"Фантастика 2026-22". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1 Новая власть

Поместье барона Градова

Утро было прохладным и влажным, предвещая скорый приход осени. Я стоял на парадном крыльце своего поместья, глядя на выстроенный в ряд походный экипаж — карета, телега для груза и дюжина верховых лошадей для охраны.

В воздухе витало знакомое чувство — чувство дороги, чувство точки невозврата.

Ко мне подошёл Никита. Его лицо, обычно такое невозмутимое, сегодня выдавало лёгкое напряжение.

— Всё готово, Владимир. Конвой проверен, маршрут утверждён. Доедешь до Владивостока, а там — имперский экспресс до столицы.

Я кивнул, переводя взгляд на воеводу.

— Хорошо. Помни, пока меня не будет, ты — мои глаза и руки здесь. Помогай Яровому и постарайся чему-нибудь научиться у него. Пётр Алексеевич знает своё дело. С Базилевским координируй все действия. Он теперь генерал-губернатор, но он не воин. Твоя задача — обеспечить ему тыл и дать совет в вопросах обороны.

— Понял, — коротко кивнул Никита, его взгляд стал твёрже. — Не подведу.

— Главное — не дай никому передушить друг друга в мелких склоках, — продолжил я, понизив голос. — Карцева теперь с Мишей, но старые обиды никуда не делись. Муратов и фон Берг ведут себя тихо, но я не верю в их внезапное смирение. Держи ухо востро. И следи за разломами. Любое усиление аномалий — немедленно докладывай через ворона.

— Будет исполнено, — Добрынин вытянулся в струнку. — Справимся. А ты там, в столице, береги себя. Совет Высших, я думаю, опаснее любых аномалий.

— На то и расчёт, — я усмехнулся без веселья. — Иногда, чтобы справиться с одной проблемой, приходится найти себе проблемы посерьёзнее.

В этот момент к крыльцу подкатила лёгкая коляска, из которой вышли Таня и Станислав. Они приехали из владений Соболевых специально, чтобы проводить меня. Лицо сестры сияло и одновременно было печальным. Она, не говоря ни слова, бросилась ко мне в объятия.

— Володя… — её голос дрогнул. — Ты уезжаешь так далеко… И надолго. Опять.

— Не переживай, в столице я не проведу столько времени, сколько в Тибете, — я успокоил её, гладя по волосам. — Решим вопросы — и вернусь. К тому же у тебя теперь есть муж, который должен о тебе заботиться.

Станислав, стоявший рядом, с деланной суровостью покачал головой.

— Вот именно. Наслаждайся столичной жизнью, Владимир. Только прошу тебя, не вздумай там жениться на какой-нибудь столичной дворянке.

Таня фыркнула сквозь слёзы:

— Вот именно! Пока я твою невесту не одобрю, никакой свадьбы!

Я усмехнулся и пожал Станиславу руку.

— Заботься о ней. И о вашем будущем ребёнке, — я дотронулся ладонью до живота сестры.

— Обязательно, — Станислав стал серьёзен. — Возвращайся, всё будет в полном порядке.

Я ещё раз обнял сестру, пожал руку шурину и, попрощавшись с ними, направился в сторону кухонного крыльца. Там, в тени от навеса, стояла баба Маша. В руках у неё был узелок.

— На, возьми, Володенька, — она протянула мне его. Из узелка пахло свежим хлебом и вареньем. — В дороге пригодится. В столице-то, поди, одни рестораны, нормальной еды не найдёшь.

— Спасибо, Бабуля, — ответил я, взяв узелок. — Ещё увидимся.

— Ох, не знаю… Лет-то мне уже много. Может, и не доживу до твоего возвращения.

Я шагнул к ней ближе и тихо, чтобы не слышали другие, сказал:

— Тебя же поддерживает Очаг, Бабуля. От меня можешь не скрывать. Ты ещё всех нас переживёшь.

Она на мгновение замерла, а потом её старческие губы тронула едва заметная улыбка. Баба Маша наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что я едва расслышал:

— Очаг-то поддерживает… да вечно жить всё равно не смогу, родимый. Всё уходит. И я уйду рано или поздно.

Она потрепала меня по руке и, развернувшись, заковыляла обратно в дом, оставив меня с комом в горле. Она была последним живым мостом к тому, старому, дому, к моему отцу. И её слова звучали как последнее напутствие от уходящей эпохи.

Я глубоко вздохнул, отгоняя нахлынувшие чувства, и направился к карете. Мой отряд был уже в сборе. Среди гвардейцев стояли трое — коренастый Секач, отрастивший густую бороду; Ночник, худощавый, смуглый и вечно бдительный; и Трояк, чья лысая голова была покрыта шрамами.

— По коням, — приказал я.

— По коням! — эхом откликнулся Секач, и гвардейцы залезли на скакунов.

Сев в карету, я обернулся, бросая последний взгляд на дом. На Никиту, стоявшего по стойке «смирно». На удаляющиеся фигуры Тани и Станислава. На тёплый свет в окнах кухни, где хлопотала Бабуля.

Всё это было моим. Моим домом. Моим долгом. И чтобы защитить это, мне предстояло уехать отсюда.

Я откинулся на сиденье и постучал по дверце кареты. Хлопнули вожжи, и мы тронулись.

Дорога в столицу, в паутину интриг и в самое пекло имперской политики, начиналась.

г. Владивосток

Альберт Игнатьев поднимался по широкой мраморной лестнице Дворянского ведомства, и с каждым шагом в его душе всё громче звучала торжественная музыка.

Здесь, в этих строгих стенах, пахло настоящей, вечной властью. Властью, которая творилась не на полях сражений, а в тиши кабинетов, с помощью перьев, печатей и приказов.

Он поднимался на самый верхний этаж, в святая святых — в кабинет директора. К Якову Николаевичу Наумову.

«Ну что ж, Яков Николаевич, пора на покой. Старикам всегда тяжело уступать дорогу молодым и голодным. Особенно таким голодным, как я», — с улыбкой подумал Альберт.

У дверей кабинета стояли два стражника. Они узнали Игнатьева, и в их глазах мелькнуло удивление, смешанное с опаской. Он не удостоил их взглядом, просто толкнул тяжёлые двери и вошёл внутрь.

Кабинет был полон. За длинным полированным столом сидели человек десять — чиновники ведомства, несколько представителей местного дворянства. Во главе, развалясь в кресле, восседал сам Наумов, с лицом, выражавшим слегка сонную важность. Он что-то говорил, но его речь оборвалась на полуслове, когда все присутствующие уставились на вошедшего.

— Альберт Андреевич? — Наумов нахмурился, его брови поползли вниз. — Что это значит? У нас идёт совещание. Вам следовало бы…

— Мне следовало бы быть здесь ровно в десять утра, — голос Игнатьева прозвучал ровно и громко.

Он перевёл взгляд с Наумова на собравшихся, мысленно отмечая бледнеющие лица.

«О, как же вы все боитесь. Как же вам волнительно от того, что в ваш уютный мирок ворвалась настоящая жизнь».

— Яков Николаевич, ваше время истекло, — Игнатьев медленно подошёл к столу и положил перед ошеломлённым Наумовым лист бумаги с массивной сургучной печатью. — Приказ Совета Высших. С сегодняшнего дня я назначаюсь директором Дворянского ведомства Приамурья. Вы лишены должности за… несоответствие.

Наумов схватил бумагу, его руки заметно дрожали. Он пробежал глазами по тексту, и его лицо из бледного стало землистым.

— Это… это беззаконие! Я служил верой и правдой! Я подам апелляцию!

— Апелляции вы будете подавать уже в статусе частного лица, Яков Николаевич, — Игнатьев сказал это с лёгкой, почти сочувственной улыбкой. — А сейчас, будьте так добры, покиньте кабинет. Мне нужно провести первое рабочее совещание.

— Я никуда не пойду! — Наумов вскочил, ударив кулаком по столу. Его старомодное кресло с грохотом отъехало назад. — Это мой кабинет! Вы не имеете права!

Игнатьев вздохнул, сделав усталый вид. Он повернулся к стражникам, застывшим в дверях.

— Вы слышите? Бывший директор мешает работе нового руководства. Выведите его, пожалуйста. Только вежливо.

Стражники замешкались лишь на секунду, обменявшись взглядами. Но власть в лице Игнатьева была уже осязаемой, а Наумов стал всего лишь старым, отыгравшим своё чиновником. Они шагнули вперёд.

— Ваше превосходительство, просим… — один из них взял Наумова под локоть.

Тот отчаянно вырвался, его глаза расширились от ярости и унижения.

— Не смейте меня трогать! Игнатьев! Это ещё не конец! Ты слышишь⁈

Но его уже вывели за дверь, а протесты и угрозы потерялись в гулком пространстве коридора. Двери захлопнулась, и в комнате воцарилась гробовая тишина.

Игнатьев медленно обошёл стол и опустился в кресло директора. Кожаный мягкий уют, идеальная высота. Он снял перчатки и демонстративно положил их на стол перед собой. Его руки, покрытые страшными, уродливыми шрамами от ожогов — наследие «милости» графа Муратова, — были теперь не клеймом, а символом.

Символом того, что он выжил. Восстал из пепла, как феникс.

Он обвёл взглядом замерших чиновников и дворян. И его взгляд задержался на одном лице. Барон Георгий Воронов. Тот самый Воронов, который взял у него деньги, клялся в верности, а на совете проголосовал за Базилевского.

Сейчас барон старался не смотреть в его сторону, уставившись в стол, но его шея и уши были густо-багрового цвета.

«А, Георгий Павлович. Мой старый друг. Интересно, как поживает ваш чудный садик, где вы приняли от меня дипломат с деньгами? Мы с вами ещё обязательно поговорим об условиях кредита. И о процентах. О, мы поговорим».

— Господа, — начал Игнатьев, сложив пальцы изуродованных рук перед собой. — Не будем терять времени. Как вы знаете, в регионе наступили перемены. И Дворянское ведомство должно стать оплотом стабильности и законности в это непростое время.

Он улыбнулся, и эта улыбка была холоднее тумана, идущего утром с моря.

«Все вы здесь сидите и думаете, как бы приспособиться. Как бы урвать кусок или хотя бы не потерять своё. Вы все — пешки. А я снова за доской. И на этот раз я не проиграю. Никому».

В его голове чётко выстраивались имена. Градов. Муратов. Базилевский. Карцева. Яровой. Все, кто смел его унизить, предать или встать на его пути.

«Я отомщу. Я буду душить вас медленно и по всем правилам. Я буду камнем в вашем ботинке, неожиданным штрафом, внезапной проверкой, сплетней, что очернит вашу репутацию. Я буду тем, кто перечёркивает ваши приказы красными чернилами. Вы хотели вышвырнуть меня из игры? Ошиблись. Вы просто пересадили меня за другую игру».

— Итак, — его голос снова приобрёл деловую окраску. — Продолжим совещание. Первый вопрос — о перераспределении земельных наделов в свете последних событий. У меня есть несколько… коррективов в существующие проекты. Начнём с владений барона Воронова. Георгий Павлович, будьте добры, внимание на меня.

Он смотрел на побелевшее лицо Воронова и чувствовал, как сладкий восторг наполняет его. Это был только начало. Всего лишь первая фигура, сдвинутая на новой, бесконечно большой шахматной доске.

Игра началась.

г. Владивосток

Следующим утром

Экипаж катился по вечерним улицам Владивостока, и я смотрел в окно на знакомые очертания, которые теперь казались чужими. Город жил своей жизнью — горели фонари, спешили по своим делам люди, слышался отдалённый гудок паровоза.

Здесь, в этой суете, уже почти не чувствовалось того напряжения, что висело над дворянскими владениями многих родов. Ту атаку Мортакса удалось отразить, но немало монстров разбежались и постоянно нападали то на патрули, то на мирные деревни.

Дружинники дворян сражались и умирали, а город тем временем наслаждался хрупким миром. В этом был какой-то горький диссонанс.

Было уже поздно, а мой поезд отправлялся утром. Поэтому меня привезли не на вокзал, а в поместье генерал-губернатора. То самое, где не так давно хозяйничал Охотников. Ворота распахнулись, пропуская нас на ухоженную территорию.

Само поместье было внушительным каменным зданием в имперском стиле, с колоннами и высокими окнами. В нём не было души, не было того тёплого, живого биения, что исходило от стен моего родового гнезда.

Не крепость и не дом. Просто резиденция. Красивая клетка для того, кто правит регионом.

На пороге меня уже ждал Базилевский. Его костюм, как всегда, был безупречен, но в глазах читалась какая-то тяжесть.

— Владимир Александрович, добро пожаловать! — он улыбнулся, но улыбка казалась напряжённой. — Прошу, проходите.

— Спасибо, что приняли, Филипп Евгеньевич, — я пожал ему руку.

Он провёл меня по анфиладе залов. Всё здесь было богато, дорого, но безлико. Золочёная лепнина, гобелены, паркет — стандартный набор для имперского сановника. Казалось, даже воздух здесь был другим — прохладным и неподвижным.

— До сих пор не могу привыкнуть к этому месту, — тихо сказал Базилевский, словно читая мои мысли. Он провёл рукой по полированной поверхности консольного столика. — Всё чужое. Каждый уголок напоминает о Высоцком, светлая ему память… Чувствую себя не хозяином, а временным постояльцем. Очень не хватает своего привычного кабинета.

— Власть редко бывает уютной, Филипп Евгеньевич, — ответил я. — Но вы здесь не для уюта. Вы здесь для дела.

Он кивнул, и мы прошли в столовую, где был накрыт ужин на двоих. Слуги разлили вино и удалились, оставив нас наедине.

Первые тосты были за успех миссии, за будущее Приамурья. Но за десертом Филипп Евгеньевич отпил глоток вина и поставил бокал с таким видом, будто собирался сообщить дурную весть.

— Вам, наверное, уже доложили? — спросил он. — Насчёт Игнатьева.

— Нет, я был в дороге. Что с ним?

— Его назначили директором Дворянского ведомства. Указ Совета Высших. Он ворвался в кабинет к Наумову и при всех выставил его за дверь.

Надо же. Я ожидал пакостей от Островского, но такой скорости не предполагал. Игнатьев в кресле директора ведомства… Это было как дать отравленный кинжал мастеру убийства.

— Он будет мстить, — сказал я, откладывая вилку. — Это даже не вопрос. Он использует свой новый пост, чтобы душить вас, Филипп Евгеньевич. Всё, что вы попытаетесь сделать для региона, он будет саботировать.

— Я понимаю, — Базилевский тяжело вздохнул. — Он уже заблокировал выделение средств на восстановление мостов в северных уездах. Говорит, «требуется дополнительная экспертиза».

— Это лишь начало, — я отпил вина. — Хорошо. Слушайте меня. Во-первых, вам нужна постоянная охрана. Я оставлю Трояка и ещё нескольких ребят из моего конвоя. Игнатьев способен на всё.

Базилевский хотел было возразить, но встретил мой взгляд и лишь кивнул.

— Во-вторых, вы не один, — продолжил я. — Соболев и Яровой уже в курсе? Они будут твоей опорой в Дворянском совете. Муратов… с Муратовым сложнее, но его ненависть к Игнатьеву сейчас сильнее, чем ко мне. Его тоже можно использовать. Весь регион видел настоящую угрозу, Филипп Евгеньевич. Видел монстров и аномалии. После этого интриги Игнатьева покажутся им детскими шалостями. Они не позволят ему раскачивать лодку. Ты должен сплотить их вокруг этой идеи — мы пережили настоящее вторжение, и теперь у нас нет права на внутренние дрязги.

Базилевский слушал, и постепенно напряжение в его взгляде стало спадать. Мои слова были не просто советом, а чётким планом действий.

— Надеюсь, вы правы, Владимир Александрович, — он снова поднял бокал. — Искренне надеюсь. За ваше здравие и за успех в столице. От вашего успеха там теперь зависит очень многое и здесь.

Мы доели ужин, разговор перешёл на более спокойные темы, но под спокойствием этом клокотала тревога. Игнатьев снова был в игре, и на сей раз у него появилось влияние.

Утром, поблагодарив Базилевского и оставив ему часть своего конвоя, я направился на вокзал. Имперский экспресс стоял на путях, готовый к долгому пути на запад. Платформа была заполнена суетящимися пассажирами, носильщиками, офицерами.

Я сделал несколько шагов к своему вагону, как вдруг моё внимание привлекла одинокая женская фигура, стоявшая в стороне, у колонны.

Анастасия Яровая.

Она была в дорожном платье простого покроя, но её осанка, её гордо поднятый подбородок и светлые волосы, собранные в строгую причёску, выделяли её из толпы, как алмаз среди булыжников. Увидев меня, она сделала несколько шагов навстречу.

— Владимир Александрович. Я узнала, что вы уезжаете. Решила проводить.

Я остановился перед ней, глядя в глаза. В них читалась смесь решимости и смущения.

— Это очень мило с вашей стороны, Анастасия Петровна, — сказал я. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, спросил: — А почему бы вам не поехать со мной?

Она отшатнулась, будто я толкнул её.

— Что? Я… Поехать? В столицу? С вами? Но… зачем? У меня с собой ничего нет, даже платья сменного… Отец… что он подумает?

Её растерянность была настолько обаятельной, что я невольно улыбнулся.

— Платья купим в Москве, если понадобится, — сказал я, пожимая плечами. — А насчёт отца… я лично свяжусь с Петром Алексеевичем и сообщу, что беру его дочь под личную охрану и ответственность.

— Вы шутите, барон?

— Ни капли. По поводу того, что вы будете делать в столице… — я посмотрел на неё прямо. — Будете собой. На вашем лице нет ни капли лжи, Анастасия. В столице, где все носят маски, один искренний взгляд может стоить больше, чем самый хитрый план. Поехали.

Она смотрела на меня, и я видел, как внутри неё идёт борьба. Разум говорил ей о безумии этой затеи, о скандале, о неподготовленности. Но что-то другое — азарт, любопытство, а может, и что-то большее — уже тянуло её вперёд.

Анастасия глубоко вздохнула, выпрямилась, и её взгляд снова стал твёрдым и ясным.

— Хорошо, — тихо, но чётко сказала она. — Поедем.

Я кивнул, не удивляясь её решению. Кажется, я и не сомневался в нём. Взял девушку под локоть и повёл к своему вагону. Носильщик, не моргнув глазом, принял её крошечную дорожную сумочку.

Через пятнадцать минут имперский экспресс плавно тронулся с места. Я стоял у окна и смотрел, как Владивосток медленно уплывает назад, превращаясь в скопление дымящихся труб и блёклых крыш.

Рядом со мной, у другого окна, стояла Анастасия, и её лицо, озарённое утренним солнцем, выражало целую гамму чувств — от лёгкого страха до восторженного предвкушения.

Впереди лежали много дней пути. Бескрайние леса, степи, города огромной империи. А в конце этого пути — Санкт-Петербург. Город, где решались судьбы миллионов. Город, где мне предстояло сокрушить врагов и найти союзников.

Я чувствовал, как в груди закипает волнение. Не страх, а готовность. Предвкушение большой игры, где ставки были выше, чем когда-либо.

Сейчас, глядя на убегающий город и на юное, смелое лицо девушки рядом, я чувствовал себя не бароном, защищающим свои земли, а тем, кем мне и было суждено стать — игроком, садящимся за главный стол империи.

Игра начиналась. И я был готов сделать свой ход.

Глава 2 Предупредительный выстрел

Расколотые земли

Боль стала его постоянным спутником. Тупая, ноющая — в мышцах, острые спазмы — в рёбрах, где пуля пробила магический щит. Но хуже всего была та, другая боль — глубинная, в самой душе.

Зубр сидел на краю пропасти и смотрел на то, что осталось от его армии. Вернее, от того, что Мортакс называл его армией.

Поле перед лагерем было усеяно израненными монстрами. Чёрная, вонючая кровь текла по камням. Твари, казавшиеся некогда непобедимыми, были изорваны в клочья шрапнелью и магией.

