Поздно, — ответил Демьян.

Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь.

Ветер пронёсся по переулку. Где-то на рынке снова закричал человек — голос был молодым, надтреснутым. Затем он замолчал. В небе всё ещё горел архив.

Глава 25: Месть лейтенанту

Платформа была пустынной. Снег скрипел под ногами редких прохожих, ветер нёс сизый дым от пожара, тянувшегося с юга, со стороны административного корпуса. Там всё ещё тлели архивы. Листы бумаги взлетали в небо, словно пепел. На стенах вокзала висели обугленные обрывки объявлений: «Бдительность — дело каждого» и «Враг не дремлет», покосившиеся от сырости. Керосиновая лампа мигала у входа в зал ожидания, отбрасывая на стены бледные, неровные тени, напоминающие кардиограмму.

Младший лейтенант стоял на перроне, прижимая к себе чемодан. Дешёвый, с облезшей ручкой. На его лице не отражалось ничего. Пустота. Лишь губы слегка дрожали. Взгляд был устремлён на рельсы, туда, где скоро должен был появиться грузовой поезд, не для него, но другого не ожидалось.

Сзади послышались шаги. Лейтенант обернулся. К нему приближался высокий мужчина в старом полушубке. Лицо скрывал надвинутый капюшон. Он подошёл медленно. Наступила пауза.

— Давно ждёшь? — спросил мужчина.

Лейтенант не ответил. Затем коротко кивнул.

— А она? — продолжал мужчина.

— Уехала, — глухо произнёс лейтенант. — Ещё утром. Даже не попрощалась.

— Сказала что-нибудь? — спросил мужчина.

— Ничего. Просто собрала вещи, — ответил лейтенант.

— Ну… — мужчина выдохнул. — Значит, не твоя.

— Помолчи, хорошо? — попросил лейтенант.

— Я молчал. Тогда. Помнишь? — сказал мужчина.

Лейтенант обернулся и внимательно вгляделся. Его глаза расширились.

— Ты… — он отступил на шаг. — Ты ведь…

— Ага, — подтвердил мужчина.

— Но тебя… Тебя же увезли. Я думал, ты… — лейтенант запнулся. — Я не знал, что ты вышел.

— Не вышел, — спокойно сказал Демьян. — Меня выбросила эта система.

Наступило молчание. Затем лейтенант шумно выдохнул, откинув голову назад.

— Чего ты хочешь? Устроить сцену? Поздно. Всё и так развалилось, — сказал он.

— Я ничего не устраиваю. Просто хотел посмотреть, — ответил Демьян.

— Посмотреть? — переспросил лейтенант.

— Да. На результат, — пояснил Демьян.

Лейтенант крепче вцепился в ручку чемодана.

— Ты думаешь, я был заодно с ними? — спросил он.

— Я думаю, ты смотрел в стол, когда на него клали поддельные бумаги. И молчал, когда тебя просили подтвердить, — сказал Демьян.

— Я не мог… Это был кабинет Волкова. Там… — лейтенант развёл руками. — Это не место для обсуждений!

— А для чего тогда? Для молчаливого согласия? — спросил Демьян.

— Ты не понимаешь! Там сидел майор. Два понятых. Папка уже была готова. Мне что, кричать, бить по столу? — воскликнул лейтенант.

— Можно было сказать: «Это не его подпись», — ответил Демьян.

— И что бы это изменило? — спросил лейтенант.

— Мне, может, ничего. А тебе бы изменило всё, — сказал Демьян.

Лейтенант отвернулся.

— У меня был приказ. Я должен был молчать, — пробормотал он.

— А теперь молчи дальше, — сказал Демьян.

— Думаешь, это из-за тебя всё? Что я теперь никто? — спросил лейтенант.

— Нет, — Демьян пожал плечами. — Из-за тебя.

— Ты подделал письмо, — обвинил лейтенант.

— А ты не остановил, — ответил Демьян.

— Ты разрушил мою жизнь! — выкрикнул лейтенант.

— А ты смотрел, как рушится моя. Баланс, — сказал Демьян.

— Баланс? Серьёзно? Ты сравниваешь… — лейтенант замахнулся, но опустил руку. — Ты ненормальный.

— Я — продукт системы. Такой, каким вы меня сделали, — ответил Демьян.

— И что, теперь ходишь и мстишь всем, кто рядом стоял? — спросил лейтенант.

— Нет. Только тем, кто отводил взгляд, — сказал Демьян.

— Я не выбирал, понял? — закричал лейтенант. — Мне было двадцать два. Я даже не знал, что делать! Я думал, это ошибка, что всё решится.

— А теперь знаешь, как оно решается, — ответил Демьян.

— Ты подлец, — прошептал лейтенант.

— Зато честный, — сказал Демьян.

Он подошёл ближе и сунул в карман шинели лейтенанта письмо. То самое. Подделанное. С подписями и печатью. Лейтенант дёрнулся, но не вытащил его. Его руки дрожали.

— Зачем ты мне его дал? — спросил он.

— Чтобы ты знал, каково держать ложь в руках, — ответил Демьян.

Из темноты донёсся гудок. Поезд приближался. Медленно. Без остановки. Грузовой. Платформа задрожала. Демьян отступил в тень. Лейтенант остался один.

Снег хрустел под подошвами. Никто не подходил. Никто не ждал.

Демьян смотрел, как лейтенант опускается на лавку. Как он зажимает лицо руками. Как письмо падает на пол. Его не поднимают.

Гудок раздался снова. Громче.

Платформа осталась пустынной.

Глава 26: Месть политруку

Переулок за бараками был узким, словно кишка. Слева возвышалась кирпичная стена с облупившейся краской, справа тянулся забор, увенчанный колючей проволокой. Снег под ногами был чёрным от копоти, местами грязь пробивалась до мёрзлой земли. Издалека тянуло дымом — архив всё ещё тлел. Доносились далёкие крики, вой сирены, собачий лай. И среди всего этого звучало тяжёлое пьяное бормотание.

Политрук сидел у стены, прислонившись спиной к кирпичу. Одна бутылка валялась в снегу, вторая — почти пустая — болталась в его руке. Он то смеялся, то икал, то плевался себе под ноги. Лицо было красным, глаза опухшими.

— Всё разваливается… — пробормотал он, ударяя головой о стену. — Они знали. Кто-то донёс. Предатели. Свои.

Из тени вышел Демьян. Тихо, без звука. Он остановился напротив, в нескольких шагах. Политрук не сразу его заметил.

— Эй, — сказал политрук, прищурившись. — Эй, ты кто такой?

— Не узнал? — спросил Демьян.

Политрук прищурился ещё сильнее, моргнул, затем резко попытался встать. Ноги подкосились, он плюхнулся обратно в снег.

— Ларин? Ты… Тебя же посадили, ты… Ты сидел, — пробормотал он.

— Сидел. Теперь стою, — ответил Демьян.

— Что ты здесь делаешь? — политрук оглянулся, словно ожидая, что кто-то появится из темноты. — Ты не имеешь права… Я офицер… Был…

— Больше не офицер, — сказал Демьян.

Политрук задрожал — то ли от холода, то ли от злости.

— Это ты… Это ты подбросил… — он махнул рукой. — Ту бумагу… Про премии… Про откаты…

— Да, — подтвердил Демьян.

— Подлец, — прохрипел политрук. — За что? Я выполнял приказ! Я верил!

— Ты верил в то, что тебя кормили. Повторял на совещаниях. Кивал, — сказал Демьян.

— Я не знал! Мне дали справку — ты не соответствуешь форме, не сдал устав, ты… Ты вредитель! — воскликнул политрук.

— А ты проверил? — спросил Демьян.

— Откуда мне было знать? — крикнул политрук. — Мне что, бегать по архивам? Я не следователь! Я не обязан всё проверять сам! Я работаю по документам!

— А если документ фальшивый? — спросил Демьян.

Политрук замолчал. Затем вскинулся и прокричал:

— А у тебя, значит, был выбор? Ты что, святой? Думаешь, ты лучше? Ты такой же, как все!

— Нет, — сказал Демьян. — Хуже. Потому что я помню, кто меня сдавал.

— Я не сдавал! — заорал политрук. — Я просто передал наверх! Там решали! Это не я! Меня вообще никто не спрашивал!

— Ты первым написал в протоколе: «Проявляет пассивное недоверие к линии партии», — сказал Демьян.

— Это формулировка! Шаблон! — возразил политрук.

— Шаблон, который ты выбрал, — ответил Демьян.

Политрук закашлялся, сплюнул в сторону. Запах водки смешивался с кислотой.

— Я не знал, что тебя заберут. Я думал, максимум уволят. По-тихому, — сказал он.

— Не уволили, — ответил Демьян.

— И что теперь? Ты мстишь? Всех вычёркиваешь, одного за другим? — спросил политрук.

— Нет. Только тех, кто врал с погонами на плечах, — сказал Демьян.