Воины из иных миров, те самые «ветераны Теневых Войн», были полностью разбиты. От них осталось разве что несколько человек.

Людей самого Зубра полегло больше половины. Те, что выжили, сидели у потухших костров с пустыми, выгоревшими глазами. Они бились как звери, но пушки и магия врага оказались сильнее.

Николай зажмурился, пытаясь прогнать голос в голове, но это было невозможно. От него нельзя было сбежать.

«Неудача? — скрежет раздался прямо в черепе. — Это был эксперимент. Они потратили силы. А мы потеряли лишь расходный материал».

— Расходный материал? — прохрипел Зубр вслух. — Это были мои люди! Моя сила!

«Твоя сила? — Мортакс рассмеялся. — Твоя сила — это я. А они… семена. Одни проросли, другие нет. Те, что выжили… они стали крепче. А ты увидел, как бьётся враг. Запомнил?»

Зубарев запомнил. Свист пуль, грохот взрывов, холодную эффективность Чёрного полка Градова и всплески ледяной магии рода Карцевых. Он помнил, как падали те, кто шёл за ним. И этот страх, этот ужас от мощи врага, жил теперь в нём.

А Мортакс называл это знанием.

«Теперь мы знаем. И следующий удар будет не в лоб. Он будет… эффективнее».

— Что дальше? — спросил Зубр, и в его голосе прозвучала усталая покорность.

«Мы идём на юг. Я чувствую древнюю силу. Там, за морем, на одном из островов этих земель. Эта сила поможет нам. Она сделает тебя ещё опаснее. И откроет дорогу новым слугам».

Море. Всё внутри Зубра сжалось. Он ненавидел воду. Она была неподконтрольной, бездонной. На суше он хоть как-то понимал, что делать. А там…

— Нет, — он попытался встать, ощущая, как протестует всё его тело. — Мы не поплывём. У нас одна лодка, и та дырявая. Мы не…

Боль обрушилась на него изнутри. Обжигающая молния, пронзила каждый нерв, каждую клетку. Зубарев рухнул на колени, сжимая голову руками и до хруста стискивая зубы, но это не помогало. Казалось, его собственное тело восстало против него.

«Ты пойдёшь туда, куда я скажу, — голос Мортакса прозвучал абсолютно спокойно. — Ты — сосуд. И сосуд не имеет права выбора. Ты будешь плыть. Или я найду того, кто сможет. А тебя… выброшу».

Боль отступила так же внезапно, как и началась, оставив после себя пустоту и холодный пот на спине. Зубр лежал, тяжело дыша, и понимал — спорить бесполезно. Он был сломлен. Окончательно.

Николая Зубарева больше не было. Была лишь оболочка для могущественного существа, противиться которому было невозможно.

— Корабли… — прохрипел Зубр, поднимаясь. — Нам нужны корабли.

«Верно. Прояви инициативу, мой верный слуга».

Зубарев побрёл по лагерю, и выжившие шарахались от него, видя в его глазах нечеловеческий блеск.

Он нашёл своих людей у потухшего костра — Крыса и Паука.

Крыс был почти неузнаваем. После слияния с аномалией Огня его кожа на лице и руках так и осталась обгоревшей, не желая заживать. Но зато он сам мог призывать огонь и повелевать им.

Паук же получил силу элемента Растений. Его тощее тело казалось ещё более тщедушным, чем раньше. Но пальцы, длинные и цепкие, теперь могли впиваться в землю, и из-под них тут же пробивались ядовито-зелёные, неестественно быстрые ростки.

— Слушайте приказ, — сказал Зубр. — Нам надо плыть на юг. Нам нужны корабли.

Крыс поднял на него взгляд.

— Корабли? Где мы их возьмём, командир?

— Заберём, — сказал Зубр, и его тон не терпел возражений. — Мимо Расколотых земель иногда проходят торговые суда. Или приплывают охотники на монстров. Такие же отчаянные ублюдки, как мы. Вы с Пауком возьмёте людей и плавучих тварей. И захватите мне корабль. Любой ценой.

Паук потирал свои грязные руки:

— Плавучие твари… хе-хе… они голодны. Им понравится эта затея. А люди всегда найдутся. Особенно если пообещать им долю в добыче и силу, как у нас.

Крыс молча кивнул, сжимая и разжимая кулак, с которого сыпались искры.

— Сделаем, хозяин, — проскрипел Паук. — Будет вам корабль. А там, глядишь, и не один.

Они ушли, а Зубр остался стоять, глядя на серые, неприветливые воды. В его голове стучала одна мысль, последний обломок его воли, которую ещё не съел Мортакс.

«Слишком далеко. Мы зашли уже слишком далеко».

Сначала они были просто бандитами, потом — наёмниками. А теперь… теперь они должны были стать пиратами в поисках мифической силы на краю света.

И он, Николай Зубарев, марионетка в руках древнего зла, был вынужден вести их в эту пропасть.

Он не знал, что найдут на юге. Новую силу или свою гибель. Но пути назад уже не было. Только вперёд.

Сквозь боль, через море, навстречу чему-то, что обещало сделать их сильнее или окончательно стереть в порошок.

Транссибирская магистраль

Монотонный стук колёс, мелькание за окном сосен, полей и изредка мелькающих деревень — всё это сливалось в гипнотический, убаюкивающий ритм.

Имперский экспресс нёс нас на запад, и с каждым пройденным километром груз приамурских забот понемногу отступал, становясь чем-то далёким, почти нереальным. Вместе с ним отступала и привычная необходимость быть всегда настороже. Здесь, в этом уютном купе, было своё, особенное пространство.

И главной его составляющей была Анастасия.

Она сидела напротив и наблюдала за проплывающими пейзажами. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стекло, золотил её волосы. За эти несколько дней пути я увидел в ней не только гордую и остроумную девушку, но и кого-то гораздо более глубокого.

Она была любознательна, задавала умные вопросы о политике, экономике, о том, как устроена империя изнутри. И в то же время её глаза загорались детским восторгом, когда мы проносились мимо стада лошадей или когда она увидела из окна поезда пароход на какой-то широкой реке.

— Я связался с твоим отцом через одного из своих воронов, — сказал я.

Анастасия повернула ко мне голову, и в её светло-серых глазах вспыхнула тревога.

— И что же он? Наверное, в ярости? Готовится снарядить погоню?

Я с улыбкой покачал головой.

— Напротив. Он передал, что доверяет моему решению. Пожелал нам удачи.

Её брови поползли вверх. Это было самое искреннее и самое милое проявление недоумения, что я видел за последнее время.

— Это… не похоже на отца. Он всегда так беспокоится за меня.

— Твой отец — умный человек, — объяснил я. — Он понимает, что в столице тебе будет безопаснее со мной, чем одной в его поместье, которое в любой момент могут атаковать монстры. А кроме того, он просто доверяет мне.

Анастасия смотрела на меня, и я видел, как в её взгляде тревога постепенно сменилась облегчением, а затем и чем-то тёплым, что заставляло её щёки слегка розоветь. Она откинулась на спинку сиденья, и её губы тронула лёгкая улыбка.

— Значит, я теперь не беглая девица, а… официальный дипломатический персонаж? — пошутила она.

— Что-то вроде того, — улыбнулся я в ответ. — Мой личный эксперт по приамурским нравам и человеческой природе.

В её глазах вспыхнул озорной огонёк.

— О, в последнем я, пожалуй, ещё не очень сильна. Но я учусь. И мой нынешний учитель довольно… требовательный.

— Требовательный, но справедливый, — парировал я, чувствуя, как между нами возникает та самая лёгкая, фривольная игра, которой так не хватало в мире интриг и войны.

В этот момент я отчётливо осознал, что она начинает мне нравиться. По-настоящему. Не как полезный политический актив или дочь союзника. А как женщина.

Её ум, красота, это странное сочетание внутренней силы и девичьей непосредственности — всё это складывалось в образ, что притягивал меня с силой, которой я не ожидал. И что важнее — я видел ответную симпатию в её взгляде, в её улыбке, в том, как она слушала меня, слегка наклонив голову.

Вот и отлично. Мне не помешает жениться. И возможно… возможно, именно на ней.

С Анастасией было бы не скучно. С ней можно было бы строить не просто альянс, а что-то настоящее. И её род делал этот союз ещё и стратегически безупречным. В этом странном совпадении личного и политического была какая-то правильность.

Прошло несколько дней. Мы миновали бескрайнюю тайгу, затем пошли степи, и, наконец, экспресс сделал длительную остановку в Екатеринбурге — огромном, шумном промышленном городе, дымящемся десятками фабричных труб.

— Город как город, — проворчал Секач, окидывая взглядом каменные громады вокзала.

— Давайте прогуляемся, — предложил я Анастасии. — Разомнём ноги.

Она с радостью согласилась. Мы оставили охрану с вещами и вышли на шумные улицы. После уединения вагона городской гул обрушился на нас лавиной — крики извозчиков, звонки трамваев, грохот машин. Анастасия шла рядом, её глаза горели интересом. Она не боялась толкотни, наоборот, с любопытством разглядывала витрины магазинов, лица горожан, величественные храмы и заводские корпуса.

Мы зашли в небольшой ресторанчик, где я заказал ей местные деликатесы. Мы говорили обо всём на свете — о книгах, о музыке, о её детстве и о моих годах в Тибете.

Было легко. И я ловил себя на том, что улыбаюсь просто так, без скрытых мыслей и двойного дна.

Когда мы снова устроились в купе и поезд тронулся, унося нас дальше на запад, я смотрел на Анастасию, которая, утомлённая прогулкой, прикорнула на своём сиденье, и в душе поднималось странное, двойственное чувство.

Поездка оказывалась ещё лучше, чем я думал. Эти дни стали не просто необходимым перемещением из точки А в точку Б. Они стали неким неожиданным подарком. Промежутком спокойного времени, лишённого войн, интриг и необходимости принимать судьбоносные решения.

Временем, когда я мог быть просто мужчиной, а не бароном Градовым.

И сейчас, глядя на спокойное лицо Анастасии, я с удивлением ловил себя на мысли, которой никогда бы не позволил себе раньше:

«Даже жаль, что ещё через несколько поездка закончится».

Жаль, что этому лёгкому, светлому промежутку придёт конец, и нас ждёт далеко не весёлая борьба в столице. Борьба, где снова придётся надевать маску, где каждый шаг будет под прицелом, а каждое слово — оружием или ловушкой.

Но теперь у меня был новый, неожиданный стимул. Не просто выиграть. А выиграть и вернуться к той жизни, возможность которой я вдруг увидел в этих серых глазах.

Путешествие в столицу больше не казалось мне лишь долгом или необходимостью. Оно стало первым шагом к чему-то новому. К чему-то, что, как я теперь начинал понимать, мне было отчаянно нужно.

г. Владивосток

Бумага. Это было излюбленное оружие Альберта Игнатьева. Не клинок и не пуля, а аккуратно составленный документ, подкреплённый печатью и ссылкой на соответствующий параграф Имперского уложения.

И это оружие было куда смертоноснее любого арбалета или заклинания.

Он сидел в своём кабинете, вдыхая запах старого дерева и безраздельной власти. Перед ним лежало прошение от канцелярии генерал-губернатора Базилевского о выделении средств на «укрепление оборонительных рубежей в свете возросшей угрозы с Расколотых земель». Сумма была внушительной.

«Спешит, бедный Филипп Евгеньевич. Чувствует, что почва уходит из-под ног, — с наслаждением думал Игнатьев. — Но мы знаем, куда на самом деле утекут эти деньги, не так ли? Прямиком в бездонные карманы Градовых и их прихлебателей».

Он взял ручку, но не для того, чтобы подписать прошение. Он начал писать резолюцию. Каждое слово было отточенным кинжалом.

«К прошению генерал-губернатора Приамурья Ф. Е. Базилевского. Учитывая значительный объём запрашиваемого финансирования и отсутствие детализированной сметы расходов, а также принимая во внимание последние отчёты Ревизионной комиссии о нецелевом использовании ранее выделенных средств на инфраструктурные проекты в регионе (дело № 407-Б), в удовлетворении прошения отказать. Требуется предоставление исчерпывающего технико-экономического обоснования, плана-графика работ и отчёта о целевом расходовании предыдущих траншей. До устранения замечаний финансирование приостановить. Директор Дворянского Ведомства Приамурья А. А. Игнатьев».

Он поставил свою подпись с таким наслаждением, будто вырезал её на груди врага. Отсутствие сметы было классическим приёмом. Игнатьев знал, что в условиях аврала детальную смету готовить было некогда.

А «нецелевое использование» в деле № 407-Б… это была его личная находка. Год назад, ещё при Наумове, небольшая сумма действительно затерялась при ремонте моста. Дело было почти закрыто, но Игнатьев извлёк его, раздул и придал нужный оборот. Теперь это был его козырь.

Но одного лишь его решения было мало. Его могли оспорить. Нужно было закрепить успех на всех уровнях.

Первым, кого вызвал Альберт, был начальник финансового отдела ведомства, старый чинуша по фамилии Сидоров. Тот вошёл, нервно потирая руки.

— Олег Иванович, — начал Игнатьев, не предлагая ему сесть. — Мне поступили тревожные сведения о финансовой нестабильности в казне ведомства. Не могли бы вы предоставить мне справку о том, что на данный момент свободные средства отсутствуют и выделение крупных сумм невозможно без ущерба для других, не менее важных программ? Например, для программы поддержки малоземельных дворян?

Он внимательно посмотрел на Сидорова. Тот молчал, будто ожидая продолжения.

— Я слышал, у вашего зятя как раз возникли проблемы с займом на его имение. Было бы обидно, если бы программа поддержки внезапно… заморозилась, — закончил Игнатьев.

Лицо Сидорова побелело. Он всё понял с полуслова.

Через два часа на столе Игнатьева лежала нужная справка, подписанная и заверенная печатью.

Следующим стал председатель Ревизионной комиссии, молодой и амбициозный барон Волконский. Он считал себя неприкосновенным благодаря связям в столице.

— Барон, — сказал Игнатьев, когда тот вошёл с надменным видом. — Ваша комиссия проделала столь выдающуюся работу по делу номер четыреста семь. Я считаю, её выводы должны лечь в основу нашей общей позиции по финансированию оборонных проектов. Это вопрос принципа.

— Я ценю вашу оценку, Альберт Андреевич, но…

— Я также ценю вашу… откровенность в некоторых личных вопросах, — мягко прервал его Игнатьев. — Например, в том, что касается ваших регулярных визитов в один определённый игорный дом во Владивостоке. И сумм, которые вы там оставляете. Представляете, каков был бы скандал, если бы об этом узнал ваш тесть? Или в Совете Высших? — Игнатьев улыбнулся. — Давайте работать вместе, барон. Ради чистоты рядов нашего дворянства.

Надменность с лица Волконского схлынула, как вода. Он кивнул, почти не глядя на Игнатьева, и вышел. Его голос в комиссии был теперь обеспечен.

Наконец, Игнатьев направил официальный запрос в имперское министерство финансов, уведомляя о «выявленных системных нарушениях финансовой дисциплины в Приамурском генерал-губернаторстве» и рекомендуя «воздержаться от утверждения любых дополнительных ассигнований до завершения полной ревизии».

Копию запроса он, конечно же, отправил своему столичному покровителю.

Механизм был запущен. Юридический, безупречный и неумолимый.

Именно в этот момент зазвонил телефон. Игнатьев посмотрел на трубку. Он знал, кто это. Он дал Базилевскому достаточно времени понять, что произошло.

— Алло, — сказал Альберт, сделав свой голос нейтральным и деловым.

— Альберт Андреевич, — в трубке прозвучал взволнованный голос. — Это Базилевский. Я только что получил ваше решение по финансированию оборонных работ. Здесь явное недоразумение. Эти средства критически важны! Мы укрепляем рубежи, строим новые блокпосты! Угроза реальна, вы и сами прекрасно знаете.

— Филипп Евгеньевич, — Игнатьев позволил себе лёгкую, снисходительную нотку. — Я прекрасно понимаю вашу озабоченность. Но, как директор ведомства, я обязан следовать букве закона. Бюджетная дисциплина — основа основ. Предоставьте, как и указано в резолюции, необходимые документы, и комиссия рассмотрит ваш вопрос повторно.

— Но на это уйдёт месяц! А то и больше! — в голосе Базилевского послышалась злость. — Альберт Андреевич, умоляю вас, проявите понимание! Это вопрос безопасности всего региона!

«О, я проявляю понимание, Филипп Евгеньевич, — мысленно усмехнулся Игнатьев. — Я прекрасно понимаю, что без этих денег ваша оборона даст трещину. И когда монстры снова придут, виноваты будете вы».

— Безопасность региона важна для всех нас, — сказал он вслух. — Именно поэтому мы должны быть особенно щепетильны в расходовании средств. Я не могу подписывать пустые бумаги. Уверен, вы, как юрист, меня понимаете. Исправьте замечания, и мы продолжим диалог.

— Игнатьев! — голос Базилевского сорвался. — Это же откровенный саботаж! Я знаю, что ты мстишь за своё поражение!

Альберт позволил себе холодно рассмеяться.

— Филипп Евгеньевич, вы оскорбляете и меня, и закон. Я действую исключительно в рамках своих полномочий и руководствуюсь интересами империи. Если у вас есть претензии к работе ведомства — вы знаете, куда можно подать жалобу. Всего доброго.

Он положил трубку, не дав Базилевскому сказать больше ни слова. Сладкое и упоительное злорадство заструилось по его жилам. Он видел перед собой этого выскочку, этого ставленника Градова, который метался в своей резиденции и понимал своё бессилие.

Базилевский думал, что, став генерал-губернатором, получил власть. Какая наивность.

Альберт подошёл к окну и посмотрел на город. Где-то там, на востоке, Градов мчался в столицу, надеясь что-то решить. А здесь, на его земле, Игнатьев методично разрушал всё, что тот пытался построить.

Это было только начало. Первый, предупредительный выстрел. Дальше — больше.

Глава 3 Кровь, чернила и чай

Сапоги Зубра прилипали к липким, тёмным пятнам на деревянной палубе. Каждый его шаг отдавался глухим стуком по настилу, пропитанному кровью.

Он шёл по захваченному кораблю, и знакомый запах смерти, смешанный с морской солью, стоял комом в горле.

Крыс топал следом, его дыхание было учащённым, возбуждённым. От него воняло гарью.

— Всё прошло как по маслу! — его скрипучий голос был полон гордости. — Подплыли на нашей посудине, махали тряпками, кричали, что тонем. Морячки добряками оказались, подняли нас на борт. А уж как мы оказались на палубе… Паук пустил свои споры в лицо капитану, у того прямо в горле корни проросли!

Тоша захихикал и сжал кулак. Над костяшками заплясали небольшие огоньки.

— А я по левому борту прошёлся. Только матросы винтовки, спалил их всех. А потом и наши твари из воды полезли. Никого в живых не оставили, — он снова захихикал.

Зубарев остановился у грот-мачты, озирая палубу. Трупы уже сбросили за борт, но следы остались. Лужи крови, сломанные сабли и винтовки, чья-то оторванная кисть.

— Молодец, — буркнул он без особого энтузиазма. — А теперь вымой палубу. Чтобы ни пятнышка.

Крыс не двинулся с места. Нахмурившись, он упёр руки в бока и смотрел на Зубра. Его взгляд, обычно всегда трусливо-покорный, вдруг наполнился вызовом.

— Палубу мыть? — Тоша фыркнул. — Пусть этим кто другой займётся.

Николай нахмурился, а Мортакс внутри него холодно рассмеялся.

«Смотри-ка, твой слуга обнаглел. Огонь спалил не только его кожу, но и страх, похоже. Жалкий трус почуял силу и уже не хочет быть на побегушках… Проучишь его или как?»

— Что это значит? — угрожающе спросил Зубарев, шагая к Крысу. — Я отдал приказ. Или, может, ты теперь капитан на этом корабле?

— Я тот, кто добыл тебе этот корабль! — Крыс выпрямился, и пламя на его кулаке вспыхнуло ярче, осветив изуродованное лицо. — Без меня и Паука ты бы тут и не стоял!

«Вот она, обратная сторона силы. Люди начинают думать, что чего-то стоят и забывают, кто дал им эту силу…» — вздохнул Мортакс.

Зубр не стал ничего говорить. Слова здесь были лишними.

Он обратился к элементу Металла в груди и выпустил магию наружу.

Воздух вокруг кулака Крыса резко сгустился и почернел. Маленькое пламя погасло с шипением. Прямо из ничего сформировались блестящие металлические спицы, которые крест-накрест пронзили кулак Тоши.

Он вскрикнул, его глаза расширились от боли. Раздался тихий, отвратительный хруст.

— А-а-аргх! — Тоша закричал, пытаясь вырваться.

Вскинул вторую руку, создавая огненный шар. Но Зубр был уже рядом. Его пальцы впились Крысу в горло, и Николай приподнял подручного, прижав к мачте.

— Ты добыл корабль? — прошипел Зубр ему в лицо. — Нет, корабль добыл я! Монстры подчиняются мне, и сила, которой ты владеешь — тоже благодаря мне. Ты забыл, кто здесь хозяин, Крыс?

Тоша хрипел, пытаясь кивнуть. Зубр бросил его на палубу и движением воли вырвал спицы из его руки. Крыс вскрикнул и прижал кровоточащую ладонь к груди.

— Теперь, — сказал Зубр, стоя над ним, — ты вымоешь палубу. Всю. Чтобы блестела. И после этого будешь помнить, кто здесь главный. Есть вопросы?

Крыс, кашляя, посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде не осталось ничего, кроме страха и покорности. Огонь в нём потух.

— Нет… хозяин. Я… всё сделаю.

«Хорошо. Ты оказался милосерден… Я бы размазал эту жалкую тварь по доскам. Но и так сойдёт», — прозвучал в голове Зубра довольный голос Мортакса.

Он отвернулся и подошёл к борту, глядя на серые, беспокойные воды.

«Ну что, мой верный сосуд? — поинтересовался Мортакс. — Теперь, когда порядок наведён, ты готов отправиться на юг? Туда, где нас ждёт настоящая сила?»

Николай глубоко вздохнул, впуская в лёгкие солёный, холодный ветер. Готов ли он? Выбора, по сути, не было.

— Готов, — хрипло сказал он вслух.

И тут же, в самой глубине, где ещё теплилась искра того, кем он был когда-то, промелькнула другая мысль: «Только не знаю, хочу ли я этого…»

Но эту мысль никто, кроме него, не услышал. Да и ему самому на неё было наплевать.

г. Санкт-Петербург

Поезд замер на перроне Николаевского вокзала, исторгая из своих стальных недр последние клубы пара. Шум, обрушившийся на нас, был иным, нежели в Екатеринбурге. Звонкие голоса, смех, крики газетчиков, цокот копыт по брусчатке, перезвон трамвайных звонков.

Запах морского ветра с Финского залива, дым угольных печей, аромат дорогих духов и свежей выпечки.

Я вышел из вагона и на мгновение замер, позволяя волне этого нового мира накрыть меня с головой. Санкт-Петербург. Величественный город. Прямые, как стрелы, проспекты, взмывающие в небо шпили и купола, ажурные мосты через бесчисленные каналы.

Здания из гранита и мрамора, украшенные колоннадами, статуями и лепниной, казались не творениями рук человеческих, а волшебными декорациями.

Рядом на перрон спустилась Анастасия. В её глазах отражались блики на позолоте Адмиралтейского шпиля.

— Какая красота… — прошептала она.

Я и сам не мог отвести взгляд от здешних красот. После суровых пейзажей Приамурья эта имперская роскошь действовала опьяняюще.

Это была красота другого порядка — не дикая, не природная, а созданная чьей-то волей и руками. Красота власти.

Секач, не теряя времени, отправился искать извозчика. Машин здесь, как я и предполагал, не было. Столица жила по своим законам. По большей части это был магический город, но в то же время здесь были вокзалы, работали трамваи и ходили пароходы. Всё это благодаря подавителям магии, чётко настроенным и установленным в нужных местах.

Вскоре Секач вернулся с добротной, закрытой каретой на рессорах, запряжённой парой сытых гнедых.

Мы погрузили багаж. Ночник, заняв место на козлах рядом с кучером, наклонился ко мне, когда я уже садился внутрь, и прошептал:

— Барон, за нами хвост. Двое.

Я лишь кивнул, не выразив ни тени удивления.

— Пусть следят.

— Едем в гостиницу, как и планировали? — тихо спросил Ночник.

— Конечно. Вперёд, — сказал я, закрывая дверцу.

Карета тронулась, плавно выкатываясь с вокзальной площади в бурлящий поток столичной жизни.

Анастасия не отрывала глаз от окна. Она ловила каждую деталь: дам в роскошных платьях, офицеров в безупречных мундирах, разносчиков с лотками, громады дворцов за кованными оградами.

Её восхищение было настолько чистым и искренним, что на душе стало как-то светлее. В этом аду интриг, куда я её привёз, она хотя бы получит возможность увидеть одно из чудес света.

Гостиница «Астория» оказалась роскошной. Мраморный пол, хрустальные люстры, бесшумные слуги в ливреях. Я снял два смежных номера на третьем этаже — один для себя и Анастасии (с двумя спальнями, разумеется), другой — для моих людей.

Как только мы поднялись, я отдал Секачу приказ:

— Осмотри этаж. Все посты, все лестницы. И избавься от слежки. Аккуратно. Если те, кто с перрона, осмелятся подняться сюда — задержать и доставить мне. Только тихо.

— Есть.

Секач коротко кивнул и ушёл, уводя за собой остальных гвардейцев. Я остался в гостиной нашего номера. Анастасия вышла на балкон, продолжая смотреть на город, озарённый вечерним солнцем.

Я же сел за письменный стол, взял лист бумаги с гербом гостиницы и начал писать.

'В Приёмную Совета Высших. От барона Владимира Александровича Градова, главы рода Градовых.

Требую срочной аудиенции по чрезвычайно важному вопросу, касающемуся непосредственной угрозы безопасности Российской империи на её восточных рубежах. Готов предоставить исчерпывающие доказательства'.

Я запечатал письмо сургучом (своей личной печатью с фамильным гербом) и вызвал курьера. Щеголеватый молодой человек в форме имперской почты появился через десять минут. Я вручил ему конверт и плату.

— В Приёмную Совета Высших. Лично в руки дежурному чиновнику. Немедленно.

— Будет исполнено, ваше благородие! — кивнул юноша.

Вечером мы с Анастасией спустились в ресторан гостиницы. Мягкий свет канделябров, тихая музыка струнного квартета, белоснежные скатерти и безупречно одетые официанты.

Мы ужинали, и я позволил себе немного расслабиться. Мы болтали о пустяках — о том, какие странные шляпки носят столичные дамы, о вкусе вина, о книгах, которые Настя хотела бы найти в здешних магазинах. Её глаза сияли, и в этом сиянии было что-то настолько хорошее, что на время заставляло меня забыть о причинах, приведших нас сюда.

Когда официант принёс десерт, к нашему столику подошёл служащий гостиницы в строгом сюртуке. Он почтительно склонился.

— Барон Градов? Вам письмо. Только что доставили.

Он протянул небольшой конверт из плотной серой бумаги. На нём не было адреса, оттиск печати Совета Высших.

Быстро пришёл ответ. Слишком быстро для бюрократической машины. Значит, моё имя заставило их среагировать немедленно. Вопрос лишь в том, что это за реакция.

Я поблагодарил служащего, вскрыл конверт и развернул листок. Текст был краток, отпечатан на машинке и заверен подписью некоего помощника секретаря.

«Барону В. А. Градову. На Ваше обращение сообщаем, что в ближайшее время предоставление аудиенции не представляется возможным в связи с высокой загруженностью Совета. Рекомендуем направить Ваши материалы в письменном виде для предварительного рассмотрения в соответствующий департамент Министерства Внутренних Дел».

Я прочёл это вслух, голосом, лишённым всякой интонации. Анастасия смотрела на меня, и блеск в её глазах понемногу угасал, сменяясь тревогой.

— Они что, не понимают, насколько всё серьёзно? Они разве не слышали про то, что случилось у нас совсем недавно? — спросила она тихо.

— О, они прекрасно знают, — сказал я, поднося листок к пламени свечи, стоявшей в центре стола.

Бумага вспыхнула, почернела и рассыпалась пеплом на блюдце.

— Просто они решили, что провинциальный барон со своими страшилками о монстрах им не интересен. Или, что более вероятно, кто-то уже дал команду не пускать меня на порог.

— И что теперь?

Я отпил вина, глядя на тлеющий пепел.

— Теперь, Анастасия Петровна, придётся лично добиваться аудиенции. К сожалению, этикет не всегда предполагает такие визиты. Придётся немного… побыть нахалом.

Она смотрела на меня, и по её лицу пробежала тень азарта. Глаза блеснули, а на губах появилась улыбка.

— Я могу помочь. Не помню, говорила ли вам, но великая княгиня Эристова находится в дальнем родстве с нашим родом. Я могу добиться встречи с ней.

— Это было бы чудесно, — я улыбнулся.

Она кивнула, и в её глазах снова вспыхнул огонёк.

Игра в Петербурге началась. И первый ход противника только что был сделан.

Теперь моя очередь. И я не собирался играть по их правилам вежливых отказов и бюрократических проволочек.

г. Владивосток

Дворянское ведомство

Альберт Игнатьев наслаждался послеобеденной тишиной в своём кабинете, попивая чай из изящной фарфоровой чашечки и просматривая отчёт о движении средств по счётам нескольких подконтрольных ему торговых домов.

Всё шло по плану. Деньги, словно кровь по венам, текли в нужном направлении, а препятствия методично устранялись.

Дверь кабинета вдруг с грохотом распахнулась, ударившись о резную дубовую панель. В проёме, заполнив его собой, стоял Пётр Алексеевич Яровой. Его лицо, обветренное и жёсткое, как скала, было искажено яростью.

За ним метались перепуганные лица стражников и секретаря, но Яровой, кажется, просто отшвырнул их в сторону.

— Игнатьев! — его голос прогремел под сводами кабинета, как пушечный выстрел. — Хватит! Кончай со своими мелкими пакостями!

Альберт медленно, с преувеличенным спокойствием, поставил чашку на блюдце.

«О, великий воин явился лично. Как трогательно. Наверное, прискакал прямо с охоты на своих вонючих тварей».

— Пётр Алексеевич, — произнёс он, не вставая. — Какой неожиданный визит. Вы бы могли предупредить, я бы распорядился насчёт чая.

— К чёрту твой чай! — Яровой шагнул вперёд и с такой силой упёрся ладонями в полированный стол, что тот задрожал. — Ты заморозил выделение денег на оборону! Ты что, совсем рехнулся⁈

— Я руководствуюсь законом и регламентом, граф, — парировал Игнатьев, сохраняя ледяной тон. — Без должных документов…

— Закон⁈ — перебил его Яровой. — Ты вообще знаешь, что творится⁈ Первое вторжение уже случилось! Мы едва отбились, погибли сотни людей! И это была лишь разведка боем, пробный удар! Монстры прощупывали нашу оборону! Вам, кабинетным крысам, этого мало⁈

«Кабинетные крысы строят империи, дорогой Пётр Алексеевич, а такие, как вы — лишь расходный материал на её границах», — промелькнула в голове Альберта ядовитая мысль.

— Они придут снова! — продолжал вопить Яровой. — Их будут тысячи, сотни тысяч! Они будут сильнее, организованнее! Им плевать на твои бумажки и регламенты! Речь идёт даже не о безопасности региона, Игнатьев! О безопасности всего мира!

Альберт слушал, внешне сохраняя невозмутимость, но внутри него всё переворачивалось от раздражения. Этот старый солдафон, пропахший зверьём, смел читать ему лекции?

— Ваше рвение похвально, Пётр Алексеевич, — наконец, сказал он. Его руки в тонких кожаных перчатках лежали на столе совершенно неподвижно. — И ваша озабоченность… замечена. Дело о финансировании будет повторно рассмотрено специальной комиссией с учётом всех поступивших данных. Я сам прослежу за этим.

— Комиссия⁈ — Пётр Алексеевич фыркнул, отступив на шаг, но его взгляд не отрывался от Игнатьева. — Ты думаешь, я не вижу, что ты творишь? Это саботаж чистой воды! И если ты не прекратишь эту игру, я подам официальное донесение в столицу! В Совет Высших и лично военному министру! О твоём бездействии в условиях угрозы!

Внутри себя Игнатьев холодно рассмеялся. «Подавай, старик, подавай. Посмотрим, чья бумага окажется весомее — твой солдатский лепет или депеша от великого князя Островского. Ему плевать на тебя и твоих монстров. У него свои интересы. А ты — песчинка».

— Вы, разумеется, вольны предпринимать любые действия, которые сочтёте нужными, — произнёс он вслух, и в его голосе прозвучала лёгкая, чётко выверенная усталость от разговора. — Но позвольте дать совет: голословные обвинения в адрес высокопоставленного чиновника, подкреплённые лишь эмоциональными рассказами о чудовищах, вряд ли будут восприняты серьёзно. А теперь, если вы позволите, у меня запланированы приёмы.

Яровой понял его с полуслова. Он постоял ещё мгновение, его могучее тело напряглось, будто он собирался перевернуть стол вместе с сидящим за ним Игнатьевым.

Но потом ярость в его глазах сменилась осознанием. Он понял, что имеет дело не с врагом, которого можно сломать силой, а с кем-то недосягаемым для прямого удара.

— Ты погубишь нас всех своим мелким тщеславием, Игнатьев, — сказал он, разворачиваясь. — И когда они придут, твои бумажки тебе не помогут.

Он вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окнах.

Альберт остался сидеть в наступившей тишине. Взял чашку, но чай остыл. Он поставил чашку обратно.

Яровой был прав в одном — он не остановится. Вторжение, каким бы абсурдным оно ни казалось, впечатлило местных дворян. Они сплотились. Базилевский, Яровой, оставшиеся сторонники Градова, даже Муратов и фон Берг, будь они неладны… Они создавали реальное давление.

«Придётся кинуть им кость», — с отвращением подумал Игнатьев. Дать им немного денег. Разморозить часть финансирования.

Но не всё, что они просили. Меньше. Чтобы хватило на показную активность, на несколько новых блокпостов. Пусть думают, что добились своего. Пусть успокоятся.

Но это было лишь тактическое отступление. Не отмена мести, а её отсрочка. Пока они будут заняты стройкой, Альберт продолжит свою работу. Только теперь более изощрённо.

И тут в его голове всплыла идея. Яровой. Этот грубый, неукротимый старик был правой рукой Градова. Его опорой. Что, если лишить Градова этой опоры?

Как только финансирование будет выделено (урезанное, конечно), Альберт инициирует расследование против Петра Алексеевича. Можно найти что угодно: нецелевое использование казённых средств на содержание его охотничьих угодий, сомнительные контракты на поставку провианта для его дружины, нарушения в ведении лесного хозяйства.

Граф жил по своим, архаичным правилам, и наверняка в его бухгалтерии царил хаос. Идеальная почва для того, чтобы что-нибудь «найти».

Обвинить его в финансовых махинациях. Запустить слух, что старик наживается на общей беде. Посеять недоверие между ним и остальными. Это будет удар ниже пояса, от которого Яровой не сможет просто отмахнуться кулаком. Это завяжет его в долгих, унизительных разбирательствах, отвлечёт от помощи Базилевскому и, главное, выбьет из-под ног Владимира Градова одну из главных опор в регионе.

Альберт откинулся в кресле, и на его губах расцвела медленная, безрадостная улыбка. Пусть воюют со своими монстрами. Его война велась на другом фронте.

И на этом фронте он только что наметил новую, многообещающую цель.

Глава 4 Сосуд

Карета плавно остановилась перед чугунными воротами, украшенными позолоченным гербом рода Островских. Он весьма походил на имперский — двуглавый орёл, только без корон, скипетра и державы. Вместо них он держал в лапах меч и перо.

Поместье великого князя на самой престижной набережной Невы напоминало не столько дом, сколько крепость в миниатюре — классический фасад из серого гранита, высокие окна, за которыми угадывалась роскошь. Власть, вросшая в мостовые Петербурга.

Секач первым вышел из экипажа, поправил висящие на спине тесаки и убедился, что рядом нет никакой угрозы. После чего открыл дверцу для меня.

Ко мне тут же подошли двое дружинников в ливреях Островских.

— Прошу передать Его Высочеству, — сказал я, — что барон Владимир Градов просит аудиенции.

Старший из стражников слегка склонил голову.

— Великий князь не принимает без предварительной договорённости. У вас назначена встреча?

— Нет. Но он примет. Передайте, что к нему приехал родственник.

На лице дружинника мелькнуло лёгкое недоумение, смешанное с недоверием. Но этикет не позволял ему выразить сомнения вслух. Он кивнул другому стражнику, тот развернулся и бесшумно скрылся за воротами.

Мы ждали. Минуты текли медленно. С Невы дул холодный, влажный ветер, гоняя по мостовой прошлогодние листья. Я стоял неподвижно, глядя на герб на воротах.

Меч и перо. Символично. Судя по всему, род Островских считал себя равно сильными как в войне, так и в интригах.

Наконец, дружинник вернулся и что-то тихо сказал своему начальнику. Тот снова обратился ко мне:

— Его Высочество согласен вас принять. Но только вас. Ваши люди должны остаться здесь.

Я кивнул Секачу, давая понять, что всё в порядке, и последовал за стражником внутрь.

Переступив порог, я сразу ощутил давление Очага Островских. Он был старым и могущественным, и его мощь была неоспорима — четвёртый ранг или даже выше. Он не атаковал, но и не приветствовал. Очаг ощупывал меня, словно невидимыми щупальцами, оценивая, измеряя силу.

Меня провели по анфиладе залов. Семейные реликвии, доспехи, трофеи с полей сражений времён основания империи. Всё кричало о древности и заслугах. Мой род, несмотря на всё, не мог похвастаться такой историей.

Князя Островского я застал в его кабинете. Он стоял у камина, в котором потрескивали поленья, и в руках у него была книга. Небольшая, в кожаном переплёте. Он не сразу обернулся, давая мне время осмотреться.

Кабинет был обставлен с аскетичным, но безумно дорогим вкусом. Ничего лишнего. Каждый предмет — на своём месте, как солдат в строю.

— Барон Градов, — наконец, произнёс великий князь, закрывая книгу и поворачиваясь. Глаза цвета зимнего неба смотрели на меня без тени любопытства или приветствия. — Вы настойчивы. Это качество я ценю. Но оно же может стать причиной больших неприятностей. Что вы там сказали моим людям о нашем родстве?

— В определённом смысле, Ваше Высочество, — ответил я, слегка склонив голову — ровно настолько, сколько требовал этикет. — Все мы, дворяне империи, дети одной державы. И сейчас эта держава в опасности.

Само собой, я имел в виду совершенно другой. Именно потому, что в наших жилах была какая-то часть общей крови, Роман Островский постарался сделать так, чтобы мой дед был сослан в Приамурье.

Великий князь медленно прошёл к своему креслу и опустился в него, жестом предложив мне сесть напротив. Жест этот был не приглашением, а указанием.

— Опасности — часть власти, барон. Ими нужно уметь распоряжаться. А не привозить в качестве сенсации из далёкой провинции. Ваше послание в Совет было слишком… драматичным.

— Потому что ситуация драматична, — я сел, выпрямив спину. — Монстры с Расколотых земель — отныне не просто дикие твари. Они обрели лидера.

— Лидера? — Островский чуть приподнял бровь.