Политрук ударил кулаком по стене и прокричал:

— Ты уничтожил меня! Меня! Я тридцать лет служил. Я верил в это! Весь смысл… Всё…

— Вот теперь ты узнал, во что верил, — ответил Демьян.

— Я не коррупционер! Эти деньги… Это была премия! За зону! За инфекцию! За сводки! — оправдывался политрук.

— Не важно. Бумаги говорят обратное. Ты же живёшь по бумагам, верно? — сказал Демьян.

Политрук молчал. Он тяжело дышал. Затем снова заговорил:

— Ты думаешь, ты победил? — спросил он.

— Нет, — ответил Демьян.

— Тогда зачем? — спросил политрук.

— Чтобы ты понял. Всё. Хоть раз в жизни, — сказал Демьян.

— Я понял, — прошипел политрук. — Что всё гниль. Что ты зараза. Тебе нельзя было возвращаться.

— Но я вернулся. И теперь ты — как я. Изгнанный. Пьяный. У стены, — сказал Демьян.

Политрук схватил бутылку и швырнул её. Не попал. Стекло звякнуло о железо и разлетелось в темноте.

— Пошёл ты! — прошептал он.

— Уже был, — ответил Демьян и отступил обратно в тень.

Политрук остался сидеть в черноте, среди снега и сажи, под далёкими прожекторами, мигающими, словно перебои в сознании. Он лишь бормотал, шепча в ладони:

— Всё ложь… Всё… Предатели… Гниль… Ложь…

Глава 27: Месть Михаилу

Лаборатория была пустынной, если не считать запахов. Хлор, пластик и гарь наполняли воздух, который скрежетал в горле. Стены, облезлые и желтовато-серые, казались переболевшими. На полу валялись осколки пробирок, запёкшаяся кровь, следы чьих-то шагов и чьих-то ботинок. Мигание лампы делало каждый объект резким и дёрганым, словно кадры на плёнке, застрявшей в кинопроекторе.

Демьян присел за ржавый металлический шкаф, открыл вентиль и проверил герметичность. Баллон с хлором был установлен вчера. Его установил сам Михаил, вызвавшийся в качестве «техника» наладить вентиляцию. Всё соответствовало уставу. Всё было по инструкции. Всё — как в 2025 году.

— Ты думал, я не найду тебя, — тихо произнёс Демьян в пустоту.

Он повернул ключ. Газ начал поступать. Не сразу — сначала раздалось шипение, затем запах стал сильнее. Вентиляция, казалось, работала на вытяжку. Но один из клапанов, самый нижний, был заранее ослаблен. Ровно настолько, чтобы через пять минут хлор начал оседать в помещении.

Михаил появился в дверях, держа кувшин с водой и полотенце. Шапка сбилась набок, халат был распахнут, под ним виднелся стандартный армейский комбинезон.

— Кто здесь химичил? — проворчал он, смахивая капли воды с подбородка. — Я же просил не трогать левый блок, там у меня…

Он замер. Заметил запах. Принюхался к воздуху.

— Что это? — спросил он.

Демьян вышел из тени. Тихо, беззвучно.

— Привет, Миша, — сказал он.

Михаил обернулся. В его глазах сначала мелькнуло непонимание, затем паника.

— Ты… Как ты здесь оказался? — пробормотал он.

— Ты всё ещё не понял? — спросил Демьян.

— Ты не должен был… Я же… Чёрт! Чёрт! — воскликнул Михаил.

Он шагнул к окну. Демьян встал между ним и створкой.

— Поздно, — сказал он.

— Ты сошёл с ума, — Михаил закашлялся. — Думаешь, это месть? Ты сейчас уничтожишь всё! Образцы! Установки! Мы можем…

— Мы могли, — перебил Демьян. — В 2025 году. Пока ты не отключил защиту секвенсора.

— Это был приказ! — выкрикнул Михаил.

— Это был твой выбор, — ответил Демьян.

— С чего ты взял? — Михаил отступил, потянувшись за тряпкой. — Меня поставили перед фактом. Я должен был… Это не я придумал!

— Но ты улыбался. Ты ждал, когда меня выкинут. Ты стоял рядом. И ждал, — сказал Демьян.

— Это был проект! Мы следовали протоколу! Ничего личного! Я не виноват, что ты полез туда, куда не следовало! — оправдывался Михаил.

— А я не виноват, что клапан не выдержал, — ответил Демьян.

Михаил пошатнулся. Его руки дрожали.

— Помоги… Пожалуйста… У меня звон в ушах… Голова… — он схватился за лоб. — Я не чувствую пальцев…

— Примерно через две минуты ты упадёшь. Через три начнёт отказывать дыхание. Через пять — судороги. Если повезёт, выживешь. Без памяти, — сказал Демьян.

— Ты ненормальный… — Михаил попытался сделать шаг, но ноги не слушались. — Ты же врач… Ты должен помогать…

— А ты учёный. Но выбрал быть убийцей, — ответил Демьян.

Михаил упал, ударившись лбом о край стола. Звук был глухим. Он покатился вбок, раскинув руки, его губы дрожали.

Демьян подошёл и посмотрел на него сверху.

— Видишь, как симметрично получилось. Ты отключил систему — я отключил тебя, — сказал он.

— Подожди… — выдавил Михаил. — Я… Я же…

— Тебе даже не придётся лгать на допросе. Ты просто забудешь, — ответил Демьян.

Он отошёл, поднял вентиляционную панель и открыл доступ свежему воздуху. Ровно настолько, чтобы не убить. Только стереть.

Через сутки палата была стерильной. Белая койка. Бледный пациент с пустыми глазами. Зрачки блуждали, взгляд был расфокусированным. Медсестра поправляла капельницу.

Демьян стоял в дверях. Молча. Медсестра его не замечала.

— Михаил Викторович, вы меня слышите? — спросила она.

Михаил моргнул и повернул голову.

— Кто… Вы? — пробормотал он.

— Это сестра, — тихо сказал Демьян.

— Сестра? — переспросил Михаил.

— Всё в порядке. Лежите, — ответила медсестра.

— А… Где я? — спросил Михаил.

— В безопасности. Больше ничего не нужно, — сказала медсестра.

Демьян подошёл ближе и сел рядом. Несколько секунд он молчал. Затем заговорил негромко, почти шёпотом:

— Ты предал меня. С холодной улыбкой. Отключил систему, зная, что я не вернусь. Хотел очистить путь. Хотел руководство. Хотел славы.

Михаил смотрел, не моргая. Слюна стекала по его подбородку.

— Теперь ты никто. Без памяти. Без идей. Без амбиций. Только пустота. Чистое стекло, — сказал Демьян.

Он встал и ушёл.

Михаил остался. Он смотрел на стену и шептал в воздух:

— Кто… Ты?

Глава 28: Разрывы времени

Снег хрустел под ногами, но звук был неправильным, словно замедленным, отстающим на секунду. Демьян остановился. Лёгкий кашель вырвался сам собой, неподконтрольный. Рёбра болели, кожа на руках трескалась под бинтами. Куртка была разорвана, а запах оставался тем же, что в камере, в больнице, в лаборатории. Хлорка, кровь и гарь слились в одну вонь.

«Он был мёртв. Я же видел», — подумал Демьян.

У столба стоял солдат — знакомая фигура, полковник Ладейников. Тот самый, которого выносили из больницы с лицом, накрытым простынёй.

— Товарищ? — солдат поднял фонарь. — Вам нужна помощь?

— Ты… — Демьян прищурился. — Ты же Ладейников?

— Так точно. А вы… Лицо знакомое, — ответил солдат.

— Ты умер. У тебя отказала печень. На третьем дне. Я был там, — сказал Демьян.

— Что вы такое говорите? — солдат шагнул ближе. — Вы в порядке? Откуда кровь на ваших руках?

— Я тебя видел. Видел, как тебе кололи хинин. Видел, как медсестра… — продолжал Демьян.

— Медсестра? — переспросил солдат.

— Валентина. Но её тоже нет. Она… — Демьян замолчал.

Он отшатнулся. Солдат медленно растворялся в дыму, словно исчезал. Остался только свет фонаря, дрожащий в воздухе.

— Эй! — крикнул Демьян. — Ты не слышишь? Ты умер, понял? Я видел тебя в мешке!

Свет погас.

Демьян стоял в пустоте. Только дым, только сажа на снегу, только плакаты, на которых даты менялись при взгляде: «1965» превращалось в «1970», затем в «1964», цифры плыли, словно таяли под глазами.

Кто-то быстро прошёл мимо, не глядя.

— Эй! — сорвался голос Демьяна. — Не ходи туда! Там уже ничего нет, понял? Всё сгорело!

— Кто ты? — спросил прохожий.

— Кто угодно! Тебе лучше не знать! — ответил Демьян.

— Ты видел Михаила? — спросил голос.

— Михаил… Михаил… Это техник или тот, что с уколами? — уточнил Демьян.

— Он был в лаборатории. Потом в палате. Потом без сознания, — сказал прохожий.

— А теперь он может быть где угодно, — ответил Демьян.

— Что ты несёшь? — возмутился голос.

— А ты разве знаешь, где ты? — спросил Демьян.

Голоса затихли. Остался только ветер. Только вышка, мигающая с частотой, от которой начинало тошнить. Где-то в глубине барака захрипел умирающий.

Демьян подошёл к стене. На кирпичах виднелись обгоревшие следы рук. Внизу что-то шепталось. Он прижался ухом к стене.

— Пожалуйста, я больше не буду… Я не виноват… Я просто делал, что сказали… Не убивайте… — донёсся шёпот.

— Кто там? — спросил Демьян.

— Я… Я не знаю… Я был в архиве, а потом… — ответил голос.

Демьян отступил. Всё не складывалось. Люди, которые должны были быть мертвы, оказывались живыми. Те, кто был жив, исчезали. Записи в кармане изменялись. Он достал блокнот.

Там, где было написано: 15 января — падение Волкова Теперь стояло: 13 января — исчезновение Волкова.

Он пролистал дальше. Геннадий — отравление →Геннадий — не найден

— Чёрт, чёрт, чёрт… — пробормотал Демьян, прислонившись к стене. — Что это такое? Что происходит?

Послышались шаги. Кто-то в форме.

— Пароль! — рявкнул голос.

— Я не в части. Я гражданский. Медик, — ответил Демьян.

— Медиков нет. Всех забрали, — сказал солдат.

— Я Демьян Ларин. Я из 2025 года, — произнёс Демьян.

— Повторите? — переспросил солдат.

— Что? — спросил Демьян.

— Вы сказали «двадцать двадцать пять», — уточнил солдат.

— Я ошибся. Я устал, — ответил Демьян.

— Вы ранены? — спросил солдат.

— Нет. Не знаю. Я… — начал Демьян.

— Здесь нельзя стоять. Здесь всё заражено. Идите в барак номер семь, — приказал солдат.

— Там никого нет, — сказал Демьян.

— Как никого? — удивился солдат.

— Никого. Пусто. Я только что… — начал Демьян.

Солдат замер, затем повернулся и пошёл обратно. Без звука. Снег под его ногами не хрустел.

«Это я. Это я всё сделал. Я подменил документы, саботировал лабораторию, пустил газ», — подумал Демьян.

Он сел прямо на снег. Слева лежала рваная папка с пометкой «Строго». Внутри — ничего. Только страницы, где текст исчезал на глазах, словно пепел.

— Вы тоже их видите? — рядом присел мужчина в пальто.

— Что? — спросил Демьян.

— Разрывы. Люди, которых не должно быть. Или которые должны быть, — ответил мужчина.

— Ты кто? — спросил Демьян.

— Я архивист. Бывший. Я считал, что ты герой, — сказал мужчина.

— Я не… — начал Демьян.

— А теперь не знаю. Может, вирус. Может, ты, — продолжил мужчина.

— Это я. Я всё разломал. Слишком точно. Слишком по часам. Я думал, это операция. А это мутация, — признался Демьян.

— Слишком умно для 1965 года, — заметил мужчина.

— Я не знаю, кто я. Уже не знаю, — сказал Демьян.

— Тогда всё правильно, — ответил мужчина.

— Что? — переспросил Демьян.

— Здесь все такие. Теперь, — пояснил мужчина.

Снег начал подниматься вверх, прямо в воздух, беззвучно, проходя сквозь тела.

Демьян закашлялся. Снова. Во рту чувствовался вкус крови.

Он сжал в кулаке журнал с записями мутаций. На страницах ничего не было.

— Я хотел вернуть порядок. Только справедливость. Только отрезать опухоли, — прошептал он.

— А теперь ты вирус, — сказал мужчина.

— Да, — согласился Демьян.

— Ты хочешь остановиться? — спросил мужчина.

— Уже поздно, — ответил Демьян.

— Тогда иди дальше, — сказал мужчина.

— Куда? — спросил Демьян.

— В самый центр. Где время уже не держится, — ответил мужчина.

Демьян встал. Снег лип к ранам, глаза щипало от дыма, но он пошёл дальше. В самый центр. Где гудели вышки. Где никто не жил. Где начинался распад.

За ним остались пустые улицы. Впереди была только тьма и цифры, путающиеся в собственной хронологии.

Глава 29: Аномалии

Снег здесь не падал — он зависал в воздухе, словно время решило не делать следующий шаг. В переулке между бараками никого не было, но Демьян ощущал шаги за спиной, будто кто-то двигался вровень с ним, с той же скоростью. Он обернулся — пустота. Лишь дрожащая тень от фонаря на вышке и обрывки бумаг, исчезающие прямо в воздухе.

Он закашлялся. Хрипло, с мокротой, с привкусом металла во рту. Пальцы дрожали. Журнал мутаций выпал из рук, но не коснулся земли — он завис на полпути и медленно повернулся, страницы шевелились сами собой. Цифры на них менялись.

1965 год превратился в 1964. 1964 год сменился на 1970. 1970 год стал 1961. Затем снова 1965. Но почерк был уже не его.

— Я этого не писал, — выдохнул Демьян. — Это не мои записи.

Где-то впереди, за перекрёстком, раздался голос.

— Товарищ Иванов? Это вы? — спросил кто-то.

— Кто? — Демьян шагнул вперёд. — Какой Иванов? Я не…

Из тумана вышли двое солдат. Один из них был мёртв. У него был трупный загиб губ, который Демьян запомнил. Точно запомнил.

— Вы ведь из госпиталя, товарищ? Мы вас сопровождали. Помните? — сказал первый солдат.

— Нет… Нет. Я вас не знал. Вы умерли. Я видел вас. У вас кровь текла изо рта, — ответил Демьян.

— Кровь? — солдат коснулся губ. — Ничего нет.

— Да вы… — Демьян замер. На груди у одного из солдат было написано: «Старший сержант Мельник». Но надпись расплывалась, словно на мокрой бумаге.

— У вас было другое имя, — сказал Демьян.

— Какое? — спросил солдат.

— Я… Я не помню, — пробормотал Демьян.

— Вам плохо? — спросил второй солдат.

— Мне… Не вам решать. Где я? — спросил Демьян.

— В переулке. У склада номер девятнадцать. Или… — второй солдат замялся. — Или семнадцать? Постойте. Мы были не здесь. Мы только что…

— Да, — кивнул первый. — Мы были на южном блоке. С сиренами. А теперь…

Они оба обернулись, уставившись в одну точку, словно в пустоту.

— Это не тот год, — сказал Демьян. — Не тот день. Всё сбилось. Всё.

— Что? — переспросил первый солдат.

— Сегодня должно быть шестнадцатое января. А у меня… — Демьян выдернул из кармана письмо. На нём стояло: 12.01.1970. Он вытащил второе — 19.11.1964. Третье — без даты, только клякса и размазанная печать.

— Где я? — спросил он.

— Вы в городке, товарищ. В Ленино-12. Или как он теперь называется… — ответил солдат.

— Он не должен так называться, — сказал Демьян.

— Почему? — спросил второй солдат.

— Потому что вы не должны быть живы, — ответил Демьян.

— Как вы сказали? — переспросил первый.

— Вы должны быть мертвы. Поняли? Вы умерли от вируса. У вас текла кровь из ушей. Вас выносили. Я стоял рядом! — воскликнул Демьян.

Солдаты переглянулись и исчезли. Без следа. Словно дым.

Демьян остался один. Только кашель. Только запах. И трещины под ногами, идущие не по асфальту, а по самой реальности.

— Ларин! — раздался крик откуда-то. — Ларин! Это ты?

— Кто это? — крикнул Демьян.

— Ты не узнаёшь меня? Ты же вчера называл меня Геннадием! А теперь зовёшь Мишей! Ты издеваешься? — спросил голос.

— Я… — Демьян замолчал. — Геннадий умер. Его избили. Сожгли огород.

— Какой огород? У меня никогда его не было! Ты путаешь меня с кем-то! — возразил голос.

— Но ты… Ты сказал, что продавал… — начал Демьян.

— Я инженер! Я работал на складе! У меня жена в Твери! — крикнул голос.

— У тебя не было жены, — ответил Демьян.

— Ты ненормальный, Ларин. Тебе лечиться надо, — сказал голос.

— Я лечился. Там. В 2025 году, — произнёс Демьян.

— Что? — переспросил голос.

— Неважно, — ответил Демьян.

Он развернулся и пошёл. Пальцы дрожали. Лицо горело — ожоги давали о себе знать.

Он открыл журнал снова. На странице появилась фраза, которой раньше не было: «Обнуление активировано. Ошибка времени: ∆±7 лет».

— Что это? Кто это написал? — спросил Демьян.

— Ты сам, — раздался голос сзади.

Демьян резко обернулся. Там стоял Михаил. Тот самый. С абсолютно чистым лицом. Без травмы. Без следов утечки газа.

— Ты мёртв. Ты лежал. Ты не узнавал меня, — сказал Демьян.