— Существо, которое вселилось в бывшего наёмника и называет себя Мортакс. Недавняя атака на Приамурье была лишь пробой сил. Они изучали нашу оборону, нашу тактику, нашу магию.

Островский слушал, его пальцы медленно постукивал по ручке кресла.

— Любопытная история, барон. У меня есть донесения от князя Охотникова. Он пишет о стычках с мутировавшей фауной, о бандитах, использующих магию аномалий. Ни слова о каком-либо лидере монстров.

— Охотников видел лишь вершину айсберга, — парировал я, чувствуя, как нарастает раздражение от этого слепого высокомерия. — Они собирают армию. Не только из тварей. К ним стекаются отбросы со всей империи — каторжники, бандиты, отчаявшиеся люди. И Мортакс даёт им ту самую силу аномалий. Вы можете представить себе армию отребья, которая внезапно получила магические силы?

— Глупости, — фыркнул князь.

— Вы так считаете? Спросите у любого дворянина Приамурья. Или у солдат, которые сражались с ними. Они расскажут вам, насколько это глупо — дикая энергия аномалий в руках безумных преступников.

Я сделал паузу. По лицу было заметно, что Островский не верит мне, или не хочет верить. Но я обязан был выложить все свои аргументы. Может быть, несмотря на всю нелюбовь к моему роду, всё-таки получится открыть ему глаза.

— Всё серьёзнее, чем кажется, Ваше Высочество. Они не нуждаются в логистике, у них в арсенале — разломы. Они могут открыть фронт здесь, под Петербургом. В Москве. В любом городе империи. В любой момент. Может быть, открывают прямо сейчас. Их не остановит даже техногенная аура — во время вторжения разломы открывались прямо на её границе и окружили Владивосток по суше.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Островский смотрел на меня, и в его ледяных глазах, наконец, мелькнуло что-то — не страх, а холодное, расчётливое недоверие. Он не хотел мне верить. Потому что вера требовала действий. А действия могли нарушить хрупкий баланс сил, который он так тщательно выстраивал.

— Даже если допустить, что вы правы, барон, — медленно заговорил он, — что вы предлагаете? Собрать все армии империи и бросить их на Расколотые земли? Оставить западные границы? Разорить казну на строительство укреплений по всей стране? Вы понимаете масштаб безумия, которое предлагаете?

— Я предлагаю не игнорировать угрозу, пока она не стала необратимой! — твёрдо ответил я. — Дайте мне выступить перед всем Советом Высших. Представить доказательства. Хотя бы выслушайте меня! Вместе мы найдём способ борьбы.

— Совет Высших, — сказал Островский, и в его голосе прозвучала сталь, — занят реальными проблемами страны. Финансовыми кризисами, сепаратистскими настроениями на окраинах, торговыми договорами. У нас нет времени на страшилки для детей. Ваше рвение, повторюсь, похвально. Но направлено не туда.

Он поднялся, и этот жест означал, что аудиенция закончилась.

— Я рекомендую вам вернуться в Приамурье, барон Градов. Займитесь своими делами. А глобальные угрозы оставьте тем, кто имеет полномочия и информацию, чтобы их оценивать.

Это было даже не грубо. Это было унизительно. Меня выставляли как назойливого провинциала, приехавшего потревожить важных господ сказками о чертях.

Я тоже встал. Спорить было бесполезно. Он принял решение.

— Вы горько ошибаетесь, Ваше Высочество. И когда эта ошибка станет очевидной, будет уже поздно.

Он не удостоил это ответом, лишь слегка кивнул в сторону двери.

Я вышел из кабинета, чувствуя на спине его ледяной, равнодушный взгляд. Очаг Островских проводил меня до самого выхода своим тихим, давящим присутствием.

На улице, у ворот, меня ждал не только Секач с каретой. Рядом на гнедом жеребце сидел Ночник. Его лошадь, купленная уже здесь, в столице, была неказистой, но выносливой на вид — типичный скакун для человека, ценящего практичность выше показухи.

Я подошёл к нему.

— Удачно? — тихо спросил я.

Ночник наклонился в седле, и его шёпот был едва слышен даже для меня.

— Да. Князь Охотников согласен. Он остановился в своём городском особняке на Фонтанке. Ждёт вас сегодня вечером. Сказал, что после разговора с вами во Владивостоке у него остались… вопросы.

В груди что-то дрогнуло — не надежда, а скорее удовлетворение от того, что первый шаг, пусть и не с тем игроком, сделан. Охотников был прагматиком. Он видел вторжение монстров своими глазами и мог стать союзником. Или, как минимум, проводником в лабиринт столичных интриг.

— Отлично, — сказал я. — Тогда едем.

Мы сели в карету, Ночник поехал рядом верхом. Карета тронулась, увозя меня от холодного величия особняка Островского.

Связей в столице у меня почти не было. Только имя, да несколько верных людей. Но нужно было с чего-то начинать. И начинать пришлось с того, кого я считал своим противником. Ирония судьбы.

Когда карета свернула на набережную и понеслась вдоль мрачных вод Невы, моя рука непроизвольно потянулась к внутреннему карману пальто. Пальцы нащупали небольшой, твёрдый тубус из тёмной кожи.

Внутри него, бережно завёрнутый в шёлк, лежал документ. Тот самый, что оставил мне отец и что я отыскал в заброшенной охотничьей избушке. Документ, скреплённый печатями, которые давно стёрлись с лиц земли, и подписями свидетелей, чьи кости истлели в могилах.

Документ, который доказывал, что род Градовых — не просто дворяне, а прямая, хоть и тайная, ветвь последнего императорского рода.

Пока что рано пытаться им воспользоваться. Этот козырь был последним аргументом. Его предъявление либо мгновенно вознесёт меня на вершину, либо так же мгновенно уничтожит.

Островский и ему подобные никогда не допустят, чтобы кто-то предъявил права на пустующий трон.

Но если придётся… Если они и дальше будут закрывать глаза, отмахиваться, играть в свои игры, пока мир рушится… Тогда у меня не останется выбора.

Совет Высших либо прислушается ко мне, либо склонится передо мной.

Я убрал руку от кармана и посмотрел в окно на мелькающие фонари. Впереди была встреча с Охотниковым. Новая битва. И я был готов к ней. Как и ко всему, что могла приготовить мне блистательная и смертельно опасная столица.

Расколотые земли

Корабль остановился, словно наткнувшись на невидимую стену.

Зубр стоял на носу, вцепившись руками в скрипящие перила, и смотрел вперёд. Туда, куда их привело слепое повиновение воле Мортакса.

Впереди лежал остров. Вернее, то, что от него осталось. Это был не клочок суши, а гниющая, дымящаяся рана в самой реальности. Воздух над ним колыхался, как над раскалёнными углями, но вместо тепла от него веяло леденящим, противоестественным холодом, пробивавшим до костей.

И в центре этого кошмара бушевала аномалия.

Николай Зубарев видел за свою жизнь многое. Но то, что кружило сейчас в сердце острова, не поддавалось описанию. Его разум отказывался складывать картину в целое, выхватывая лишь детали, каждая из которых была чистым безумием.

Это был гигантский смерч, чьё тело сплеталось из спиралей малинового, белого и синего пламени. Внутри этого огненного вихря крутились, сверкая, тысячи острых осколков — чистого, расплавленного и вновь застывшего в причудливых формах металла.

Лезвия, шипы, крючья, спицы — всё это вращалось с такой скоростью, что превращалось в сплошной сияющий и ревущий вихрь.

Воздух вокруг аномалии гудел на десятки разных ладов — от высокого воя до низкого гула, исходившего, казалось, из самых недр земли. Время от времени из основания торнадо вырывались снопы искр, которые, долетая до воды, не гасли, а продолжали гореть синими холодными пятнами.

Магическое давление било оттуда осязаемыми волнами. Даже на таком расстоянии Зубарев чувствовал, как по его телу бегают мурашки, а в жилах, где уже текла не только кровь, но и тёмная энергия Мортакса, что-то тревожно отзывалось.

«Вот она. Сила. Древняя, дикая, неукротимая. Совершенный хаос. Огонь, Воздух, Металл — три стихии, сплетённые воедино. Сильнейшая аномалия Расколотых земель».

Голос в голове звучал не как обычно — насмешливо или приказно. В нём слышалось что-то вроде… благоговения. Жажды. Это пугало больше, чем крики и угрозы.

— Ты шутишь? — хрипло пробормотал Зубр, не в силах оторвать взгляд от бушующего вдали ада. — Я только приближусь, и меня сначала разорвёт на куски, а потом испепелит.

«Шутишь? Шутки — для слабых. Для тех, кто сомневается. Ты будешь приближаться. Войдёшь в эпицентр. И впитаешь эту силу. Она переплавит твою плоть, усилит нашу связь и откроет врата для нового легиона слуг. Гораздо сильнее тех, что есть у тебя сейчас».

— Я не войду туда, — скрипя зубами, сказал Зубр, но даже собственный голос показался ему жалким, лишённым воли. — Это самоубийство.

Острая боль пронзила висок, будто в него вонзили кинжал. Николай охнул, схватившись за голову. Картина перед глазами поплыла.

«У тебя есть выбор, смертный. Войти в сияние и обрести мощь. Или позволить мне выжечь твой разум здесь и сейчас и повести твоё тело как куклу. Решай. Я устал от твоего нытья».

Выбора не было. И они оба это знали. Всё, что оставалось — это сохранить хотя бы видимость собственного решения. Последнюю крупицу гордости.

— Ладно, — выдавил Зубр, выпрямляясь.

Спуск на воду дался с трудом. Небольшая шлюпка покачивалась на чёрных высоких волнах. Море здесь не бушевало, но было беспокойным, будто вскипало от близости магической чумы.

Крыс и Паук молча наблюдали с борта. В их глазах не было ни жалости, ни страха. Лишь пустое ожидание. Они уже стали больше монстрами, чем людьми.

Зубр поймал себя на мысли, что завидует им. Им не надо было бороться с голосом в голове. Они просто подчинялись.

«Греби. Я буду подпитывать тебя. Защищать, насколько это возможно. Но основное давление придётся принять тебе. Твоё тело должно привыкнуть. Должно начать трансформацию».

Зубр взял вёсла. Дерево было шершавым и холодным. Он оттолкнулся от борта корабля, и сразу же почувствовал, как на него обрушивается вся тяжесть того магического урагана. Воздух стал густым, как кисель. Грести было мучительно.

Аномалия приближалась. Теперь Зубарев видел её во всём ужасающем величии. Столб огня и металла уходил высоко в свинцовые тучи, будто поддерживая небо. Рёв был оглушительным. В ушах звенело, а в груди что-то тяжело и глухо стучало в такт пульсации смерча.

Первая атака пришла неожиданно. Раздался свист, и Зубр инстинктивно пригнулся.

Что-то блеснуло в воздухе и с хрустом вонзилось в борт шлюпки. Осколок металла, похожий на обломок сабли, раскалённый докрасна. Дерево вокруг него обуглилось и задымилось. Через секунду из торнадо вылетела вихревая струя, усеянная мелкими, острыми как иглы, брызгами расплавленного металла. Они прошили воздух, и несколько из них впились в дно лодки, в плечо и руку Зубра.

Боль была яркой, как солнце. Он вскрикнул. Но это была не просто физическая боль. Каждая искра, каждый осколок нёс в себе частичку хаоса аномалии. Они жгли не только плоть, но и сознание, вносили сумбур, вспышки бессмысленных образов — летящие города, умирающие звёзды, крики на неизвестном языке.

«Не останавливайся! Греби!»

Внутри что-то шевельнулось. По жилам пробежал отвратительный холод. Сила Мортакса. Она зацементировала боль, отодвинула её на второй план, заставила мышцы двигаться снова. Зубр, стиснув зубы, махнул вёслами. Лодка дёрнулась вперёд.

Но аномалия защищалась. Это было не разумное существо, а слепая, яростная сила, но её инстинкт самосохранения был очевиден. Чем ближе он подплывал, тем чаще на него обрушивались атаки.

Воздух сгустился до состояния стены. Лодка будто упёрлась в желе. Грести стало невозможно. Вёсла гнулись, трещали. А потом на Зубра накатила волна обжигающего воздуха. Кожа на лице и руках покраснела, дыхание перехватило, глаза вспыхнули от боли.

Из основания торнадо вырвался сноп пламени ослепительно-белого цвета. Он, словно живой, извивающийся змей, метнулся прямо к шлюпке. Зубр увидел его, но сделать ничего не успел.

Удар был страшной силы. Белое пламя ударило в лодку, и та не загорелась, а просто… рассыпалась. Металлические скобы расплавились и испарились в одно мгновение.

Зубарев даже крикнуть не успел, как оказался в ледяной, бушующей воде.

Холод обжёг его сильнее, чем огонь. В лёгкие хлынула солёная вода. Зубр барахтался, выныривал, кашлял, отчаянно хватая ртом воздух.

Волны швыряли его, как щепку. Сила Мортакса внутри него сопротивлялась, пыталась удержать на плаву, но давление аномалии было слишком велико. Оно давило на его магическую сущность, пытаясь разорвать связь между духом и телом.

«Плыви! К берегу!» — голос в голове ревел, но звучал приглушённо, будто из-за толстого стекла.

— Заткнись… — прохрипел Зубр.

Он был уже недалеко от острова. Видел чёрные, заострённые скалы, похожие на клыки чудовища. Но между ним и спасением было ещё метров пятьдесят кипящей от магии воды.

— Не могу… нет сил…

И тогда пришла вторая атака. Что-то твёрдое, острое и невероятно быстрое. Николай даже не успел увидеть, что это. Просто почувствовал страшный удар в живот, ниже рёбер, и оглушительную боль, разлившуюся по всему телу.

Он замер, широко раскрыв глаза от непонимания. Посмотрел вниз.

Из тела, пронзив его насквозь, торчал металлический прут с кулак толщиной. Вода вокруг мгновенно окрасилась в тёмно-багровый цвет.

Боль была настолько всепоглощающей, что на секунду даже заглушила голос Мортакса. Зубр перестал барахтаться. Просто повис на этом жутком штыре, чувствуя, как из него вытекает жизнь.

«Всё. Конец. Вот так я и умру. Захлебнусь, насаженный на кол».

И с этой мыслью пришло неожиданное, почти блаженное облегчение.

Больше не надо бороться. Не надо слушать этот голос. Не надо вести этих несчастных уродов на убой. Не надо мстить Градову, который, по большому счёту, просто оказался сильнее и умнее. Не надо быть марионеткой в руках существа, которое хочет уничтожить весь мир.

«Да и плевать, — подумал Зубр, и в этой мысли не было даже злости. — Лучше сдохну. И пусть ты, Мортакс, попробуешь вылезти из моего тела на такой глубине, под этим давлением, в этой ледяной воде. Попробуй, сука. Может, и тебя там прихлопнет».

Он перестал сопротивляться. Расслабил мышцы. Позволил тяжести своего тела и металлического кола потянуть его вниз. Тёмная, холодная вода сомкнулась над его головой.

«НЕТ!»

Голос в голове взревел так, что казалось, череп треснет. По телу Зубра прокатилась волна мучительной, выворачивающей наизнанку боли. Хуже, чем от раны.

Но Николаю было плевать. Он смотрел вверх, на бледный лунный свет, пробивающийся сквозь толщу воды, и думал о простых вещах. О том, каким ярким было солнце в детстве, когда он гонял с мальчишками по окраинам Владивостока. О запахе тёплого хлеба из пекарни. О первом поцелуе с соседской девчонкой.

«Я ЗАБЕРУ ТЕБЯ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, СОСУД? Я ВЫЖГУ ТЕБЯ ДОТЛА!»

Боль усиливалась. Но Зубр уже почти не чувствовал своего тела. Оно стало чужим, далёким.

Ему было холодно. Очень холодно.

Рёв аномалии, крики Мортакса — всё это уходило куда-то далеко-далеко, превращалось в едва слышный гул на краю сознания.

И тогда внутри что-то щёлкнуло.

Боль исчезла, словно её и не было. Вместо неё пришло… ничего. Пустота. Но не та, желанная пустота небытия, а другая. Холодная, чуждая.

Его тело дёрнулось. Рука, не повинуясь его воле, обхватила торчащий из живота металлический кол. Пальцы сжали гладкую поверхность с такой силой, что послышался скрежет. И затем тело с чудовищным усилием стало вытягивать кол из раны.

Боль должна была быть невыносимой. Но её не было. Зубр едва не обезумел от ужасного осознания того, что его плоть действует сама по себе, а он никак не может противиться.

Кровь хлынула сильнее, но почти сразу поток ослабел. Изнутри к ране потянулись чёрные щупальца энергии. Они сплелись по краям, стянули плоть, как грубые хирургические нити. Заживление было быстрым, мерзким на вид и абсолютно безболезненным.

Тело заработало ногами и руками, начав грести к поверхности. Движения были резкими, экономичными, лишёнными паники или усилия. Совершенно нечеловеческими.

Зубр наблюдал. Он был пассажиром в собственной голове. Заперт где-то в глубине. Он видел, чувствовал, но не мог ничего сделать. Не мог даже пошевелить пальцем.

Ужас, который должен был заполнить его, был сжат в крошечном уголке его сознания. Основное пространство занимала ледяная, безразличная пустота.

Голова вынырнула на поверхность. Тело, не обращая внимания на штормящие волны и продолжающиеся всплески магической энергии, ритмично и неуклонно поплыло к ближайшему обрывку суши — к остроконечной скале у подножия острова.

Это заняло несколько минут. Каждая секунда была для Зубра пыткой осознания. Он был полностью беспомощен. Его воля ничего не значила. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было инструментом. И инструмент выполнял свою задачу.

Рука с окровавленными, изодранными в клочья пальцами вцепилась в острый выступ скалы. Тело выкарабкалось на камни, обдирая кожу и мясо, и отползло в небольшое углубление, укрывшись от аномалии. Оно село, скорчившись, и замерло. Из раны на животе сочилась чёрная, густая жидкость.

Только теперь голос Мортакса зазвучал снова. Спокойно. Без эмоций. Но от этого он был в тысячу раз страшнее, чем все его прежние крики.

«Ещё одна такая выходка, сосуд, и я навсегда сотру то, что ты называешь своим „я“. Оставлю лишь базовые инстинкты. Ты станешь идеальным исполнителем. Без сомнений. Без страха. Без этой глупой сентиментальности. Понял?»

Зубр попытался ответить. Попытался найти внутри себя гнев, ярость, хоть что-то, чтобы противостоять. Но всё, что он смог извлечь из глубины своей заточенной души, был жалкий, скулящий звук. Он не мог даже управлять своими голосовыми связками.

Но мысль всё же пробилась:

«А что тебе мешает сейчас, Мортакс? Не хватает силы? Да пошёл ты, сука. Больше я не играю по твоим правилам. Не нужна мне месть, ничего не нужно. Я не буду тебе подчиняться. Ты хочешь уничтожить не только Градова, но и весь мир! Я на такое не согласен!»

Он вложил в эту мысль всё, что осталось от его воли. Всю свою ненависть, всё отвращение, всю тоску по нормальной жизни.

Это был его последний протест. Последний крик души перед тем, как её затопчет тьма.

В ответ воцарилась тишина. Долгая, давящая. Зубр почувствовал, как что-то шевелится в самых тёмных, самых глубинных уголках его разума.

«Что ж, — прозвучало, наконец. — Сосуд оказался слаб. Слишком много шума. Слишком много… личности. Ладно. Тогда немного поработаем».

И началось.

Сначала — боль. Но не та, что раньше. Вторжение в самое нутро, в ткань сознания.

Зубр закричал. Или ему показалось, что он кричит.

Он чувствовал, как невидимые щупальца пробираются сквозь лабиринты его памяти, хватают образы, чувства, мысли и… стирают. Не уничтожая, а отсекая связь.

Вот яркая картина матери, улыбающейся ему. Щупальце касается её — и образ теряет все краски, становится чёрно-белым, плоским, безэмоциональным. Боль от смерти матери, тоска, тепло — всё это отрезается и уносится в темноту.

Вот первая драка, вкус крови во рту и дикая радость победы. Касание — и остаётся лишь тактильное ощущение удара кулаком.

Вот Градов. Его лицо, его спокойный, твёрдый взгляд. Ненависть к нему, жгучая, съедающая. Желание сломать его, унизить, растоптать. Щупальца хватают и этот клубок чувств. Но не стирают. Нет. Они его… чистят. Отделяют саму суть от всего сопутствующего: от злорадства, от личной обиды, от жажды видеть страх в этих глазах.

Всё лишнее отсекается. Остаётся лишь кристально чистая, ледяная установка: «Уничтожить».

Зубр бился в тисках этого чудовищного процесса. Он видел, как рассыпается его жизнь. Стирались эмоции. Стирались сомнения. Стирались привязанности. Его «я» не убивали. Его препарировали. Оставляли голый каркас: инстинкты, навыки, память как базу данных и одну доминирующую программу, вшитую поверх всего: «Слушаться Мортакса. Уничтожать врагов. Становиться сильнее».

Боль внезапно прекратилась.

Зубр сидел, прислонившись к скале. Он дышал ровно. Смотрел перед собой на бушующую в сотне метров аномалию. И чувствовал… ничего.

Ни страха. Ни отчаяния. Ни ненависти. Ни усталости. Только пустота. Чистая, безэмоциональная, удобная пустота. В голове не было мыслей, только чёткие выводы и приказы.

Перед его внутренним взором всплыл образ Градова. И в ответ в грудной клетке что-то ровно, методично щёлкнуло, как взведённый курок. Появилось не чувство, а состояние: готовность. Тотальная готовность разорвать этого человека голыми руками.

Без злобы. Без азарта. Просто потому, что это — задача. Потому что он препятствие.

«Стать сильным. Убивать. Уничтожать. Больше ничего», — пронеслось в голове.

Голос Мортакса прозвучал тихо, довольным тоном мастера, закончившего тонкую работу.

«Вот и хорошо. Всё встало на свои места. Теперь слушай. Встань. Иди к аномалии. Начнём с того, что впитаем её силу. Ты готов?»

Зубр поднялся, опустил взгляд на себя. Рана на животе уже была лишь бледным шрамом. Он посмотрел на торнадо из пламени и металла.

— Готов, — сказал он вслух.

И он шагнул вперёд, навстречу ревущему хаосу, который должен был переплавить его в совершенный инструмент разрушения.

Все сомнения, вся борьба, всё человеческое в Николае Зубареве осталось позади, в ледяных водах у скалистого берега. Вперёд шло нечто иное. Пустой сосуд, наполненный до краёв одной лишь волей Мортакса.

Глава 5 Столпы империи

Кабинет князя Охотникова в его столичном особняке оказался не таким, как я ожидал. Никакой показной роскоши, наоборот, весьма аскетичная обстановка. Книжные шкафы до потолка, тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами. Рабочая атмосфера.

Князь сидел в кресле у камина, в котором потрескивали дрова. Он не встал мне навстречу, лишь кивнул на кресло напротив. Его лицо, иссечённое морщинами, было непроницаемо.

— Барон Градов, — начал он. — Рад встрече. Не думал, что мы так скоро увидимся вновь. Такое чувство, что вы следуете за мной по пятам.

— Ни в коем случае, Василий Михайлович, — улыбнулся я. — Благодарю, что приняли меня в своём доме.

— Почту за честь. Не хочу, чтобы это прозвучало грубо, но давайте перейдём сразу к делу. Полагаю, вы пришли не просто поболтать.

Я кивнул и начал:

— Буду краток. Вам известно о ситуации в Приамурье, вы своими глазами видели атаку монстров.

— И я был впечатлён отвагой сынов и дочерей Приамурья.

— Спасибо, но многие из них были вынуждены отдать жизни в тех битвах, — заметил я.

— Вы просите о помощи? — напрямую спросил Охотников.

— Я прошу внимания к ситуации, — ответил я. — И мобилизации ресурсов всей империи. Это не локальная угроза, как многие считают, она глобальна. Монстры не признают границ, а их лидер способен открывать разломы везде, где ему захочется. Хоть на вашей улице, — я кивнул за окно.

Князь внимательно посмотрел на меня, будто ощупывая взглядом.

— Вы хотите выступить перед Советом Высших?

— Это необходимо. Они должны услышать всё от человека, который столкнулся с угрозой лицом к лицу. А не из сухих сводок, которые уже кто-то успел отредактировать.

Охотников тяжело вздохнул, откинувшись на спинку кресла.

— Барон, в Совете… всё непросто.

— Это я уже понял.

— Но мне кажется, вы не до конца понимаете, с кем вам предстоит иметь дело. Позвольте быть откровенным, — Василий Михайлович подался вперёд и понизил голос. — В Совете Высших сидят старики, которые боятся потерять свою власть больше, чем потерять саму империю.

Он помолчал, глядя на огонь, и его лицо стало ещё суровее.

— В последнее время там наметился раскол. Великие князья всегда спорили между собой, пытаясь урвать чуть больше власти или просто чтобы насолить друг другу. Но сейчас… всё стало ещё хуже. Словно кто-то тайком подливает масла в огонь.

— Князь Островский, — произнёс я, и это был не вопрос.

Охотников бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд.

— Возможно. Его влияние растёт, и растёт не просто так. У него есть план. И вы, барон, в этот план вписаны как досадная помеха, которую нужно убрать. Он ведь неспроста протащил Игнатьева на пост директора Дворянского ведомства в Приамурье.

— Я понимаю. Но именно поэтому я и здесь. Чтобы переломить ситуацию. Если Совет Высших признает угрозу приоритетом, все игры Островского мгновенно потеряют вес. Он не сможет саботировать оборону региона, если на это будет воля всего Совета.

— «Если», — горько усмехнулся Охотников. — Огромное, жирное «если». Вы думаете, они поверят вам на слово? Какому-то барону с окраины страны, который, по мнению многих, уже получил слишком много? Для них вы — выскочка, который ещё и учит их, как спасать империю.

— Тогда пусть они посмотрят на доказательства, — не сдавался я. — На отчёты о потерях, на карты разломов, активность которых выросла в десятки раз!

— Они посмотрят на это и скажут: «Усильте гарнизоны. Выделим немного денег. Разберитесь сами». А Островский добавит: «И заодно разберитесь с этим паникёром-бароном, который сеет смуту», — Василий Михайлович покачал головой. — Вы не понимаете, барон. Политика — сложное дело. Иногда спасать империю мешают те, кто сидит в её самом сердце.

В камине затрещало полено, выбросив сноп искр. Князь ошибался, думая, что я ничего не понимаю в большой политике и что описанная им ситуация может меня шокировать. Да, как ни прискорбно, но зачастую именно алчные недальновидные правители становятся причиной краха государств.

Но я не допущу, чтобы подобное случилось здесь.

В то же время я понимал, что князь не просто отнекивается. Он взвешивает риски, и его сомнения были обоснованы.

— Послушайте, — начал я. — Пусть Островский играет в свою игру. Я предлагаю вам сыграть в более важную. Не за власть, а за выживание. Всё, о чём я прошу — дать мне шанс быть услышанным.

Охотников прищурился.

— Что вы предлагаете?

— Помогите мне получить аудиенцию. Островский сделает всё, чтобы моё выступление перед Советом либо не состоялось, либо было высмеяно. Мне нужно встретиться с кем-то ещё из членов Совета. С теми, кто противостоит Островскому и с теми, кто способен мыслить шире сиюминутных выгод.

— Вы просите меня ввязаться в большую игру, барон, — тихо произнёс князь. — Но я — представитель Совета, его слуга, не более того. Моя задача — наблюдать и докладывать, а не формировать коалиции и не бросать вызов таким людям, как Островский. У меня нет таких амбиций. И нет желания заканчивать свои дни в опале где-нибудь в глуши.

— Но вы же видите угрозу? — настаивал я. — Вы же понимаете, что под ударом вскоре может оказаться вся страна?

Князь ответил не сразу. Его взгляд ушёл куда-то вглубь, будто он просчитывал сложнейшую шахматную партию на десять ходов вперёд.

Время тянулось невыносимо долго. Наконец, он перевёл на меня тяжёлый, пронизывающий взгляд.

— Вы действительно верите, что можете их переубедить?

— Стоит попытаться.

Ещё одна пауза. Потом князь медленно, будто против своей воли, кивнул.

— Демоны вас возьми, барон Градов! Вы умеете быть убедительным. Или я просто становлюсь старым и сентиментальным… Ладно. Я не буду лезть в открытую схватку, но могу попробовать договориться о встрече. Не для вас. Для себя. Запрошу консультацию по приамурским делам у одного из членов Совета, и приведу с собой эксперта. То есть вас.

— С кем мы встретимся? — уточнил я.

— Великий князь Александр Дмитриевич Щербатов. Он отвечает за коммуникации, транспорт и, отчасти, логистику армии. Он не воин, но он прагматик. И он не в восторге от растущего влияния Островского, ибо тот постоянно лезет в его вотчину с проектами «развития». Щербатов может вас выслушать. Не факт, что поверит. Но выслушает. А это уже что-то.

— Благодарю, Василий Михайлович. Это больше, чем я мог надеяться, — кивнул я.

— Не благодарите раньше времени, — буркнул Охотников. — Я ещё не договорился. И даже если договорюсь — это будет частная беседа. Не официальное слушание. Не обольщайтесь. А теперь — извините. У меня есть дела. О времени встречи с Щербатовым вам сообщат.

Я встал, поклонился и вышел из кабинета, чувствуя смесь оптимизма и усталости. Каждый шаг в этой паутине давался с невероятным трудом.

Возвращаясь в гостиницу, я мысленно повторял разговор, выискивая слабые места, упущенные возможности. Охотников был осторожным, умным игроком, не желавшим рисковать. Теперь всё зависело от того, удастся ли ему уговорить Щербатова.

В гостинице я поднялся в свой номер, но, открыв дверь, замер на пороге.

В гостиной, в кресле у окна, сидела Анастасия. На ней было новое платье нежно-голубого цвета, волосы были убраны в простую причёску, заколотую брошью с жемчугом. На столе перед ней стоял поднос с недопитым чаем.

— Владимир Александрович, — она тут же встала, её глаза заблестели. — Я вас ждала.

— Анастасия Петровна, — я закрыл за собой дверь. — Всё в порядке? Что-то случилось?

— Наоборот! — она сделала несколько шагов навстречу, не в силах скрыть волнение. — Я сумела договориться о визите!

— Вы про великую княгиню Эристову?

— Именно! Она примет нас у себя в поместье под городом. Сегодня вечером.

— Блестяще, — я искренне улыбнулся, подходя к Насте. — Вы просто умница.

Она слегка покраснела, но не опустила глаз.

— Имя Яровых кое-что значит. И… я упомянула, что нахожусь под вашим покровительством и что речь пойдёт о вопросах безопасности империи. Думаю, это тоже сыграло роль. Любопытство — сильный мотив.

— Вы меня поражаете, Анастасия Петровна. Во сколько мы должны прибыть к княгине?

— В восемь. До её поместья примерно час езды от города. Я уже распорядилась, чтобы нам подготовили экипаж, — ответила Настя.

— Отлично. Кстати, я только что от князя Охотникова. Он тоже пообещал помочь — договориться о встрече с великим князем Щербатовым.

— Видите? — в глазах девушки вспыхнули озорные искорки. — Дело сдвигается с мёртвой точки. У нас всё получится!

«У нас». Это прозвучало неожиданно приятно.

— Спасибо вам, Анастасия. Вы оказались очень ценным союзником.

Её щёки залил ещё более яркий румянец, и она отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает улицу.

— Да бросьте… Я просто сделала то, что считала нужным. Мы же в одной лодке.

Да. В одной лодке. И от этого у меня на душе осознания на душе стало непривычно тепло и спокойно.

Вечерний Петербург тонул в сизых сумерках и тумане, окружающим огни фонарей молочными ореолами. Наш экипаж мягко сначала катил по брусчатке, а затем по укатанной грунтовой дороге, ведущей за город.

Анастасия сидела напротив. Она смотрела в окно на мелькающие в темноте огни и очертания деревьев, и её профиль в полумраке кареты казался удивительно прекрасным.

Я смотрел на неё и не мог оторвать взгляда. Не только из-за красоты. Из-за той одновременно нежно-женственной и обжигающей энергии, которую она излучала. Из-за того, как ловко и естественно она вписалась в эту безумную авантюру. Из-за лёгкости, которую она привнесла в мою жизнь.

— Знаете, — начал я, нарушая тишину, — когда я пригласил вас в поездку, я не думал, что вы окажетесь настолько незаменимы.

Она повернула ко мне голову, и в полутьме её глаза казались огромными.

— Вы мне льстите, Владимир Александрович.

— Нет, — возразил я. — Вы добились для нас важной встречи, и сделали это по собственной инициативе. Вы видите цель и идёте к ней, невзирая на препятствия. Это редкое качество. И ещё… — я сделал паузу. — Вы выглядите сегодня потрясающе. Это платье вам очень идёт.

Анастасия замерла, и я её губы тронула смущённая улыбка.

— Вы сегодня необычайно галантны, барон. Столичный воздух, что ли, действует?

— Галантным меня делает исключительно ваше общество.

Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой. Тёплой, наполненной волнением.

За окном мелькнули огни высокого кованого забора, началась длинная аллея, ведущая к поместью.

И вдруг, совершенно спонтанно я сказал:

— Анастасия, вы не хотите сходить куда-нибудь со мной? Просто так. Не по делам. Например, в театр. Или на прогулку по набережной.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло удивление, растерянность, а затем — та самая решимость, которую я в ней уже успел полюбить.

— Вы… предлагаете мне свидание, Владимир Александрович?

— Да.

Она смотрела на меня ещё несколько секунд, а затем её лицо озарила самая искренняя, самая открытая улыбка, какую я только видел.

— Хорошо, — ответила она. — Я согласна. С большим удовольствием.

И в тот момент, когда карета, миновав ворота, плавно остановилась перед освещённым парадным подъездом усадьбы Эристовой, я поймал себя на мысли, что моё сердце бьётся чаще и радостнее не от предстоящей важной встречи, а от этих двух простых слов. «Я согласна».

Возможность встретиться с великой княгиней была важна. Но согласие Анастасии провести со мной вечер просто так, как мужчина с женщиной, стало для меня победой куда более значимой.

Победой, которая вдруг наполнила все эти тяжёлые, рискованные манёвры совершенно новым смыслом.

Поместье великой княгини оказалось огромным и строгим поместьем в английском стиле. Живописные группы деревьев, лужайки, искусственные ручьи.

Нас встретил управляющий — сухопарый мужчина с суровым и недружелюбным лицом. Он молча проводил нас через отделанный тёмным дубом холл в небольшую гостиную, где горел камин и стоял старинный, безумно дорогой фарфор на полках.

Княгиня вошла через минуту. Она не заставила себя ждать, что уже было знаком уважения или, более вероятно, — отсутствия желания тратить время на театральные паузы.

Великая княгиня Елизавета Карловна Эристова оказалась женщиной лет шестидесяти. Высокая, прямая как штык, в строгом платье тёмно-серого цвета, почти без украшений, если не считать старинной броши с сапфиром. Проницательный взгляд обошёл меня с ног до головы за долю секунды, а затем на мгновение смягчился, упав на Анастасию.

— Барон Градов, — произнесла княгина. Голос её был низким, чуть хрипловатым. — Добро пожаловать. И Анастасия Петровна… Рада вас видеть. Прошу, садитесь.

Мы с Анастасией расположились на диване. Княгиня заняла кресло — прямое, с высокой спинкой, похожее на трон. Слуга принёс поднос, на котором стояли три хрустальных бокала, графин с янтарной жидкостью и закуски: финики, инжир, засахаренные орехи и ассорти сыров.

— Французский коньяк, — сказала Эристова, указывая на графин. — Хорошо согревает и помогает думать. Отведаете, барон?

— С радостью, Ваше Высочество, — ответил я, принимая бокал.

Анастасия молча взяла свой. Видно было, что она нервничает, но выправка оставалась безупречной.

— За ваше здоровье, — княгиня сделала небольшой глоток. Мы последовали её примеру.

— Итак. Вы проделали долгий путь, барон… Мне о вас рассказывали. И не только Охотников в своих донесениях. Слухи, знаете ли, бегут быстрее курьерских поездов…

— И что же говорят эти слухи? — спросил я, ставя бокал на поднос.

— О, они весьма противоречивы. В одних вас называют героем, победителем дракона, спасителем рода и всего Приамурья. В других — негодяем, подлым убийцей и предателем всего светлого, что есть в этом мире.

— Какой любопытный контраст, — улыбнулся я. — И в какую часть этих слухов предпочитаете верить вы, Елизавета Карловна?

Анастасия покосилась на меня. Знаю, вопрос прозвучал довольно нагло. Но княгине он пришёлся по душе. Приподняв уголки губ, она съела кусочек инжира и лишь затем ответила:

— В каждом из нас есть добрая и злая сторона. Чем интереснее личность, тем ярче проявляются обе. Судя по всему, вы произвели большое впечатление как на своих врагов, так и своих друзей.

— Мудрая и лестная для меня оценка. Благодарю, — я вежливо склонил голову.

— Какой прелестный партнёр вам достался, Анастасия, — улыбнулась Эристова.

— Я… спасибо, Ваше Высочество, — смутившись, проговорила Настя.

— Не за что. Полагаю, вы приехали не для того, чтобы выслушивать комплименты от старой женщины. Давайте отужинаем, а потом поговорим. Я ненавижу смешивать приятное с полезным. Сначала — приятное.

Ужин прошёл в сдержанной, почти деловой атмосфере. Княгиня поддерживала разговор, расспрашивая Анастасию о семье, ловко выуживая информацию не только о быте, но и о настроениях в Приамурье. Сама же говорила мало, в основном слушая. Я ловил себя на мысли, что это самый опасный тип собеседника. Она не спорила, не перебивала — она собирала данные.

Когда десерт был съеден, и слуги бесшумно исчезли, атмосфера мгновенно изменилась. Приятная часть закончилась.

— Итак, барон. Вы хотели говорить о деле. Говорите, — велела Елизавета Карловна.

Прямота была ошеломляющей и одновременно освобождающей. Не нужно было больше ходить вокруг да около.

— Ваше Высочества, над нами нависла страшная угроза, — начал я. — Сущность, известная нам как Мортакс, провела пробную атаку силами монстров и людей, подчинённых его воле. Мы отбили её. Но сейчас они накапливают новые силы, и следующая атака будет куда серьёзнее. И мы даже не можем предположить, где именно. Разломы и аномалии активизировались по всему миру. Их количество растёт в геометрической прогрессии.

Я говорил чётко, без пафоса, просто излагая факты. О монстрах и их новых разновидностях. О головорезах Зубра, получивших власть над стихиями. О самом Зубареве, который из простого наёмника превратился в могущественное существо.

Княгиня слушала, не перебивая, её лицо оставалось каменным.

— И что же вы предлагаете? Усилить гарнизоны по всей стране? Выделить вам денег? — спросила она, когда я закончил.

— Этого всего недостаточно. Нужна тотальная мобилизация армии и ресурсов. Нужно признать угрозу общемировой и действовать соответственно. Подготовка войск, создание единого командования, массовое производство вооружения и артефактов, подготовка магов для закрытия разломов.

Эристова сухо усмехнулась.

— Вы просите нас объявить военное положение? Совет никогда на это не пойдёт.

— Мы должны их убедить. Иначе будет поздно. Мортакс, обретя достаточную силу, сможет открыть порталы где угодно. В том числе здесь, в Петербурге.

Ледяные глаза княгини сузились на миллиметр.

— Не пытайтесь напугать меня, барон.