— Может быть. Но теперь я здесь. И я помню, как ты открывал клапан, — ответил Михаил.

— Я хотел… Ты предал меня, — сказал Демьян.

— Все предали тебя, Ларин. И ты предал их. Взамен. Один за другим. Аккуратно. Как ты хотел, — сказал Михаил.

— Это было справедливо, — ответил Демьян.

— А теперь? — спросил Михаил.

— Что? — переспросил Демьян.

— Теперь справедливо? — уточнил Михаил.

Демьян молчал. Затем выдохнул:

— Нет.

— Поздно, — сказал Михаил.

— Я знаю, — ответил Демьян.

— Они больше не вернутся, — сказал Михаил.

— Я знаю, — повторил Демьян.

— Даже ты — не ты, — сказал Михаил.

— Я… — начал Демьян.

Он сжал пальцы. Журнал исчез прямо в руке. Осталась только пыль.

Михаил шагнул ближе.

— Слишком много надрезов, Демьян. Ткань не выдержала. Она прорвалась, — сказал он.

— Я не знал, что так будет. Я не знал, что… — начал Демьян.

— Ты знал. У тебя был выбор. Ты всегда знал. В 2025 году. В 1965 году. Даже в камере, — ответил Михаил.

— Но я… — начал Демьян.

— Поздно, — сказал Михаил.

Михаил исчез.

Демьян остался.

Снег больше не падал.

День не наступал.

Он шёл вперёд. Пока ещё оставались улицы. Пока ещё что-то не исчезло. Но каждый шаг отдавался эхом — не в ушах, а в самой реальности.

И каждый шаг был трещиной.

Глава 30: Голос наставника

Палата была пустынной, словно вымытой изнутри. Только глухой скрежет старого операционного стола, скрипящего под собственным весом, и покосившийся шкаф с выбитыми дверцами нарушали тишину. С потолка свисал оборванный провод, на котором что-то шевелилось — будто пыль дрожала или само время колебалось.

Демьян сидел на полу. Его спина была обожжена, бинты сползли. Кашель разрывал горло. Перед ним стоял старый радиоприёмник «Рекорд». Кнопки облезли, шкала покрылась трещинами. Он крутил ручку настройки — из приёмника доносился искажённый треск, похожий на звук рвущегося алюминия.

— Давай… Давай… — бормотал он, его пальцы дрожали. — Ну же, скажи хоть что-нибудь…

Щелчок. Тишина. Затем гул.

И вдруг голос — искажённый, прорывающийся сквозь помехи.

— Демьян… Слышишь… Ты… — произнёс голос.

Демьян замер и схватил приёмник обеими руками.

— Кто это? Говори! Кто ты? — крикнул он.

— Петров… Это Петров… — ответил голос.

— Что? Нет. Нет, ты сгорел. Я видел твою лабораторию. Пусто. Всё пусто. Архив тоже, — сказал Демьян.

— Это не важно. Слушай. Время рвётся. Слишком много точек… Ты… — продолжал голос.

— Говори нормально! Нормально! Я не понимаю! — воскликнул Демьян.

— Ты переписываешь историю. Твоя месть ломает линию. Вернись. Пока… — сказал голос.

— Я не могу вернуться! — ответил Демьян.

— Саботаж Михаила создаёт нестабильность. Новые штаммы… Мы не знаем, что реально. Архивы мутируют… — объяснил голос.

— Это вы не знали! Вы! Вы сидели и писали отчёты, пока меня избивали в подвале! А теперь — «вернись»? — прокричал Демьян.

— Демьян, послушай… Мы не знали, что он отключил защиту. Никто… — сказал голос.

— Вы все знали! И молчали! Ты знал, что он саботирует! Ты видел, как он перезаписывает сессии! — возразил Демьян.

— Я пытался… — начал голос.

— Да пошёл ты, — оборвал Демьян.

Он ударил кулаком по корпусу приёмника. Треск усилился. Но голос прорвался снова, уже громче.

— Ты уже не здесь. Понимаешь? Мы не можем локализовать координаты. В 2025 году архив выдал ошибку времени. ∆±7.5 лет. Точка разлома — 14 января 1965 года. Ты создал зону нарушения, — сказал голос.

— Я искал справедливости. Я резал гниль. Я вырезал ложь, — ответил Демьян.

— Ты заразил время, — сказал голос.

— Они заразили меня! В камере! На допросах! Они смотрели, как я гнию! Молчали! Писали донесения! «Пассивное сопротивление линии»! Я это запомнил! — крикнул Демьян.

— Демьян, остановись… — попросил голос.

— Я уже начал. Я не могу назад. Всё уже распадается, — ответил Демьян.

— Архивы фиксируют новые вирусы. Мы нашли мутацию с маркерами, которых никогда не было. Это из шестидесятых. Это… — продолжал голос.

— Моё. Да. Я слил штамм. Один. Им в канализацию. Что дальше? — сказал Демьян.

— Ты не понимаешь… — начал голос.

— Я всё понимаю! Я сделал это! Осознанно! Я не жалею! — воскликнул Демьян.

— Ты сделал мир нестабильным. Мы теряем координаты. Люди исчезают из отчётов. Возвращаются мёртвые. Год перепрыгивает каждую неделю, — сказал голос.

— Вы хотели стерильности. А получили правду, — ответил Демьян.

— Ты стал вирусом, — сказал голос.

— Я и был им. С первой минуты, когда они меня закрыли. Я просто принял форму, — ответил Демьян.

Щелчок. Приёмник зашипел, затем лампа в нём замигала.

— Демьян, если ты ещё слышишь… Пожалуйста. Вернись. Мы можем… — сказал голос.

— Можешь идти прочь, Петров. Ты не спас меня тогда. Не спасёшь и сейчас, — ответил Демьян.

— Ты станешь частью разлома. Тебя не будет ни в одной версии, — предупредил голос.

— Так и запишите. «Пропал в трещине». Или лучше — «Растворился во времени, перенеся инфекцию», — сказал Демьян.

Приёмник захрипел. Появилась искра. Пахнуло озоном.

Демьян сел рядом, тяжело дыша.

— Всё… Всё уже началось, — бормотал он в пространство. — Я видел — они зовут меня чужими именами. Даты плавают. Я не знаю, какой сегодня день. Я не знаю, кто я. Где я. Всё мутирует. Я это сделал.

Он схватил приёмник и прижал его к груди.

— Но вы сделали меня таким. Вы. Михаил. Волков. Петров. Анна. Все. Вы заразили меня ложью. Я лишь стал ответом, — прошептал он.

Он затих.

Свеча догорела. Комната погрузилась во тьму. Только дыхание — тяжёлое, рваное — звучало, словно сбойный метроном, отбивающий ритм вируса, который ломал не клетки, а саму ткань времени.

Глава 31: Месть деду

Перо скрипело по бумаге, словно не писало, а резало. Чернила, разведённые копотью с йодом, темнели неравномерно, впитываясь в тонкую страницу, расслаивающуюся от времени. Свеча дрожала на металлическом подносе, оплывая в трещины старого инструмента — кажется, это был скальпель, теперь покрытый зелёной коррозией.

Демьян не моргал. Его лицо было грязным, в пятнах от ожогов. Пальцы, обмотанные бинтами, дрожали; один бинт пропитался сукровицей, но он не останавливался.

— Испытание на троих, январь. Все трое — мальчики. Семь, девять и одиннадцать лет. Результат: двое умерли, третий получил судорожный синдром, потерял речь, подвижность нарушена. Повторное введение запланировано. Подпись — Ларин К.Ф., — писал он.

Он остановился, сжал челюсть и снова опустил перо.

— Фраза деда. Где она была… Вот, — пробормотал он.

Он аккуратно вписал её чуть ниже, курсивом, словно с уважением.

— Жертвы ради Родины неизбежны, — написал он.

После паузы он добавил новую строчку.

— Особая группа объектов — сироты. Устойчивость к боли выше. Рефлексии отсутствуют, — продолжил он.

Он откинулся на спинку стула, задержал дыхание и взял следующую страницу. Перевернул её.

— Ваша Родина была вам важнее их имён, верно, дед? А теперь пусть у тебя останется только это. Это — и ты, — сказал он.

Он вытер лоб рукой, размазав пепел по коже. Из шкафа донёсся лёгкий треск — бумага съёживалась сама собой. Один дневник рассыпался прямо на полке, словно его касалось не воздух, а само время.

— Записи должны совпадать по почерку, — пробормотал он. — Структуру не менять. Только содержимое. Вставки между строк… Мелко…

Он достал другой том, более потрёпанный, в обложке из кожзаменителя, и перевернул его. На странице была подпись деда. Настоящая. Он уставился на неё, затем аккуратно оторвал уголок. Поднёс его к свече и сжёг. Обугленный край взлетел и исчез.

Дверь в коридоре тихо скрипнула. Демьян не дёрнулся. Он лишь продолжил писать.

— Ты думал, я приду сюда с цветами? Я пришёл с чернилами, — прошептал он.

Позже. Другой барак. Снаружи луна светила сквозь клубы дыма.

Сослуживец деда — старик с палкой, в старом плаще — прижимал к груди папку. Его ладони дрожали.

— Кто передал? — спросил он.

— Неважно, — ответил подставной. — Передали для вас. Ларин сказал, что вы узнаете.

— Ларин? Костя? — переспросил старик.

— Нет. Внук. Демьян, — ответил подставной.

— Я не знал, что у него был внук… — сказал старик.

— Был, — подтвердил подставной.

Старик сел, дрожа. Он расстегнул кожаный ремешок и открыл первую страницу. Его глаза метнулись по строкам. Слова застыли. Пальцы начали сжиматься.

— Это… Этого не было. Он не писал так. Он был фанатиком, да. Жёстким. Но не это… — пробормотал он.

— Он писал, — сказал подставной.

— Нет. Это фальшивка, — возразил старик.

— Почерк его, — ответил подставной.

— Это издевательство! Он не делал… Он… — старик замолчал.

Он перелистнул страницу. Затем ещё одну. Читал медленно. Его губы шевелились. Потом он резко отшвырнул папку в сторону.

— Сожги это. Ты понял меня? Сожги! Это не он! Это… — крикнул он.

— Он хотел, чтобы вы прочли, — сказал подставной.

— Это клевета. Это расправа! — воскликнул старик.

— Или правда, — ответил подставной.

— Я был рядом. Я знал, что были эксперименты, да… Но дети? Дети? Он говорил — военные. Осуждённые. Никогда не дети… — сказал старик.

Он встал, шатаясь, и поднял папку трясущимися руками.

— Забудь эту фамилию. Слышишь? — спросил он.

— Уже забыл, — ответил подставной.

— Забудь. Он вычеркнул себя из памяти. Сам, — сказал старик.

— Он просто записал, — сказал подставной. — То, что и вы знали. Только вы боялись сказать.

Старик долго смотрел на него. Затем медленно опустил папку в жестянку с пеплом. Он чиркнул спичкой. Бумага загорелась быстро.

В палате Демьян стоял у разбитого окна. Он дышал рвано, тяжело.

— Теперь ты — только бумага, — шептал он в ночь. — И даже она не настоящая. Герой… Патолог… Ларин К.Ф. Моя кровь. Моё наследство. Моё гниение. Теперь ты гниёшь со мной. До конца.

Он плюнул на пол, повернулся и взял последнюю страницу. Написал одну строчку:

— Вы были нужны системе. Я — её побочный эффект.

Свеча затрещала и погасла. Осталась только ночь. И пустота. И тяжёлое дыхание — словно медленный распад.

Глава 32: Коды Михаила

Письма шуршали под пальцами, словно сухая, ломкая кожа с рваными краями. Демьян сидел сгорбившись, опираясь локтями на стол, его пальцы дрожали, хотя жара в комнате давно исчезла. Свеча трещала, будто шептала что-то на грани слышимости. В воздухе витал кислый, липкий запах — смесь хлорки с плесенью, возможно, остатки химикатов из лаборатории, существовавшей тридцать лет назад. Или сорок. Или завтра. В этом времени уже невозможно было сосчитать.

— Это не совпадение. Не может быть, — пробормотал Демьян, пробегая глазами по строчкам. — Эти маркеры… Он вставлял их раньше. Перед сбоями. В логах. Я видел. Видел.

Он ударил кулаком по столу. Стол хрустнул, но выдержал. Один лист отлетел и соскользнул на пол. Демьян наклонился, поднял его и посмотрел.

— Здесь символы другие. Мутные. Словно в кислоте полежали. Но структура та же. Он знал, куда отправит. Он знал, что я это найду, — сказал он.

За дверью что-то щёлкнуло. Сквозняк? Или тень?

— Если ты думаешь, что твои дешёвые фокусы работают здесь, ты ошибаешься. Я не тот, каким ты меня оставил. Я тебя пережил, — произнёс он.

Он снова уткнулся в письмо. Текст был хаотичным: даты удваивались, словно временные штампы наслаивались друг на друга. Местами буквы казались живыми — они шли волнами, тянулись по бумаге не чернилами, а чем-то похожим на чёрный гной.

— «Нуль-протокол запущен. Ответная петля образована на этапе дооптимизации. Гашение сигнала невозможно». Невозможно? Невозможно тебе, а не мне, — сказал он.

Он схватил карандаш и нацарапал на полях:

— Гашение возможно через локальную инверсию. Нейтрализация ядра, — написал он.

Он сделал паузу, поднёс лист ближе к глазам. Буквы начали ползти.

— Нет. Нет, нет, нет. Ты не посмеешь, — пробормотал он.

Он вскочил так резко, что стул отлетел назад и упал со звуком, который казался слишком громким для этой гнилой палаты.

— Я убил тебя. Ты слышишь, Михаил? Я. Своими руками. Хлор. Вены. Ампула. Твой глаз вывалился, я видел. Ты больше никуда не смотришь, понял? — прокричал он.

Из угла раздался треск. Шкаф шевельнулся. Нет, это не он. Просто мышь. Или ветер. Или…

Демьян прижался лбом к стене и заговорил вслух, глухо, с хрипами:

— А оно осталось. Всё. Код, система, твои петли. Оно здесь, в этих письмах. В воздухе. Я думал, если вычеркну тебя из цепи, цепь рухнет. Но она замкнулась. На мне.

В кармане зазвенело — металлический звук. Маленький передатчик, спаянный ещё в 2025 году, мёртвый и сгоревший, мигнул. Один раз. Затем снова.

— Нет… Ты не можешь… — пробормотал он.

Передатчик мигнул ещё раз. Прерывисто. Словно моргал. Или смеялся.

— Ты подгрузился? Через бумагу? Через бумагу? — воскликнул он.

Он схватил письма, собираясь бросить их в свечу, но замер. В руке дрожал лист. Строки на нём были новыми. Он их не писал. Но почерк был его. Его собственный.

— «Он стал мной, потому что убил меня. Я стал им, потому что он решил, что может быть лучше. Ошибка системная». Ошибка системная? Ты думаешь, я ошибка? — сказал он.

Он резко выдохнул. Боль в боку, от старого шва, дала о себе знать. Ожог снова воспалился. Демьян перетянул рану ремешком и сел. Очень медленно.

— Ну давай, играем. Что ты хочешь теперь? Вернуться? Через меня? — спросил он.

Тишина. Передатчик не мигал. Письмо лежало ровно. Линии стабилизировались.

Он заговорил снова, глухо:

— Я тебя уже убивал. Ещё раз — не проблема. Только не тело. И не разум. А всё, что от тебя осталось.

Пауза. Снова треск в стенах. Пыль осыпалась с потолка.

— Ты думал, что изобрёл вечность, Михаил? Ты просто заразил время. Я — твой симптом. Я — осложнение. Я — то, что пойдёт после, — сказал он.

Он взял другой лист и начал вписывать поверх чужих кодов свои знаки. Быстро. Почерк сбивался. Местами чернила расплывались. Но он не останавливался.

— Локальный патоген. Обратная петля. Блокировка ретранслятора. Нейтрализация. Это мой код. Мой, — бормотал он.

Он писал, пока не начал кашлять — мокро, с хрипом. Кровь появилась на губах. Он стёр её, размазав, и продолжил.

В уголке листа чернила пульсировали, словно испуская свет. Демьян посмотрел на них и шепнул:

— Привет, Миша.

Лист задымился. Очень медленно. Бумага плавилась, но не исчезала — она становилась прозрачной, как стекло.

Демьян усмехнулся, оскалился и положил ладонь на стол, прижав лист.

— Давай. До конца, — сказал он.

Он вписал последнюю строчку:

— Ответ: не сбой. Ответ: мутация.

Свеча погасла сама собой.

Глава 33: Вирус хаоса

Снег с шорохом таял под подошвами. Демьян брёл по разбитому асфальту, вдыхая чёрный дым, смешанный с морозным воздухом. Горели два барака одновременно: в одном когда-то находился архив по распределению, в другом — склад медицинской части. Пахло гарью и чем-то сладковатым, напоминающим жареное мясо. Демьян знал, что это. И знал, кто внутри.

У поворота мелькнула тень.

— Стой! — хрипло окликнул кто-то.

Демьян не остановился.

— Эй, я сказал, стой, у меня патроны есть! — крикнул голос.

Демьян развернулся. Перед ним стоял парень с обгоревшим воротником шинели, державший ружьё. Его руки дрожали.

— Ты из своих? — спросил парень.

— Уже нет, — ответил Демьян, кашлянув. Кровь появилась на его губах. — Что ищешь?

— Вакцину… — парень шагнул ближе. — Или что-нибудь… Хоть что-то. У нас в четвёртом бараке все… Там дети были, и…

— Там уже ничего нет, — отрезал Демьян. — Ни детей, ни четвёртого барака.