— Я говорю, как есть. Можете спросить любого мага из тех, кто в этом разбирается.

В комнате повисло молчание. Княгиня медленно провела пальцами по подлокотнику кресла и, вздохнув, сказала:

— Допустим, я вам верю. Что дальше? Вы хотите выступить перед Советом?

— Это единственный способ. Но у меня есть противник, который сделает всё, чтобы этого не произошло, или чтобы моё выступление было высмеяно. Князь Островский.

— Островский, — повторила она, растягивая слово. — И какое он имеет отношение к монстрам на краю света?

— Прямое. Он поставил своего человека, Альберта Игнатьева, директором Дворянского ведомства в Приамурье. Тот саботирует выделение средств на укрепление обороны, блокирует решения генерал-губернатора Базилевского. Он душит регион, пока тот готовится к войне. И делает это с благословения и по указке Островского.

— Доказательства? — коротко бросила Эристова.

— Пока что — логическая цепочка и характер действий Игнатьева, который мстит всем, кто был против него на выборах генерал-губернатора. Но результат налицо: оборона Приамурья ослаблена ровно в тот момент, когда её нужно усилить в десятки раз.

Княгиня задумчиво нахмурилась.

— Ваша гипотеза имеет право на жизнь. Островский мог бы использовать кризис для усиления своей позиции. И что вы хотите от меня, барон?

— Я прошу вас о двух вещах. Первое — помочь мне получить официальную аудиенцию перед Советом Высших. Второе — поддержать мои слова, когда я буду говорить. Ваш авторитет заставит других если не поверить, то хотя бы задуматься.

Княгиня Эристова долго молчала. Прошла минута. Две. Анастасия, сидевшая в стороне, замерла, не дыша.

Наконец, княгиня подняла на меня свой пронизывающий взгляд.

— Вы просите меня, барон, ввязаться в опасную борьбу против других членов Совета Высших. На основании ваших, пусть и убедительных, но всё же предположений. Вы предлагаете мне рисковать всем, что у меня есть, ради гипотетической угрозы где-то на краю света.

Она сделала паузу. В комнате было так тихо, что я слышал биение собственного сердца.

— Это очень серьёзная просьба. Очень. И вы даёте мне ничтожно мало времени на раздумье.

Княгиня поднялась со своего кресла.

— На сегодня разговор окончен. Я должна подумать. Анастасия Петровна, — кивнула она девушке. — Было приятно встретиться. Управляющий проводит вас.

Елизавета Карловна развернулась и вышла из комнаты, скрывшись в глубине особняка.

Анастасия осторожно подошла ко мне, её лицо было бледным.

— Всё кончено? — прошептала она.

— Ни в коем случае, — ответил я. — Она не сказала «нет». Она сказала «я подумаю». Это уже много.

Глава 6 Инструмент

Поместье графини Карцевой

Поместье Карцевых сильно отличалось от родового гнезда Градовых. Это была не крепость, а дворец: изящная лепнина, огромные венецианские окна, паркет из ценных пород дерева.

Всё не так. Всё чужое. Дом врага, в котором Михаил Градов внезапно стал своим. И находиться в котором ему было приятнее, чем в родном доме.

Миша стоял у камина, заложив за спину руки. Вернее, руку и артефакт. Левая, живая, крепко сжимала запястье правой — холодной, металлической, испещрённой магическими рунами. Его невидящий взгляд был прикован к огню, но внимание сосредоточено на той буре сомнений, что продолжала бушевать в нём.

Как можно быть здесь? Как можно спать с той, чьего отца убил на поле боя? Как так вышло, что он вдруг стал в этом доме своим?

Эмилия полулежала на кровати, закинув ногу на ногу. Бордовый халат, что был на ней, едва прикрывал упругую грудь. Михаил и без того знал, что нижнего белья на графине нет, но она всё равно будто специально демонстрировала это.

Хотя почему «будто»? Эмилия обожала играть с ним. Соблазнять. Выводить из себя.

И Михаил не меньше обожал, когда она это делала.

В руках у Карцевой был бокал с вином. Она наблюдала за ним взглядом хищницы, который сводил с ума и пугал десятки мужчин.

— Ты сегодня особенно угрюм, мой друг, — в её бархатистом голосе звучали лёгкие насмешливые нотки. — Огонь тебе что, личную обиду нанёс?

Михаил обернулся. Его лицо исказила гримаса, которую он попытался выдавить за улыбку.

— Нет. Огонь просто горит.

— Ах да. Тебе подавай драму. Кровь. Подвиги, — она отхлебнула вина, не отводя от него глаз. — Ты такой же неисправимый, как твой брат. Только он похож на ледяную глыбу, а ты — на лесной пожар.

— При чём здесь мой брат? — Градов чуть прищурил глаза.

— О, ты ревнуешь, — это был не вопрос.

Эмилия улыбнулась. Вызывать в нём ревность — ещё одна излюбленная игра.

— Прости. Я забыла, что это больная тема. Барон Владимир Александрович, наш спаситель и благодетель, — она поставила бокал и медленно поднялась, подошла к нему. — Но знаешь что, Миша? Его здесь нет. А ты — здесь. Со мной.

Она остановилась вплотную, чуть запрокинув голову. Провела пальцем по шее Михаила снизу вверх, поддёрнула его за подбородок. В её взгляде горел вызов, и Миша знал — он его примет. Не сможет сопротивляться её чарам.

— И долго ты будешь смотреть? — спросила она и потребовала: — Поцелуй меня.

— Не командуй мной, — прошипел он.

— А кто будет командовать? Ты? Так попробуй. Отдай мне приказ. Заставь подчиниться. Или боишься, что не получится?

Это стало последней каплей.

Михаил с рычанием двинулся на неё. Живой рукой схватил её за волосы, заставив ещё сильнее запрокинуть голову. Эмилия ахнула. Он прижал её к себе, чувствуя, как всё её тело на мгновение напряглось, а затем расслабилось. Отдалось.

— Вот так, — прохрипел он, глядя в её расширенные зрачки. — Вот так я приказываю.

— Наконец-то, — выдохнула она. — Мой зверь.

Он наклонился и прижался губами к её шее. Не поцеловал, а скорее укусил, оставив красный след. Она вскрикнула, но не от боли, а от наслаждения, вцепившись пальцами в его плечи.

Это был их ритуал. Странная, порочная, но невероятно прочная связь. Эмилия, прожившая всю жизнь в стремлении доминировать над мужчинами и доказать, что она им ровня, нашла того, кого не могла сломать. Того, чья внутренняя ярость и дикость оказались сильнее.

А Михаил, потерявший всё, даже самого себя, нашёл в ней и якорь, и вызов. Она не жалела его. Не сюсюкалась. Она принимала его ярость, провоцировала, направляла, и в этом буйстве он снова чувствовал себя живым. Сильным. Не жалким инвалидом, а мужчиной.

Он сорвал с неё бархатный халат. Безупречное тело Эмилии предстало перед ним, готовое ко всему. Карцева рассмеялась, когда он бросил её на кровать, и выгнулась навстречу.

Их любовь никогда не была нежностью. Это была битва. Схватка двух сильных личностей, находящих в этой борьбе странное успокоение. Она царапала ему спину, кусала губы, говорила грубости, которые только распаляли его ещё сильнее. Он отвечал животной страстью, дикостью, которую она так любила.

Когда буря утихла, они лежали в молчании, прислушиваясь к собственному дыханию и треску дров в камине. Эмилия положила голову ему на грудь, её чёрные волосы рассыпались по его шрамам. Её пальцы легонько водили по холодному металлу его артефакта, изучая каждый завиток.

— Иногда я думаю, что это красиво, — сказала она тихо. — Твоя рука. Как драгоценность. Только смертоносная.

— Это не рука, — глухо ответил Михаил, глядя в потолок. — Это инструмент. Оружие. Как я.

— Перестань, — она шлёпнула его по груди. — Знаешь, кого ты мне иногда напоминаешь?

— Кого?

— Капитана Роттера. Такой же мрачный.

Градов хмыкнул и ответил:

— В чём-то мы с ним похожи. Война нас обоих потрепала.

— Но он всего лишь солдат, а ты — дворянин. Если ты оружие, то самое капризное и непредсказуемое на свете. Оружие должно слушаться. А ты слушаешься только тогда, когда тебе этого хочется. Или когда я умею тебя… убедить.

В её голосе снова звучала насмешка, но теперь в ней была и доля нежности.

Вдруг в дверь постучали. Три быстрых, почти тревожных удара.

Эмилия вздохнула с преувеличенным раздражением и нехотя набросила на них одеяло. Она уже не пыталась скрыть, что спит с Михаилом. Наоборот, она при каждом удобном случае намекала, что очередная ночь была ещё жарче предыдущей.

— Войдите! — приказала графиня. — Надеюсь, это что-то важное!

Дверь открылась, и в комнату, не поднимая глаз, вошёл слуга. В руках у него был серебряный поднос с письмом.

— Прошу прощения, — сказал слуга. — Прискакал гонец от графа Ярового. Говорит, дело не терпит отлагательств.

— От Ярового? — нахмурилась Эмилия, забирая письмо.

Слуга кивнул и беззвучно покинул комнату. Михаил сел на кровати, наблюдая, как Карцева ломает печать и читает. Её лицо, обычно такое выразительное и насмешливое, стало каменным. Только ноздри слегка раздулись.

— Что там? — спросил он.

Эмилия медленно подняла на него глаза.

— Ваш новый союзник в беде.

— Что случилось?

— Его обвиняют в злоупотреблении служебным положением и присвоении казённых средств. Речь идёт о деньгах, выделенных на оборону. Доказательства, якобы, железные. Следствие уже начато. Инициатор… — она сделала театральную паузу, — Альберт Игнатьев.

Воздух в комнате словно сгустился. Михаил замер. Волна беспощадной ярости, нахлынула с такой силой, что зрение помутнело.

— Ублюдок, — слова вырвались сквозь стиснутые зубы. — Жалкий, трусливый червь! Пётр Алексеевич — благороднейший из дворян! Как он посмел обвинить его в воровстве⁈

— Игнатьев — змея, и всегда любил кусать исподтишка, ещё когда служил Муратову, — пожала плечами Эмилия.

— Он переходит границы! Граф Яровой взял на себя оборону всего Приамурья, а этот подонок… — Михаил с силой сжал артефактную руку. — Будь моя воля, я бы придушил его прямо сейчас!

— Ты серьёзно? — Карцева приподняла идеальную бровь.

— Ещё как!

Она помолчала немного, а затем отбросила сначала письмо, а затем одеяло. Вновь оставшись полностью обнажённой, она надавила ладонями на грудь Градова, заставив лечь. Села сверху и взяла его лицо в руки.

— Знаешь, я согласна с тобой. Эту тварь надо убить. Только это надо сделать осторожно. Изящно. И вовсе не твоими руками.

Её слова, как ледяная вода, обрушились на его горящий мозг. Он не мог поверить, что Эмилия согласилась. Что она готова поддержать его и убить врага вместе.

— Что ты предлагаешь? — спросил Миша.

Она потянулась, взяла с тумбочки бокал вина и подала ему.

— Пей. И слушай.

Он машинально сделал глоток, не сводя с Карцевой взгляда.

— Игнатьев — болезнь, — начала Эмилия, её глаза сузились, став похожими на кошачьи. — Её можно долго и нудно лечить. Судами, бумагами, интригами. На что у нас нет ни времени, ни ресурсов. Базилевский связан по рукам и ногам бюрократией, твой брат далеко, — графиня сделала паузу, и в её глазах вспыхнул опасный блеск. — Но болезнь можно вырезать. Быстро. Чисто. Навсегда.

Михаил медленно опустил бокал.

— Как? — спросил он.

— Несчастный случай. Или… нападение бандитов. Или что-то ещё более пикантное. У человека, который нажил столько врагов, как Игнатьев, смерть может быть какой угодно. И удивляться ей будут немногие.

Градов смотрел на неё, и ярость внутри него неожиданно угасла. Он вдруг понял, что это всё по-настоящему. Что они прямо сейчас обсуждают убийство — и не кого-то там, а директора Дворянского ведомства. Одного из крупнейших чиновников, ставленника Совета Высших.

Если подобное раскроется, проблемы будут просто гигантскими.

Но если всё получится… тогда опаснейший враг исчезнет навсегда. А Игнатьев уже не раз доказал, что способен на сильные и, главное — неожиданные удары.

— Рискованно, — прохрипел Михаил.

— За дело должны взяться профессионалы. Тогда риск будет минимальным. У меня есть… знакомства. Люди, которые умеют работать тихо и не оставлять следов. Дорогие, но безупречные. Вопрос не в возможности, мой дикарь. Вопрос — в твоей воле. Готов ли ты на это? Готов отдать приказ?

Она опустилась, прижалась к нему грудью, легко поцеловала в губы. В её взгляде было ожидание. Любопытство. Она как бы спрашивала: «Кто ты? Озлобленный зверь, которого можно спустить с цепи только в постели? Или настоящий хищник, способный принимать решения?»

Михаил молчал. Эмилия не торопила его, продолжая тереться своим телом о его и покрывать лицо и шею нежными поцелуями.

— Свяжись с этими людьми, — тихо сказал он. — Я беру ответственность на себя. Но они не должны оставить следов. Ни одного намёка. Ни одной зацепки.

Карцева улыбнулась, широко и искренне. В её улыбке Миша увидел гордость и одобрение, что заставило его душу наполниться теплом.

— Как скажешь. Угроза будет устранена. Обещаю.

Расколотые земли

Несколько дней спустя

Тело было больше не телом. Оно было сплетением силы, сосудом, покорным чужой воле.

Он стоял на берегу. Порывистый ветер бил в лицо и трепал волосы. Холодная, свинцового цвета вода лизала сапоги. Ему было плевать.

Та гигантская аномалия — торнадо из Огня, Воздуха и Металла — осталась позади. Она была впитана. Процесс был мучителен. Кости трещали, меняя структуру, становясь прочнее и легче. Мышцы и сухожилия наливались чужеродной силой, превращаясь в живые проводники магии. Узор, что уже давно начал проявляться на коже, покрыл всё тело.

В глубине грудной клетки, там, где раньше билось сердце, теперь пульсировал сгусток магии, питающий всё существо. Костяшки пальцев, зубы и ключицы отливали холодным, тусклым блеском стали.

Он поднял руку. Пальцы сжались в кулак, и над ним вспыхнуло пламя. Оно было малиново-белым, с синей сердцевиной. Температура от него исходила такая, что воздух испарился.

Он разжал пальцы — пламя погасло. Провёл рукой по воздуху — и за ней потянулся след, сгустившийся в лезвие раскалённого металла. Взмахнул ладонью, и осколок полетел вперёд, подгоняемый штормовым порывом, взятым под контроль.

Сила. Чистая, необузданная, принадлежащая ему настолько, насколько он принадлежал Мортаксy.

«Очень хорошо. Сосуд выдержал. Он усилился. И пришло время испытать его в деле», — раздался в голове довольный голос. — Как ты себя чувствуешь, Николай?'

Он не сразу понял, что обращаются к нему. Николай? Ах да. Так его звали когда-то. Николай Зубарев. Зубр.

Но ни имя, ни прозвище больше не имели смысла.

— Хорошо, — вслух ответил он и развернулся, встав спиной к морю.

Его люди, вернее, то, что от них осталось, сгрудились дальше на острове. Их осталась пара десятков, но недавно присоединились новые — тех, кого сумел отыскать Паук и другие.

Его слуги. Инструменты. Те, кто не сошёл с ума, не умер в конвульсиях от слияния с аномалиями, не был разорван на части своими же товарищами в приступах безумия.

Они смотрели с животным поклонением. Он был для них теперь не просто предводителем. Он был божеством. Источником той силы, что копошилась в их телах.

Крыс. Его кожа, обгоревшая и покрытая струпьями, теперь тлела изнутри алым светом. Из его рта при дыхании вырывались струйки дыма.

Паук. Его тощее тело казалось высохшим стволом, но пальцы, впиваясь в землю, заставляли пробиваться из неё ядовитые побеги с шипами, похожими на иглы дикобраза.

«Открой врата. Пора показать этому миру, что значит настоящая мощь», — приказал Мортакс.

— Уже пора?

«Да. Самое время испытать наши силы».

Он поднял обе руки и сосредоточился. Энергия внутри него сфокусировалась в титанический луч. Он ощутил ткань мира вокруг и разорвал её.

Пространство перед ним завибрировало и засияло, расходясь, как рана. Из портала хлынул ветер, пахнущий серой и гнилью. Разлом расширился, превратившись в крутящуюся спираль чёрно-багровой энергии высотой с трёхэтажный дом.

Из глубины портала донёсся рёв. Не один голос. Хор. Тысячи глоток, воющих от ярости и жажды крови.

Монстры повалили из разлома, сбивая друг друга, рыча и кусаясь. Он чувствовал каждую тварь, и каждая мгновенно признавала в нём лидера, как только её лапа ступала на Расколотые земли.

Сильные, опасные существа из миров, где правили иные законы. Они были сильнее, злее и организованнее прошлых.

Легион рос с каждой секундой. Разлом изрыгал монстров десятками. Они скапливались на берегу, топча друг друга, но быстро образуя нечто вроде строя под невидимым давлением воли.

«Ещё. Не только здесь. Наполни все острова нашими слугами!» — велел Мортакс.

Тот, кто был Зубром, почувствовал точки напряжения, разбросанные по всему гигантскому архипелагу. Он не видел их глазами. Только чувствовал. Он протянул щупальца воли к этим точкам и дёрнул.

На сотни километров вокруг, где дремали старые, неактивные разломы, пространство вздрагивало и рвалось. Десятки порталов, от малых до огромных, раскрылись почти одновременно, как язвы на теле мира. И из каждого хлынул поток тварей.

Крыс, стоявший рядом, захохотал, потирая руки, и от них полетели искры.

— Вот это да! Вот это армия! Куда мы поведём их, хозяин?

Он посмотрел Крыса, взглядом заставляя молчать. Затем перевёл глаза на своё войско. Тысячи глаз, горящих ненавистью, смотрели на него в ответ.

— Куда? — спросил он.

«Вглубь империи. Туда, где они не ожидают. Я сам настрою портал, просто иди — и веди их за собой!» — ответил Мортакс.

Он шагнул вперёд, коснулся края разлома. Пространство вокруг исказилось. Мир проплыл перед его глазами, как размытая акварель: мелькнуло море, потом леса, поля, реки.

Затем их выбросило наружу.

Тишина. Ночь.

Они стояли на опушке густого леса. Высоко в небе светила луна, окутанная лёгкой дымкой. Впереди, на холме, горели огни. Много огней.

Город.

«Они не ждут нас здесь. Они смотрят на восток, на твоё Приамурье. Их оборона дырявая, как решето. Идеальная цель для первого удара», — коротко рассмеялся Мортакс.

Он повернул голову. Его взгляд, обострённый магией Воздуха, уловил в стороне ещё одно небольшое скопление огней. Поместье какого-то дворянина. От него тоже веяло магией — слабой, домашней, уютной.

Очаг первого уровня, не более. Идеальная мишень.

Он не отдал приказ голосом. Мысль пронзила пространство, коснувшись разума ближайших монстров.

Цель. Уничтожить.

Орда пришла в движение. С тихим, зловещим шуршанием, скрежетом когтей о землю. Они текли по лесу, как чёрная река, огибая деревья, не издавая лишних звуков. Дисциплина была пугающей, особенно для чудовищ.

Он шёл в центре этого потока. Его шаги были беззвучны. Он не чувствовал усталости. Он не чувствовал ничего.

Поместье оказалось типичным дворянским гнездом средней руки: каменный двухэтажный дом, конюшни, сараи, сад. Высокий забор, ворота.

Часовые у ворот заметили приближающуюся тьму слишком поздно. Но успели поднять тревогу, и над поместьем вспыхнул голубой защитный купол.

И тогда тишина взорвалась.