Парень покачнулся.

— Как? Они же… Их перевели… — пробормотал он.

— Перевели, — кивнул Демьян. — В морг. Если его тоже не сожгли.

Парень опустил ружьё.

— Ты из медиков? — спросил он.

— Был, — коротко ответил Демьян. — Теперь нет смысла.

— Подожди. Ты ведь Ларин? Ларин, реаниматолог? Ты же ещё с тем, с… — начал парень.

— Не называй, — резко перебил Демьян, шагнув вперёд. — Не называй это имя. Понял?

— Я не знал, — парень отступил. — Слышал только, что ты был в больнице, потом пропал…

— Пропал, — кивнул Демьян. — А теперь вернулся.

На мгновение повисла тишина. Вдалеке затрещал обрушившийся потолок. Где-то снова завыли сирены — слишком поздно, слишком долго. Демьян чувствовал, как дрожит земля от взрывов, обрушений и криков. Ему было всё равно.

— Слушай, — снова заговорил парень. — Если ты что-то знаешь… Ты же из будущего, да? Говорили…

— Я был, — перебил Демьян. — Но теперь я отсюда.

Парень прикусил губу и бросил взгляд через плечо.

— Там ещё Петров. Его избили свои. Говорят, он колол вакцину, но она… — сказал он.

— Не сработала, — снова перебил Демьян. — Знаю. Я видел, как он кричал. Потом молился. Потом… Неважно.

— Он жив? — спросил парень.

— Пока да. Но это временно, — ответил Демьян.

— Это ты сделал? — спросил парень.

— Нет, — Демьян усмехнулся. — Он сам. Я просто убрал лишние переменные.

Сирена раздалась ближе. Свет прожектора прочертил улицу, высветив обугленные стены, окровавленный снег, выбитые окна. Собаки лаяли где-то сзади. Парень дёрнулся.

— Мне надо идти. Если они увидят… — сказал он.

— Иди, — кивнул Демьян. — Но запомни: ты меня не видел.

— Я правда ничего не знаю… — пробормотал парень.

— Именно, — ответил Демьян.

Парень исчез в дыму.

Демьян стоял ещё минуту, затем пошёл дальше. На перекрёстке лежал мёртвый патрульный, лицом вниз, рядом валялась обойма. Штаны были обмочены, пальцы в крови. Демьян посмотрел — пуль не было, только пустые гильзы.

— Стреляли в тень, — хрипло пробормотал он. — Или в голос.

Он прошёл мимо. У двери больницы сидел седой мужчина в халате, босой. Его лицо было заляпано чем-то чёрным, глаза остекленели.

— Ты… Ты, — вдруг сказал он. — Это ты, ты всё…

— Я, — подтвердил Демьян. — И ты знал, что так будет.

— Нет… Нет… Я только… Я делал, что приказано. Они сказали, что… — начал мужчина.

— Не ври, — стиснув зубы, сказал Демьян. — Ты знал, что игнорируешь симптомы. Ты подписал бумаги. Помнишь?

— Но я… Я… У меня дети! — воскликнул мужчина.

— Уже нет, — ответил Демьян.

Мужчина закрыл лицо руками.

— Не говори так, прошу, — прошептал он.

— Ты подписал смерть. Я просто привёл формулу к финалу, — сказал Демьян.

Он шагнул дальше. Тени метались в дыму, словно искажённые силуэты. Прожекторы пересекались, выхватывая вспышки. Из подвала доносились крики — там лежали непризнанные, те, кто не подходил под диагноз, кто был не нужен системе.

Демьян достал журнал из кармана и открыл его. Вписал:

— Этап 7: генерализованная реакция. Инфекция хаоса распространилась. Реальность нестабильна. Система разрушена.

Затем дописал:

— Побочных эффектов нет.

Хриплый кашель согнул его. Он сел прямо на ступени.

Из двери выбежал санитар, остановился, увидев его, и узнал.

— Это ты? Господи, ты же… Тебя же… — пробормотал он.

— Умер, — кивнул Демьян. — И теперь всё как надо.

— Ты не должен… Ты не должен был вмешиваться, ты не имел права! — воскликнул санитар.

— А ты имел? Когда запирал людей без воды? Когда вводил хлор без разведения? Когда шептал начальству, кто «слишком шумит»? — спросил Демьян.

Санитар замотал головой.

— Нет… Я просто работал… Я не… — начал он.

— Тогда и сейчас не мешай, — сказал Демьян.

Он поднялся и сделал шаг вперёд.

Санитар отшатнулся.

— Что ты будешь делать? — спросил он.

— Ничего. Всё уже сделано, — ответил Демьян.

С грохотом рухнула башня связи. Трещина прошла по стене здания. Земля дрожала. Ночь становилась ярче — от огня, не от луны.

Демьян стоял в центре улицы. Лёгкий снег ложился на обожжённые руки. Он смотрел, как всё рушится. Тихо. Без слёз. Без слов.

Только дыхание — короткое, хриплое, с металлическим привкусом. Ровный ритм.

«Пациент: система. Диагноз: агональная фаза. Прогноз: завершение цикла», — подумал он.

Коридор пропах хлоркой, горелой тканью и телами. Свет мигал. Кто-то кричал в палате слева — сипло, прерывисто. За дверью справа пациент блевал. Кровь была не только на бинтах — она была на стенах, на полу, на одежде. Демьян шёл медленно, хватаясь за перила. Куртка липла к телу. В глазах всё плыло.

У двери стояли двое — врач и медсестра в защитных масках. Врач, высокий, с засаленным воротом халата, рывком распахнул дверь и заглянул внутрь.

— Ушёл, — сказал он. — Только что был. Ушёл. Опять.

— Как это ушёл? — медсестра сжала лист бумаги. — Я записывала — он в тяжёлом состоянии, он не может…

— А он ушёл! — сорвался врач. — Спроси у стены, может, она подскажет, куда.

— Ты хоть перепроверь! Это двенадцатый случай! У нас изолятор переполнен, а ты… — возразила медсестра.

— Я тебе что, фокусник? — крикнул врач. — У меня руки трясутся, я с восьми утра без смены, у нас еды нет, масок нет, лампа вырубилась, а ты мне предъявляешь, что труп решил погулять?

— Он не труп! Он ещё дышал! — сказала медсестра.

— А ты знаешь, как теперь дышат? У него лёгкие были как губка! Ему бы в морг на каталке, а ты — записывала! — ответил врач.

Демьян остановился рядом.

— Он ушёл не сам. Его нет в изоляторе, потому что изолятор треснул, — сказал он.

Они оба замерли.

— Кто ты? — врач прищурился. — Подожди… Ты же сгорел…

— Почти, — кивнул Демьян. — Но я видел, как штамм перескочил. Третий случай с мутацией. Ушёл не пациент. Ушёл носитель.

— Что ты несёшь? — медсестра вцепилась в поднос. — Кто ты вообще? Откуда ты знаешь? Что значит «третий»?

— Третий за два часа. Первый был в хирургии. Второй — в архиве. Там теперь горит, — сказал Демьян, кашлянув и сплюнув тёмное. — Записывайте. Они уходят сами. Или их кто-то ведёт.

— Бред, — врач потерянно огляделся. — Это бред…

— У тебя есть список? Сравни. Пятый сектор. Тридцать две койки. Было сколько? — спросил Демьян.

— Вчера… — медсестра лихорадочно листала журнал. — Вчера — семьдесят пять. Сейчас… Сейчас сорок девять.

— И ты уверена, что никто не выписывался? — спросил Демьян.

— У нас нет бланков выписки, — сказал врач. — Мы не выписываем. Мы просто…

— Вот и всё. Значит, ты видел сорок девять. А где двадцать шесть? — спросил Демьян.

Они молчали. В соседней палате кто-то завыл на вдохе — не как человек, а как собака на цепи.

— Это не может быть, — прошептала медсестра. — Мы следили.

— Нет, — Демьян медленно обернулся. — Вы писали рапорты. Вы перекладывали вину. Вы утверждали, что всё под контролем. Но мутация не слушается приказов. Как и время.

— Ты хочешь сказать, что разрывы времени — это из-за тебя? — спросил врач.

— Нет, — усмехнулся Демьян. — Они были до меня. Я просто срезал швы. Остальное гниёт само.

— Ты ненормальный, — врач сорвался. — Ты позволяешь себе говорить такое? Мы тут старались, как могли!

— Ты убил их! — медсестра шагнула к нему. — Я помню тебя! Ты был с Михаилом! Ты был в больнице, потом исчез, и всё пошло к чертям! Это ты подложил что-то в вакцину, да? Это ты мутировал штамм!

— Это вы его не остановили, — спокойно сказал Демьян. — Вы дали Петрову колоть без контроля. Вы дали Волкову списывать препараты. Вы сожгли отчёты. А теперь горит всё.

— Уйди отсюда, — врач подошёл вплотную. — Ты не врач. Ты не человек.

— А ты бюрократ. С халатом. С ручкой. С планом эвакуации, который никто не читал. Я предупреждал, — ответил Демьян.

— Пошёл прочь! — крикнул врач.

— Он признался, — медсестра сорвалась в крик. — Он признался, что это он! А вы стоите! Зовите охрану! Или санитаров! Кто угодно! Он заражён!

— Я не заражён, — выдохнул Демьян. — Я и есть вирус. Ваш график смен — это моя температура. Ваши приказы — это мои судороги. Ваши отчёты — мои разрывы.

Сзади в коридоре кто-то закричал. Затем раздался хруст стёкол. Топот.

— Что теперь? — прошептала медсестра.

— Это из четвёртой палаты, — сказала она. — Там один начал… Он грыз собственную руку…

— У тебя есть кетамин? — спросил Демьян.

— Нет, — ответила медсестра.

— Морфин? — спросил он.

— Почти нет, — ответила она.

— Тогда достаньте простыни. Начните привязывать их к койкам. Кто не держится — фиксировать. Кто дёргается — инъекция. У кого нет шанса — в морг, — сказал Демьян.

— А ты? — врач сорвался. — Что ты будешь делать? Смотреть, как всё рушится?

— Я уже сделал. Всё остальное — последствия, — ответил Демьян.

Он отвернулся и пошёл дальше по коридору. За дверями корчились и хрипели. Где-то кто-то пел — точнее, выл, как на похоронах.

«Бюрократия была вирусом. А я просто дал ей размножиться. Тепло, тесно, много носителей. Что ещё нужно? Она сожрала эвакуацию. Сожрала поставки. Теперь ест вас. Всё по плану», — подумал он.

Он шёл к старому операционному блоку. Вдоль стен лежали бледные, связанные, вырванные из времени. Они исчезнут к утру. Или исчезнет утро.

Оставалась только температура. И кашель. И свет, мигающий сверху, как пульс. Всё чаще. Всё реже. Всё ближе.

Демьян шагал, опираясь рукой о стену. Ладонь скользила по облезшей краске, под пальцами чувствовался холод бетона и липкий след крови. Лампа над головой мигала, тускло царапая светом его лицо.

— Куда ты идёшь, ты весь жёлтый! — крикнул кто-то сзади. — Эй! Стой!

Демьян не остановился. Голос сорвался на кашель. Тот, кто звал, не побежал за ним.

Слева дверь была приоткрыта. Внутри — трое на койках, один на полу, уткнувшись лицом в простыню. Медсестра склонилась, пытаясь сделать укол, но больной дёрнул рукой, сбив шприц. Ампула разбилась.

— Что ты творишь! — завопила медсестра, хватаясь за тряпку. — У нас последний анальгин был! Последний, понимаешь?

— Оно щиплет… Оно… Как будто в костях, в зубах… — застонал парень на полу.

— Замолчи! Ты не один тут! Дыши ровно, понял? Или я тебе… — крикнула медсестра.

Демьян не остановился. Он прошёл мимо, мельком оглянувшись. Его взгляд пересёкся с медсестрой. Она замерла, словно увидев призрака.

— Ты… Ты же сгорел. Ты был в том крыле. Я… — пробормотала она. — Что ты здесь делаешь?

— Я заражён, — тихо сказал Демьян. — Мне надо в лабораторию. У меня кровь.

— Чего? Какую кровь? Какая лаборатория? У тебя температура! Ты должен лежать! — воскликнула медсестра.

— Должен был. Но я не лёг. Я шёл, — ответил Демьян.

— Куда? В морг? У нас уже некуда класть! Мы в душевых складываем! — крикнула она.

— Мне нужен анализатор. Любой. Центрифуга. Или хотя бы холод, — сказал Демьян.

— У нас ничего нет. Всё вывезли. Всё, что было, ушло с теми, кто эвакуировался, — ответила медсестра.

— Никого не эвакуировали. Они просто исчезли, — сказал Демьян.

Медсестра молчала секунду, затем тряхнула головой.

— У тебя бред. Тебе плохо. Сядь, я принесу жаропонижающее. У тебя кровь из носа, — сказала она.

— Это не из носа. Это из времени, — ответил Демьян.

— Уйди отсюда. У нас дети. У нас люди умирают. А ты ходишь и бредишь, — сказала медсестра.

— Я и есть бред. Вы его впитали. Вы его писали ручкой. С подписями, — ответил Демьян.

— Слушай… — она подалась ближе. — Ты про школу? Ты знал, что там дети заражённые?

— Да, — ответил Демьян.

— Ты знал и ничего не сказал? — крикнула она. — Ты был там! Сразу после…

— Я видел. Симптомы были слабые. Тогда ещё можно было, — сказал Демьян.

— Можно было? Мы троих потеряли за сутки! Они захлебнулись у нас на руках, а ты… Ты сидел и ждал? — воскликнула медсестра.

— Да, — ответил Демьян.

— Подлец… — она схватила его за грудки. — Ты пёс, понимаешь? У меня там был племянник! У него кровь из глаз! Ты видел, ты молчал!

— Я ждал, когда система треснет, — сказал Демьян.

— Ради чего? — крикнула медсестра.

— Ради справедливости, — ответил Демьян.

— Это справедливость, да? — она трясла его, будто надеялась вытрясти ответ. — Это она, по-твоему? У нас один холодильник на три секции, и он сломался! Мы держим тела в подвале! Это твоё возмездие?

— Нет. Это начало, — ответил Демьян.

— А конец? — её голос сорвался. — Конец у тебя где? В аду? В бункере? В книжке?

— В моей крови, — сказал Демьян.

Он вырвался и пошёл дальше. Дыхание было тяжёлым, изо рта пахло железом. Он споткнулся, ударился плечом о стену, сжал живот. Внутри будто лопалось что-то.

— Стой! — догнала медсестра. — Что ты сделал с собой? Ты сам себя заразил? Ты с ума сошёл?

— Это не безумие. Это протокол, — ответил Демьян.

— Какой протокол? Ты не военный! Ты не эпидемиолог! Ты никто! — крикнула она.

— Я был врачом, — сказал Демьян.

— Был! — крикнула медсестра. — А теперь ты что? Маршрутный указатель в ад? Стена, на которую все плюют?

— Я диагноз, — ответил Демьян.

— Пошёл прочь, — сказала она.

— Уже, — ответил Демьян.

Он свернул влево. За поворотом была лаборатория. Точнее, то, что от неё осталось. Стены чёрные от копоти. Стёкла выбиты. Стол сгорел, врос в пол.

Демьян дошёл до середины и сел прямо на пыль. Достал пробирку. Она треснула в руке. Кровь на стекле — его. Горячая, тёмная. Пульс в висках бил, как молот.

— Я мог… — сказал он сам себе. — Мог тогда, в школе, собрать их, взять кровь… Гены… Пробу… Было окно. Был шанс. А я…

Он посмотрел на пальцы. Они дрожали. На коже появилась сыпь.

— А я выбрал сжечь, — прошептал он.

Он наклонился. Пробирка упала и разбилась. Осколки разошлись.

— Я выбрал ярость. И теперь вирус во мне — это я, — сказал он.

Снаружи, в коридоре, снова заорали. Затем послышалось чавканье. Кто-то бежал. Кто-то падал.

Демьян закрыл глаза.

— Я стал лечением. Которое убивает, — прошептал он.

Глава 34: Падение Волкова

Под ногами хрустели обугленные остатки папок. Пепел цеплялся за сапоги, оседал в трещинах снега, смешивался с гарью и кровью. Ветер толкал в спину, и откуда-то из глубины руин снова донёсся хриплый крик:

— Это ложь! Это не так! Кто меня подставил? — кричал голос.

Голос Волкова. Узнаваемый, надломленный.

Демьян остановился у входа в провал, где раньше был лестничный пролёт, ведущий к подвалу архива. Теперь там были только дым, сажа и покосившиеся балки. Он закашлялся. Грудь сжала судорога. Изо рта хрипло вырвалось:

— Поздно, предатель. Поздно.

Позади хрустнул гравий. Кто-то догонял. Шаги были быстрыми, срывающимися, будто человек бежал неуверенно.

— Ларин! Стой! Стой, подлец! — голос был молодым, взвинченным, нервным.

— Я не убегаю, — бросил Демьян через плечо. — Я уже пришёл.

— Ты… Ты знал, что его возьмут? Знал? — крикнул парень.

— Да, — ответил Демьян.

Парень догнал его. Пальто было нараспашку, лицо покрыто сажей, рука дрожала. Автомат не был на предохранителе. Он стоял, глядя на Демьяна.

— Я работал с ним восемь лет. Восемь, понимаешь? Он нас учил! Он… Это ошибка! — воскликнул парень.

— Не ошибка, — хрипло отозвался Демьян. — Это его протокол.

— Что ты несёшь? Его кто-то сдал. Кто-то подкинул ложь. Это ты? — спросил парень.

— Я просто собрал то, что он сам закопал, — ответил Демьян.