Монстры ринулись вперёд. Защитный купол Очага вспыхнул ярче, пытаясь оттолкнуть их, но ему не хватало сил, чтобы противостоять такому натиску.

Из дома высыпали люди. Дружинники на ходу заряжали арбалеты, испуганно глядя на орду. Их командир, седой усач, закричал что-то ободряющее. Последовал залп магическими болтами с элементом Воздуха.

Молнии вспыхнули в воздухе, но воля того, кто был Николаем Зубаревым, перехватила их. Молнии обрушились на купол, заставив его дрогнуть.

Он вытянул руку. Сфокусировал силу в одном месте на поверхности купола и надавил.

Раздался звук, похожий на треск лопающегося стекла. Бледно-голубое сияние Очага вспыхнуло ослепительно и погасло, рассыпавшись на тысячи мелких искр, которые тут же угасли в воздухе.

И началась бойня.

Дружинники дрались отчаянно, зная, что отступать некуда. Но что могли сделать их сабли и арбалеты? Ничего.

Крыс, стоя рядом с Зубром, подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Хозяин! Позволь поджечь дом! Хочу посмотреть, как он горит!

Он коротко кивнул.

Крыс взвыл от восторга. Он побежал вперёд, мимо дерущихся и умирающих. Его обгоревшие руки поднялись, и из ладоней вырвались струи пламени. Они обрушились на крышу, на стены, ворвались в окна. Через минуту центральная часть дома превратилась в факел. Жар стоял такой, что даже монстры отползали подальше.

Паук тем временем занимался «садом». Его пальцы впились в землю, и любовно подстриженные деревья покрылись шипами, ожили и принялись хватать убегающих слуг, разрывая их на части. Крики быстро обрывались, сменяясь чавкающими звуками и тишиной.

Он наблюдал за всем этим с безразличием. Никакой жалости. Никакого злорадства. Просто шёл процесс.

Эффективность высокая. Потери минимальны. Цель почти достигнута.

Он прошёл через главные ворота, вернее, через то, что от них осталось — оплавленную и перекрученную металлическую арку. Двор был усеян телами. Воздух гудел от жара, был пропитан запахом гари, крови и испражнений.

На пороге главного входа лежал хозяин дома. Глава рода, надо полагать. Половина его ночной рубашки была сожжена, обнажив обугленную кожу. Вторая половина была пропитана кровью из раны на шее. Он был ещё жив. Его глаза встретились с глазами Зубра.

Он остановился перед ним. Наклонился. Его пальцы сомкнулись на горле умирающего. Не чтобы добить. Чтобы почувствовать последнюю пульсацию жизни. Последний выдох.

Он ничего не почувствовал. Ни удовлетворения, ни отвращения. Просто констатировал факт: жизнь этого человека оборвана.

Он разжал пальцы. Голова мужчины безжизненно упала на камень.

Поместье было мертво. Все его обитатели — мертвы. Задача выполнена.

«Достаточно. Собирай войско. Город ждёт. И там придётся сложнее, помни это. Люди будут сопротивляться», — приказал Мортакс.

Он выпрямился и послал новый импульс воли.

Орда, разбежавшаяся по территории поместья в поисках укрывшихся, начала стягиваться обратно. Монстры снова образовали единую массу — теперь ещё более возбуждённую, пропахшую кровью и дымом.

Он обернулся лицом к городу. Огни горели там, за лесом, спокойные и беззаботные. Спящие жители не подозревали, что их соседи уже мертвы. Что смерть идёт к ним напрямик, через тёмный лес.

Он шагнул вперёд. И тысяча ног, когтей, щупалец и перепончатых лап тронулась за ним.

Город не был готов. В этом Зубр-Мортакс не сомневался ни секунды. Окраины, предместья, дома простых горожан были беззащитны. Как и эта дворянская усадьба.

Он шёл, и внутри него, там, где раньше билось сердце, пульсировала сила. Она требовала выхода. Требовала применения.

Поместье стало пробой. Город станет демонстрацией.

В голове существа, бывшего когда-то Николаем Зубаревым, не было места сомнениям. Была только ясная, холодная цель, освещённая багровым светом грядущей резни.

Глава 7 Два города

г. Санкт-Петербург

Небо над Петербургом в тот вечер было особенным. Солнце, уже почти утонувшее за крышами, поджигало края облаков, а с Невы поднималась лёгкая, серебристая дымка.

Мы с Анастасией шли по Дворцовой набережной, не спеша, без цели. На ней было простое светлое платье и лёгкая шаль. Здесь, на набережной, мы были просто парой. Молодой барон и его спутница.

— Смотри, — Анастасия указала на воду. — Кажется, скоро начнут разводить.

Мы остановились у парапета. Внизу темнела вода, отражая последние блики заката и первые огни фонарей. Со стороны Благовещенского моста, донёсся протяжный гудок, и мост медленно начал разводиться.

— Красиво, — тихо сказала Настя.

Но в её голосе не было того восторга, который я слышал в поезде, когда она видела новые места. Была задумчивость, лёгкая грусть.

— Всё в порядке? — спросил я, тоже глядя на мост, но краем глаза наблюдая за ней.

— Переживаю за отца, — Анастасия вздохнула.

Новость о том, что Игнатьев обвинил графа Ярового в казнокрадстве, дошла до нас сегодня утром. Возмутительно, и в то же время ожидаемо. Пётр Алексеевич — мой ближайший союзник в войне с Мортаксом. А Игнатьев делает всё, чтобы скомпрометировать нашу борьбу и выставить паникёрами.

Отчасти он делает это по указке Островского. Отчасти затем, чтобы отомстить.

Я положил руку поверх рук Анастасии, лежавших на холодном граните.

— Не бойся за него. Сама знаешь, твой отец настоящий воин, его так просто не сломить. И он не один. С ним граф Соболев, мой воевода, мой брат и всё дворянство Приамурья. Они не дадут Игнатьеву разгуляться.

— Но он же всё делает якобы по закону! Он теперь директор Дворянского ведомства, его тоже так просто не возьмёшь, — проговорила Настя.

— Будь уверена, они найдут способ его победить.

— А если не получится? — она повернулась ко мне, и в её серых глазах, отражавших огни города, плескалась тревога. — И если наши усилия здесь тоже не принесут плодов? Вдруг Совет Высших так и не захочет тебя выслушать? Если…

— Не стоит загадывать наперёд, — с улыбкой перебил я. — Мы сделали ход. Эристова думает. Охотников, я уверен, договаривается со Щербатовым. Нужно немного подождать.

— Больше ничего не остаётся, — вздохнула Анастасия.

Мы стояли молча, плечом к плечу, наблюдая за разводящимся мостом. Настя постепенно расслабилась. На какое-то время нам удалось отгородиться от всей этой паутины интриг, угроз и ожиданий. Существовали только мы.

Именно в этот момент, словно сама судьба решила напомнить о себе, я заметил в отражении воды быстро приближающуюся тень. Человека, идущего целенаправленно к нам. По походке я узнал его ещё до того, как обернулся.

Ночник.

Он подошёл почти бесшумно и встал рядом так, что со стороны выглядел как обычный прохожий, тоже остановившийся полюбоваться видом. Его смуглое лицо было напряжено, взгляд тёмных глаз выражал беспокойство.

— Ваше благородие, — прошептал он. — Важные новости.

По его тону я понял, что новости не просто важные, а очень важные. Улыбнулся Анастасии и сказал:

— Я на минутку.

Она молча кивнула, и мы с Ночником отошли немного в сторону.

— Говори, — велел я.

— Монстры атаковали Тверь.

Вокруг ничего не изменилось. По-прежнему пахло рекой, слышались смех и разговоры, гудки пароходов. Но для меня мир внезапно замер.

Мортакс не стал долго ждать. Он атаковал, причём именно так, как я и говорил — в сердце империи.

— Есть подробности? — спросил я, чувствуя, как в горле встаёт комок.

— Мало, — пожал плечами Ночник. — Там хаос. Орда вышла из лесов под городом прошлой ночью. Сначала разгромили поместье какого-то дворянина на окраине, затем пошли на саму Тверь.

— Их много?

— Говорят о тысячах тварей. Новых, сильных. Городская стража и местный гарнизон пытаются сопротивляться, но твари уже пробились на улицы. Город горит. Говорят, их возглавляет маг невероятной силы, — Ночник выразительно взглянул на меня.

Мы оба знали, что это за маг. Потому что уже встречались с ним в Приамурье.

Зубр, внутри которого — осколок души Мортакса.

Значит, как я и предполагал, они обрели достаточно силы, чтобы открывать разломы где угодно. Мои худшие опасения подтверждались с пугающей скоростью.

— Ну вот, — сказал я тихо. — Я же говорил. Они не признают границ.

— Что будем делать, барон? — прошептал Ночник.

— Немедленно поезжай к князю Охотникову. Передай ему новость лично. Скажи, что я прошу его экстренно созвать Совет Высших. Пусть давит на всех, кого может.

— Слушаюсь.

— Это ещё не всё. Передай Секачу, пусть едет в дом великой княгини Эристовой. Пусть сообщит новости и ей. Возможно, княгиня уже в курсе, тогда пусть передаст от моего имени следующее: «Ваше Высочество, теперь вы видите, что я беспокоился не просто так. Но я знаю, как победить врага, дайте мне выступить перед Советом». Запомнил?

— Да, — кивнул Ночник. — Будет сделано.

Он коротко отдал честь и растворился в вечерней толпе так же быстро и бесшумно, как появился.

Я остался стоять, глядя на воду. Теперь огни города в её тёмной глади казались не романтичными, а хрупкими. Очень хрупкими. Как свечи на ветру.

Я вернулся к Анастасии, и она вопросительно взглянула на меня.

— Монстры атаковали Тверь, — негромко сказал я, чтобы рядом никто не услышал. — В городе идут бои.

Настя на миг округлила глаза, а затем решительно нахмурилась.

— Всё как ты и говорил! Если бы Совет Высших выслушал…

— Но они не стали. А это только начало, — перебил я. — Если враги захватят Тверь, им будет открыта дорога на Москву. Хотя она им, конечно, не требуется, но всё же.

— Что мы будем делать? — глаза Анастасии блеснули металлом. Отблеск того самого стержня, который я в ней ценил.

— То, что должны, — я взял её под локоть и повёл прочь от набережной, к тому месту, где нас ждал экипаж.

Шаги наши теперь были быстрыми, целеустремлёнными. Иллюзия спокойной жизни рассыпалась, как карточный домик.

— Я поеду к Охотникову, постараюсь его застать. А тебя попрошу держать руку на пульсе. Свяжись со всеми своими знакомыми, передай новость в Приамурье, раструби об атаке на Тверь в газеты. Островский и его сподвижники, возможно, попытаются скрыть новость или подать её под нужным соусом. Не дай им этого сделать. Страна должна знать, что ей объявили войну.

— Но что, если начнётся паника?

— Не начнётся, если власти будут действовать как нужно, — ответил я.

— Надеюсь, теперь княгиня Эристова согласится встать на твою сторону, — пробурчала Настя.

— Если не согласится, — сказал я, открывая дверцу кареты и помогая ей войти внутрь, — то значит, она бесполезна. И мы будем действовать дальше без её помощи.

Карета тронулась. Анастасия сидела напротив меня, сжав руки на коленях.

— Ты отправишься туда? — с тревогой спросила она.

— Возможно.

— Один?

— Кто тебе сказал, что я здесь один? — усмехнулся я. — Я бы не стал отправляться в Петербург и бодаться с Советом Высших, не имея за спиной верных людей с оружием.

— Твои несколько дружинников не…

— Речь не о них.

— А о ком тогда?

— Чёрный полк капитана Роттера. Под видом наёмников они не спеша пересекли империю… И сейчас квартируются под Ладогой. То есть меньше чем в дне пути от столицы, — ответил я и приложил палец к губам. — Только это секрет.

Анастасия удивлённо приподняла брови, а затем улыбнулась.

— Да вы полны сюрпризов, барон Градов.

— Рад, что смог впечатлить. Теперь осталось впечатлить и тех, кто мнит себя владыками империи…

Князя Охотникова я застал у ворот. Тот как раз собирался сесть в карету, окружённую охраной. Но увидев меня, сошёл с подножки и двинулся навстречу. Его лицо в свете уличного кристального фонаря казалось призрачным.

— Добрый вечер, барон. Ваш человек был у меня совсем недавно.

— Знаю, ваше сиятельство. Что известно помимо того, что я передал?

Василий Михайлович только вздохнул и покачал головой.

— Сведения обрывочные, и они разнятся. Кто-то говорит, что сражения идут на границах города. Кто-то — что чудовища уже захватили городскую администрацию. Но в одном донесения сходятся.

— В чём? — уточнил я.

— Монстры действуют как армия. Есть управление. Есть тактика. Они обходят укреплённые пункты, бьют по слабым местам, уничтожают инфраструктуру. И да, — он обернулся ко мне, — есть свидетельства о «вожаках». Людях или похожих на людей существах, которые командуют.

— Это тот самый Мортакс, о котором я говорил. И он не один, у него есть подручные, подобные ему. Полулюди, полумонстры, получившие силу аномалий. Мы сталкивались во время вторжения Приамурья.

— Ваши отчёты внезапно стали читаться иначе, — с горечью констатировал князь. — Я уже отправил запросы во все возможные инстанции. Военный комитет собирается через полчаса. Но, Владимир… — Охотников сделал паузу. — Не ждите быстрых решений. Они будут говорить о переброске отдельных полков, о выделении средств на помощь пострадавшим, о создании комиссии по расследованию причин. О возможности мобилизации, о присвоении угрозе категории… и могут спорить об этом днями, если не неделями.

— Надеюсь, вы шутите. Если бы нас, скажем, атаковала другая держава, происходило бы то же самое?

— Приблизительно. Имперская машина неповоротлива, — вздохнул Василий Михайлович. — А Совет Высших верит, что это лишь локальный инцидент. Какой-то крупный прорыв из Расколотых земель, не более того. Они не верят в глобальный замысел, потому что не хотят в него верить. Это слишком страшно. И слишком… неудобно.

— Тогда я заставлю их поверить, — сказал я. — Мне нужна аудиенция. Сегодня же. Хотя бы перед Военным комитетом.

Охотников покачал головой.

— Невозможно. Процедура…

— К чёрту процедуру! — я не выдержал и повысил голос. — Люди умирают! Тверь горит! Какая ещё процедура⁈ Я требую, как дворянин, выслушать мой доклад и мои предложения по противодействию!

Князь смотрел на меня, и в его взгляде не было осуждения. Я видел, что он согласен со мной — но не видит возможности помочь.

— Я передам ваши требования. Но учтите, что они имеют право отказать. На том основании, что вы не являетесь официальным лицом, уполномоченным делать доклады комитету и тем более Совету. Что ваша информация — «частная». Что решение об аудиенции требует согласия большинства членов, которых сейчас не собрать. У них на каждый чих есть параграф, барон, — Охотников развёл руками.

Я с усилием потёр лоб ладонью. И это правители могучей страны? Они что, слепые? Глухие? Или настолько испорчены своими играми, что готовы принести в жертву целый город, лишь бы не менять расклад сил?

— Хорошо, — процедил я. — Тогда я пойду другим путём.

— Каким?

— Лучше вам не знать, князь.

Василий Михайлович свёл брови и медленно кивнул.

— Хорошо. Но будьте осторожны. Островский только и ждёт, когда вы дадите повод объявить вас смутьяном.

— Пусть объявит, — отмахнулся я.

Мы стояли друг напротив друга в тишине кабинета, и эта тишина была громче любого взрыва. Вокруг засыпал Петербург, и всё было спокойно. Люди не знали, что сейчас творится в другом городе. Не хотели знать.

— Я сделаю что смогу, — пообещал Охотников. — Буду использовать все свои старые связи в комитете.

— Спасибо, Василий Михайлович.

Мы попрощались, и я направился к своей карете.

Город вокруг спал мирным сном. Где-то там, в нескольких сотнях километров, лилась кровь, горели дома, гибли люди. А здесь, в сердце империи, власть имущие прятали головы в песок, надеясь, что буря пройдёт стороной.

Но буря уже пришла.

Я сжал кулаки до боли. Нет. Так не пойдёт. Если они не хотят слушать, их нужно заставить. Но сдаваться и ждать — это не в моих правилах. Никогда не было.

г. Тверь

Орда, вышедшая из леса на залитые лунным светом поля перед Тверью, замерла по его мысленному приказу. Тысячи существ, от мелких тварей до массивных чудовищ, стояли безмолвно, как изваяния. На их спинах и панцирях переливался лунный свет, превращая эту толпу в ожившую гравюру из кошмарного сна.

Тот, кто раньше был Зубром, стоял впереди, на небольшом пригорке. Он был спокоен. Город перед собой он видел не как скопление домов и людей, а как цель. Набор оборонительных параметров. Очаги. Защитные чары. Гарнизон имперских сил, дворянские поместья, полицейские участки. Слабая, но система.

«Пусти вперёд тех, кто быстрее. Пусть враги потратят силы, пытаясь отразить их атаку. Те, кто прорвутся, начнут сеять панику. Основной удар нанеси с востока, где магических узлов меньше», — посоветовал Мортакс.

Он поднял руку. Над ней вспыхнули язычки алого пламени. Сначала мелкие, они становились всё больше, всё выше, начали гудеть, бросая отблески на клыки и панцири чудовищ.

Это был сигнал приготовиться. Затем он отдал мысленный приказ.

Вперёд бросилась первая волна — существа, что были мельче и быстрее остальных. Их задача была не сражаться, а прорваться на улицы. Сеять ужас, крушить и убивать.

Одновременно пришла в движение основная масса, обходя город с востока. Он двинулся вместе с ней. Его шаг был размеренным, неспешным. Он не бежал в атаку. Шёл, как хозяин, вступающий во владение.

Скоро с севера раздались отдалённые возгласы, замелькали вспышки магии. Отлично. Постепенно шума становилось всё больше, магия светилась ярче. Город просыпался, разбуженный внезапной угрозой.

Когда орда приблизилась к окраинам города, их уже ждали. Полиция, чьи-то гвардейцы и несколько десятков имперских солдат. Над ними светилось несколько защитных куполов, были готовы боевые артефакты.

Раздались крики командиров. Веерные залпы лучемётов прошили орду. В воздухе засвистели стрелы, обычные и магические. Большинство из них находили цели.

Монстры, не обращая внимания на потери, шли вперёд. Медленно, молча, неумолимо. Пока бывший Зубр не отдал приказ перейти на бег.

Тогда воздух огласил громогласный рёв. Чудовища сорвались с места, бросаясь на противников.

В бой вступили маги. Они выстроились за линией арбалетчиков, и воздух над ними затрепетал от силы. Первым атаковал маг Воздуха — в сторону орды помчался небольшой смерч, поднимая с земли пыль и камни.

Он врезался в первые ряды, разметал их в разные стороны. Затем ударил маг Земли — и перед баррикадами выросли острые каменные шипы, на которые налетели несколько монстров.

Натиск орды замедлился. У защитников возникла надежда.

Он наблюдал за этим с холодным интересом. Детские игрушки по сравнению с силой, бушующей в нём. Он подал мысленный приказ Крысу и Пауку.

Крыс, шипя от восторга, выскочил вперёд. Струя пламени, тонкая как игла, прошила пространство и ударила прямо в мага Воздуха. Защитный амулет на его груди мага вспыхнул и лопнул.

Струя прошла сквозь мантию, грудную клетку и вышла со спины, оставив аккуратное, обугленное отверстие. Маг даже не вскрикнул.

Паук же просто присел и ткнул своими ветвистыми пальцами в землю. Из-под ног мага Земли, который готовил следующее заклинание, вдруг вырвались чёрные лозы, обвившие его ноги, бёдра, талию с невероятной скоростью. Бедняга заорал, когда шипы вонзились в его плоть.