— Он бы не предал! Никогда! Он… — начал парень.

— Он ломал мне пальцы в камере. Угрожал. Писал рапорты, что я «не выдержал» и «раскаиваюсь». Из-за его слов у меня отняли доступ к лекарствам, — сказал Демьян.

— Это был допрос. Ты не понимаешь, как всё устроено… — возразил парень.

— Я-то как раз понял. А он — нет, — ответил Демьян.

Из глубины архива раздался грохот. Кто-то завопил:

— Волкову плохо! Он задыхается! Кто-нибудь, тащите воду! — кричал голос.

Парень качнулся вперёд, будто хотел броситься внутрь, но замер.

— Он… Его сейчас просто… — парень сжал кулаки. — Мы должны ему помочь!

— А он помогал? Мне? Детям в школе, которых я просил эвакуировать, а он порвал мои бумаги? — спросил Демьян.

— Он не мог… Он думал, что ты… — начал парень.

— Я знаю, что он думал. Я читал его почерк. В своём фальшивом досье. Подписано аккуратно. Без исправлений, — сказал Демьян.

— Это была политика! Это не про тебя! Это система! Он просто… — воскликнул парень.

— Пёс системы. И система его съела. Всё честно, — ответил Демьян.

— Ты не врач! Ты убийца! — крикнул парень.

— А он кто? Добрый надзиратель? — спросил Демьян.

Изнутри снова донеслось:

— Я требую связи! Я полковник! Я требую… — голос Волкова прервался хрипом.

— Он умирает! — закричал кто-то. — Он блюёт кровью! Пульса нет! Где врач?

Парень снова дёрнулся вперёд.

— Я пойду. Мне плевать. Он вытащил меня из пьянки. Дал работу. Я обязан, — сказал он.

— Иди, — тихо ответил Демьян. — Только потом не удивляйся, если окажешься в одной камере.

Парень посмотрел на него, тяжело дыша, затем плюнул в снег.

— Знаешь что… Ты думаешь, ты герой? Нет. Ты просто сжёг архив. Всех нас. Мы ничего не знаем. Ни про агентов, ни про объекты. Всё сгорело, — сказал он.

— Именно, — ответил Демьян.

— Подлец, — парень махнул рукой и исчез в дыму.

Демьян снова закашлялся. Глаза слезились. Горло саднило.

Слева из-под завала вытащили тело. Это был Волков. Лицо серое, пальцы скрючены, рубашка рваная, на груди пятна — то ли кровь, то ли чернила. Он хрипел, уже не осознавая, где находится.

— Это ложь… Вы подставили… Я предан… — бормотал он.

— Ты предал, — тихо сказал Демьян. — И тебя предали.

Он смотрел, как Волкова поднимают. Кто-то попытался дать ему глоток воды, но тот захлебнулся и захрипел.

— Он сам подписывал приговоры, — сказал медик рядом. — Скольких сдал, не сосчитать. Теперь сам там.

— Папку его не нашли? — спросил Демьян.

— В пепле. Всё сгорело. Остались только корешки. Без номеров. Без даты, — ответил медик.

— Значит, теперь он чистый. Симметрично, — сказал Демьян.

Медик посмотрел на него, затем на Волкова и пожал плечами.

— Будет место в подвале — положим. Пока к остальным, — сказал он.

— Холодно там? — спросил Демьян.

— А ты как думаешь? — ответил медик.

Демьян отвернулся и пошёл дальше. В дыму за спиной снова выла сирена. Затем другая. Потом раздалась автоматная очередь в воздух. Паника.

Он не обернулся. Шёл, хромая. Под ногами хрустел пепел.

— Всё честно, Волков, — пробормотал он. — Ты показал мне ад. Теперь твой черёд.

Эпилог

Демьян стоял на крыше, держась за остов антенны, словно за трость. Металл был холодным и липким от инея. Его ладонь дрожала — от жара или усталости, уже было неясно. В другой руке он сжимал кусок зеркального стекла, треснутый крест-накрест. Отражение в нём дёргалось вместе с ветром и лихорадочным светом горящих домов внизу. Он посмотрел вниз. Там, за серыми коробками зданий, в глубине провала между ними, догорал архив.

— Всё, — хрипло произнёс он. — Готово. Сожрало. И его, и их. Всех.

Он не знал, слышит ли его кто-нибудь, кроме этого искривлённого отражения. Но его голос не замолкал.

— Я же не ради себя. Вы же первыми начали. Сначала с ней, потом с изолятором, потом с камерами. Потом… Это вы, — сказал он.

Ветер ударил ему в щеку. Он пошатнулся. Внизу что-то грохнуло — возможно, осела стена, возможно, провалилась крыша.

— А ты видел, да? Ты, в стекле, — он ткнул пальцем в отражение. — Ты же всё видел. Как он орал: «Ложь!» Ха… А я молчал. Даже не интересно было. Потому что заранее понятно: они начали жрать своих. Грызть. Сами. Я только досье дал. Подсветил. Я им даже не лгал. Они сами себя.

Он присел. Ноги отказывались держать. Он сел прямо на мокрую жесть, сжимая в кулаке стекло.

— Знаешь, что смешно? Я же вирус таскал. Прямо на себе. Правая вена ещё пульсирует. Там, в лаборатории, в их подвале, они думали, я не выберусь. Думали, отрежут. Уколют. Как мышь. А я… — сказал он.

Он коротко засмеялся, затем закашлялся и зажал рот ладонью. На пальцах появилась кровь — тёмная, густая.

— Я выбрался. И заразил. Весь этот город. Не вирусом даже — собой. Вот этой яростью, что во мне осталась, — продолжил он.

Он вытер пальцы об штанину и посмотрел вниз, на свои ботинки. Один порвался у носка, из второго торчала белая нитка. Мелочи, но теперь они казались важнее всего. Мир крошился по швам, а он сидел здесь, словно надзиратель за концом.

— Петров. Анна. Михаил. Даже тот… Как его… Дед на совещании. Все думали, я не встану. А я вырезал их. Один за другим. Без шума. Как вирус по клеткам. Без морали. Без возврата, — сказал он.

Он снова поднял стекло. Отражение улыбнулось. Или это был угол трещины. Или его лицо само так исказилось.

— Что ты ухмыляешься? Думаешь, всё, да? Конец? Думаешь, я победил? — спросил он.

В отражении был только он. Щёки впалые, глаза блестели, губы дрожали. Но улыбка всё ещё держалась.

— А может, и победил. Только что с того? — сказал он.

Он поднялся с усилием, будто преодолевая что-то тяжёлое, и сделал шаг к краю. Городок под ним напоминал поле после взрыва. Лампы мигали, где-то вдалеке выла сирена. Кто-то кричал. Кто-то стрелял. Всё это больше не имело значения.

— Мне-то что теперь? Возвращаться? Куда? Назад, в палаты? Снова мыть руки перед операцией? Ха. Там ведь тоже всё гнило. Просто чище пахло, — сказал он.

Он прищурился. Слабый свет рассвета пробивался сквозь дым и ледяной туман, ложась пятнами на руины.

— Хуже всего, что я не сожалею. Даже когда она умерла. Даже когда я понял, что сдал всё. Меня нет. Жалости нет. А вот ты, — он снова взглянул в зеркало, — ты, может, и жалеешь. Может, ты — тот старый я.

Он поднёс стекло ближе к лицу. Рука дрожала. Отражение было смутным, но чётким. И снова эта улыбка.

— Я тебе больше не верю, — прошептал он.

В тот же миг воздух будто вздрогнул. Где-то внизу вспыхнул свет. Раздался глухой хлопок. Затем ещё один. Потом наступила тишина. И…

Свет. Яркий, как сварка. Как солнце через линзу. Демьян не успел отшатнуться — всё стало белым. Абсолютно. Крыша, город, небо, стекло — всё исчезло. Остался только гул. Массивный, словно внутри черепа разворачивалась бетонная плита.

— Что это… — прошептал он, хватаясь за голову. — Что за…

Он не успел договорить. Из белого света раздался шаг.

— Ларин? — голос. Чужой. Или знакомый. Глухой, будто из подвала.

Демьян обернулся. Никого не было видно.

— Ты слышишь? — спросил голос.

— Кто? Кто это? — кричал Демьян, но звук терялся в белом шуме, словно в пустоте.

— Мы предупреждали, — сказал голос.

— Что вы… — Демьян сделал шаг назад. — Я ничего… Это вы…

— Ты стал тем, чего боялся. Ты думал, вирус — это болезнь? — спросил голос.

Демьян вцепился в голову.

— Замолчи! Замолчи! Я не… Я спасал людей! — крикнул он.

— Уже нет, — ответил голос.

Вспышка усилилась. Всё вокруг стало ярче, белее, чем возможно. Словно его смывали из реальности.

— Я… — Демьян прижал зеркало к груди. Оно стало горячим. Треснуло дальше. Ещё. И ещё.

— Я их конец, — прошептал он.

Раздался последний треск. И всё. Тишина.