Такая быстрая потеря двух магов посеяла замешательство. Солдаты отступили на шаг, их уверенность пошатнулась. Этого момента хватило.

Орда набросилась на куполы и разрушила их за считаные минуты. Линия обороны рухнула, как гнилая перегородка.

Началась резня на улицах.

Твари, ведомые волей того, кто был Зубром (или волей Мортакса?) действовали эффективно и безжалостно. Одни блокировали узкие переулки, другие заходили с крыш и из окон, третьи просто давили числом. Полиция и солдаты, отрезанные друг от друга, гибли в неравных схватках.

Он шёл по главной улице, ведущей к центру города. Вокруг него кипел ад. Крики, лязг оружия, треск древесины и грохот камней. Воздух стал густым от дыма и запаха крови.

Монстры продвигались к центру, к зданию правления, где, как он чувствовал, сосредоточилась последняя организованная сила.

И вот она появилась.

С противоположного конца широкой площади раздался гулкий топот копыт и боевой клич. Конница, но не простая. Даже в полутьме, освещённой лишь пожарами, всадники выглядели впечатляюще. Их кирасы излучали серебристое сияние, шлемы были украшены геральдическими фигурами, которые тоже светились магической аурой. В руках у них были клинки, по которым пробегали голубые искры. Знамя в руках у командира — чёрный орёл на золотом поле — говорило о том, что это не городское ополчение, а личная дружина какого-то местного дворянина.

Их было человек пятьдесят. Но каждый был равен десятку обычных солдат. Они построились клином и без колебаний ринулись в атаку прямо на центр орды, где стоял бывший Зубр. Их цель была очевидна — свалить вожака, надеясь, что с его гибелью орда потеряет управление.

«Покажи разницу между их игрушками и настоящей силой», — рассмеялся Мортакс.

Он не отступил ни на шаг. Дал команду орде расступиться перед атакой конницы, открыв путь к себе. Чудовища, повинуясь, отхлынули, образовав коридор.

Всадники слегка застопорились, понимая, что им готовят ловушку. Но решили рискнуть.

Их клинки взметнулись. Магические доспехи засветились ярче, создавая полупрозрачный сияющий кокон вокруг каждого всадника.

Он поднял обе руки. В левой собрал Огонь. В правой — Воздух, сжатый до состояния алмазной твёрдости.

Первые всадники были уже в двадцати шагах. Их лица, искажённые яростью, были хорошо видны.

Тогда он соединил руки перед собой.

Огонь и Воздух встретились. И вступили в реакцию.

Из точки соединения его рук вырвался конус раскалённого смерча. Он помчался навстречу коннице со звуком, от которого лопались стёкла в уцелевших окнах округи.

Первый ряд всадников встретился с этим адским дыханием. Магические коконы вокруг них просуществовали доли секунды. Они исчезли, как мыльные пузыри.

Затем плазма ударила по доспехам. Зачарованная сталь не расплавилась. Она испарилась. Вместе с тем, что было внутри — плотью, костями, внутренностями.

От первых пяти всадников и их коней не осталось ничего, кроме клубка пара и нескольких капель металла, упавших на брусчатку.

Конус ударил дальше. Он прорезал весь строй конницы, как раскалённый нож — кусок масла. Кони и всадники исчезали в его белой пучине, не успевая издать ни звука. Те, что были с краёв, оказались отброшены ударной волной. Их швыряло на дома, они горели в воздухе, прежде чем упасть.

За считаные секунды от элитной дворянской конницы не осталось ничего. Ни гордого знамени, ни сияющих доспехов. Только дымящаяся полоса на площади, усеянная лужицами металла и обугленными обломками.

Он медленно опустил руки. Прекрасно. Эффективность применения силы — высокая. Угроза нейтрализована.

Он послал новый приказ. Орда пришла в движение. Теперь уже не встречая организованного сопротивления. Оставшиеся защитники города в панике отступали.

«Очень хорошо. Сопротивление сломлено. Город наш. Приступай к завершающей фазе. Уничтожь очаги сопротивления. Собери энергию страха и смерти. Она нам понадобится для следующего шага», — напутствовал Мортакс.

Он кивнул, повинуясь.

Позади, Крыс, прыгая через дымящиеся останки, визжал от восторга:

— Видели? Всех спалил! Наш хозяин!

Тот, кто был Зубром, не слушал его восторженных воплей. Ему было на них плевать. Он шёл вперёд, а орда следовала за ним, заполняя улицы, врываясь в дома. Город Тверь, старинный магический узел, переставал быть городом. Он превращался в гигантскую кормовую площадку, в алтарь, на котором приносилась жертва во имя нового мира.

Глава 8 Доверие

г. Санкт-Петербург

Известие о падении Твери ударило по столице как гром среди ясного неба. Сначала — официальное заявление Совета о «временных трудностях» и «локализации инцидента». Затем — противоречивые слухи, просачивающиеся с вокзалов вместе с беженцами. И наконец — гробовое, леденящее молчание официальных лиц. Оно было красноречивее любых криков.

Именно эту тишину я решил использовать как оружия.

Ждать приглашения на аудиенцию было бессмысленно. Охотников пропал в коридорах дворца, от него не поступало никаких вестей. Точно так же, как от великой княгини Эристовой и других, с кем мы с Анастасией успели завязать контакты.

Я начал стучаться в двери сам. Но не в парадные входы особняков, а в служебные входы казарм, в неприметные кабинеты в здании Генерального Штаба, в офицерские собрания.

Моим аргументом стала карта, наскоро составленная на основе скудных донесений, которые удалось перехватить моим людям и которые расходились с официальными сводками как небо и земля. На ней Тверь была помечена не точкой «боевого столкновения», а огромным кровавым пятном, от которого во все стороны расходились стрелы предполагаемых ударов.

Первыми, кто откликнулся, стали молодые офицеры, командиры полков, расквартированных вокруг Петербурга и в Новгородской губернии.

Встреча состоялась в забронированном мной небольшом конференц-зале при одной из гостиниц. Не самое патриотичное место, зато нейтральное и не привлекающее внимания высшего света.

Пришло человек десять. Все в штатском, но по выправке, взглядам сразу было заметно — военные до мозга костей.

Среди них я сразу выделил двоих.

Майор Арсений Валерьянович Лесков, командир одного из гвардейских драгунских полков. У него была репутация блестящего кавалериста и человека, не терпящего глупостей. И подполковник Генштаба Марк Ильич Туманов. Говорили, он лучший в столице специалист по логистике и планированию операций.

Я не стал тратить время на светские разговоры. Развернул карту на столе, прижав края графинами.

— Господа, благодарю, что пришли. Вы знаете, кто я. И вы знаете, что происходит. Тверь пала. Не «ведутся бои». Не «тяжёлое, но контролируемое положение». Город взят ордой монстров. Остатки гарнизона и дворянских дружин окружены где-то на западных окраинах.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Никто не стал спорить. Лесков мрачно склонился над картой.

— Данные подтверждены? — спросил он коротко.

— Моими источниками — да, — ответил я.

Туманов снял очки, протёр стёкла.

— По нашим… внутренним каналам, картина схожая. Но масштаб… Вы уверены?

— Да. Кирасиры барона Кривцова, согласно слухом, были полностью уничтожены в одной атаке. Это говорит не только о численности, но и о качестве противника. И о наличии у него командования.

— Совет Высших, — процедил сквозь зубы Лесков, — предлагает создать рабочую группу и направить в район для оценки два эскадрона конницы и батальон пехоты. С «возможностью усиления при необходимости». Ситуация, по их мнению, требует изучения.

— Изучать будут пепел и трупы, — холодно констатировал я. — Пока они думают, противник укрепляется, питается захваченными ресурсами и открывает новые порталы. Вы, как офицеры, прекрасно понимаете, что такое инициатива. Мы её безвозвратно теряем.

— Мы её уже потеряли, барон, — с горечью добавил Марк Ильич. — Планы обороны центральных губерний не рассчитаны на вторжение с… извините, из воздуха. Чтобы перебросить достаточные силы под Тверь, потребуется минимум неделя. При условии, что сегодня же отдадут приказ. А его не отдадут.

— Почему? — спросил я, хотя знал ответ.

— Потому что для этого нужно признать, что угроза носит не локальный, а стратегический характер, — отчеканил Туманов. — Это повлечёт за собой введение военного положения, мобилизацию, переподчинение гражданских властей военным. Совет Высших на это никогда не пойдёт. Это подорвёт их контроль. Они скорее сдадут пол-империи по частям, чем позволят армии стать главным институтом в стране.

— Значит, нужно действовать в обход, — тихо сказал я.

Все взгляды устремились на меня с настороженным интересом.

— У меня неподалёку есть опытные люди. Они называют себя Чёрный полк. Он закалён в боях с этой нечистью в Приамурье и не только. Они сейчас под Ладогой и готовы выдвинуться в любой момент, — я обвёл собравшихся взглядом. — Но одного полка мало. Нужны люди здесь, в столице, которые понимают ситуацию и готовы действовать.

Арсений Лесков прищурился.

— Вы предлагаете мятеж, барон?

— Я предлагаю спасать Тверь и всю страну, — жёстко парировал я. — Мятеж — это когда идешь против законной власти. А что делать, когда законная власть своими руками губит государство? Называйте это как хотите. Я назову это долгом. У вас есть долг перед присягой? Или она давалась не Отечеству, а конкретным фамилиям в Совете, которые сейчас готовы сжечь страну, лишь бы не упустить свои кресла?

Лесков аж вздрогнул. Удар попал в цель.

— У меня есть план, — продолжал я. — Первое — оказать давление через все возможные каналы, чтобы под Тверь всё же были направлены адекватные силы. Не два эскадрона, а ударная группа из частей, наиболее готовых к войне с монстрами. Артефактные расчёты, боевые маги, отряды с опытом борьбы с аномалиями. Второе — начать подготовку обороны здесь, вокруг Петербурга, не дожидаясь приказа. Составить планы, выявить слабые места, создать резервы. Третье — найти в Совете и среди высшего генералитета тех, кто ещё не потерял рассудок. Заручиться их поддержкой или хотя бы нейтралитетом.

— И кто будет координировать эту… параллельную структуру? — спросил Туманов, вглядываясь в меня. — Вы?

— У меня есть опыт войны с этим врагом. У меня есть ресурсы — не безграничные, но есть. И у меня нет иллюзий относительно Совета. Мы будем делать то, что должно быть сделано, пока официальные лица препираются о процедурах. Когда кризис станет очевиден всем — а он станет, очень скоро — у нас уже будет план действий и кадры для его реализации, — ответил я.

Офицеры молчали, обдумывая. Риск был колоссальный. Это была прямая измена, если смотреть с точки зрения бюрократии. Но с точки зрения долга…

— Мой полк, — внезапно сказал Лесков, — готов отправиться хоть сейчас. Офицеры рвутся в бой. Они не понимают, почему мы здесь, а не там. Я не могу им ничего объяснить, кроме того, что старые пердуны боятся лишний раз заставить лошадей вспотеть, — он посмотрел на меня прямо. — Я могу обеспечить тесную связь с частью гвардейской кавалерии. Неофициально. Обмен разведданными. Возможно, проведём «учения» вблизи потенциальных угроз.

Марк Туманов вздохнул и снова надел очки.

— Я могу обеспечить… кое-какие корректировки в планах переброски, если такие приказы всё же поступят. Чтобы войска шли не в никуда, а в нужные точки. И составить реальную оценку того, что нам нужно для обороны Петербурга. Но, барон… если это раскроется…

— Если мы ничего не сделаем, империя падёт, — сказал я. — И нам всем будет не до карьеры.

Ещё несколько минут напряжённого обсуждения деталей, способов связи, имён тех, кого можно осторожно попытаться привлечь. И вот они уже не просто группа недовольных офицеров. Они стали ядром. Первым реальным альянсом действия в сердце парализованной системы.

Когда они покидали зал, я остался один у карты. На ней по-прежнему зияло кровавое пятно Твери. Но теперь у меня имелись не только тревожные мысли. У меня появились люди. Пусть пока немного. Пусть их влияние ограничено. Но это были люди дела. Те, кто предпочитал действовать, а не сидеть сложа руки в ожидании приказа, который никогда не придёт.

Это была маленькая победа. В условиях бюрократического коллапса — победа стратегического значения.

Я положил палец на карту, на Петербург. Следующий удар Мортакса мог быть направлен сюда. И теперь, хоть и с опозданием, начинали шевелиться те, кто готов был этот удар встретить. Не по указке сверху. По зову долга и здравого смысла.

И в этой тихой, неофициальной готовности было больше силы, чем во всех заседаниях Совета Высших, вместе взятых.

г. Владивосток

В конце рабочего дня в Дворянском ведомстве Альберт Игнатьев оставался в кабинете один. Он любил эти часы, когда огромное здание затихало, превращаясь в его личную крепость. Тишину нарушал лишь скрип его собственного кресла да шелест бумаг, которые он с наслаждением подписывал.

Каждая резолюция, каждый отказ, каждая санкция — были маленьким уколом в тело его врагов. Он чувствовал это почти физически.

«Базилевский, должно быть, уже получил мой отказ на выделение средств для ремонта дорог к его драгоценным блокпостам. Интересно, он уже бьётся головой о стену или ещё надеется? Надежда — такая милая, такая бесполезная штука».

Игнатьев откинулся на спинку кресла, любуясь отблеском заходящего солнца на полированной поверхности стола. Его руки, скрытые перчатками, лежали перед ним. Они больше не были символом боли и унижения. Они стали символом возмездия.

Каждый шрам напоминал ему о Муратове, о Градове, о всех тех, кто думал, что его можно сломать. И каждый отказ, подписанный сегодня, был шагом к их уничтожению.

Вставая, Альберт потянулся, чувствуя приятную усталость хищника после удачной охоты. Он надел пальто, поправил галстук перед зеркалом в углу кабинета. Отражение отвечало ему холодным, самодовольным взглядом.

«Да, Альберт Андреевич, ты прекрасно выглядишь. Как человек, который держит судьбы в своих руках», — подумал он.

В дверь неожиданно постучали. Вошёл стражник:

— Господин директор, машина подана. Но водитель говорит, что там какая-то небольшая неисправность, починят минут за двадцать. Может, подождёте в кабинете?

Игнатьев нахмурился. Неисправность? В его автомобиле? Это пахло либо вопиющей халатностью, либо… чем-то ещё.

«Чья-то неумелая попытка создать неудобство? Смешно».

— Не стоит, — отрезал он. — Я пройдусь пешком. До моей квартиры недалеко. Запри кабинет. И передай водителю, что если завтра утром машину не будет в идеале, он может искать другую работу.

Альберт вышел в коридор, его шаги отдавались гулким эхом в пустом здании. Мысли его уже бежали вперёд, к новым пакостям, которые можно было бы устроить Яровому.

«Пётр Алексеевич, скоро вы узнаете, что значит иметь долги перед казной. Особенно когда казна внезапно решает их востребовать… с процентами».

На улице было прохладно. Горели фонари, отбрасывая жёлтые круги света на асфальт. До квартиры Игнатьева было действительно недалеко — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Он застегнул пальто на все пуговицы и двинулся, наслаждаясь тишиной.

Он свернул в узкий переулок. Здесь было темно. За спиной Альберт вдруг услышал шаги — и они были слишком быстрыми, слишком целенаправленными.

«Ну что ж. Уличный грабитель. Или пьяный мастеровой. Жалко его. Сегодня не его день».

Игнатьев не стал ускоряться. Он лишь незаметно ощупал в кармане пальто холодную рукоять небольшого револьвера — подарок от одного из поставщиков, желавшего «добрых отношений» с ведомством. Он редко носил его с собой, но сегодня что-то… инстинкт подсказал.

Тень сзади ускорилась. И в этот же момент из-за угла впереди вышли ещё двое. Лица скрывали низко надвинутые кепки и поднятые воротники.

«О. Так это не просто грабёж. Это визит. Весьма невежливый», — хмыкнул Альберт.

— Господа, — сказал он ровным голосом, останавливаясь. — Вы, кажется, ошиблись человеком.

Они ничего не ответили и одновременно двинулись на него. Игнатьев выхватил револьвер. Выстрелил, почти не целясь, в сторону ближайшего из двоих впереди. Грохот раскатился по узкому ущелью переулка. Один из нападавших ахнул и схватился за плечо, отступая. Они явно не ожидали такого решительного отпора.

В следующее мгновение тот, что был сзади, уже рванулся вперёд. В его руке блеснул клинок.

Игнатьев отпрыгнул в сторону, прижимаясь спиной к холодной стене. Он выстрелил ещё раз, почти в упор. Пуля ударила мужчину в грудь, и тот рухнул с глухим стоном. Игнатьев наджавил на спусковой крючок в третий раз — и услышал лишь сухой щелчок. Осечка! Проклятие!

Игнатьев почувствовал, как ледяная волна окатывает его с ног до головы. Третий человек был уже рядом, и в руке он сжимал длинный нож.

И тут из дальнего конца переулка донёсся крик:

— Кто стрелял? Полиция!

Нападавший вздрогнул, его взгляд метнулся в сторону крика. Игнатьев, не раздумывая, швырнул в него свой револьвер. Тот инстинктивно отшатнулся, и в этот момент Альберт рванулся вглубь переулка, к чёрному, неприметному проходу между домами.

Он бежал, как никогда в жизни. Его лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной крики, но уже не разбирал слов. Выскочил на следующую улицу, ярко освещённую, с людьми. Схватился за фонарный столб, пытаясь перевести дыхание.

«Жив. Цел. Дышу. Но… они посмели покуситься на меня. Они ПОСМЕЛИ!»

Через час Альберт уже сидел в гостиной своей роскошной квартиры, закутанный в халат, с бокалом коньяка в руке. Перед ним стояли начальник городской полиции, бледный как полотно, и двое его подручных. Они только что закончили доклад.

— … тело одного нападавшего на месте. Убит вашим выстрелом в грудь. Другие двое скрылись.

— Выясните, кто их послал, — холодным тоном велел Игнатьев.

Начальник неловко помялся.

— Постараемся, господин.

— Постараетесь? Вы обязаны это сделать! И как можно быстрее. Обратите внимание на тех, чьи интересы я сейчас вынужденно ущемляю. Кто больше всех пострадал от моих последних решений?

— Граф… Яровой? — осторожно предположил полицейский.

— Именно так, — кивнул Игнатьев, и на его губах появилась ядовитая улыбка.

«Да, старый хрыч. Даже если это не ты… Мне дали повод Твои проблемы только начинаются».

— У него есть мотив, — сказал Альберт вслух. — Я блокирую финансирование оборонных проектов, за которые он так беспокоится. Кроме того, Пётр Алексеевич обвинён в растрате государственных средств.

— Но доказательства… — начал было полицейский.

— Доказательства вы найдёте, — перебил его Игнатьев. — А пока я хочу, чтобы завтра же в газетах появилось сообщение о злодейском покушении на директора Дворянского ведомства. С намёком на то, что следствие рассматривает версию о заказном характере преступления со стороны представителей приамурского дворянства, недовольных твёрдой позицией директора. Имя Ярового пока не называть. Но пусть все догадываются.

«Пусть этот старый солдафон почувствует, каково это, когда на тебя указывают пальцем. Когда шепчутся за спиной. Когда твоё честное имя становится синонимом убийцы и интригана. Это даже лучше, чем физическое устранение. Это медленное, публичное удушение», — рассмеялся про себя Альберт.

Начальник, понимая, какую кашу заваривают, побледнел ещё больше, но кивнул.

Едва полицейские удалились, как в прихожей раздался новый стук. Слуга впустил курьера из ведомства. Лицо у него было испуганное. В руках он держал пакет с официальной печатью Дворянского совета Приамурья.

«Что ещё? Неужели поздравления с чудесным спасением?» — хмыкнул Игнатьев.

Он взял пакет, распечатал его. Его глаза быстро пробежали по строчкам.

Вотум недоверия.

Официальное, подписанное большинством голосов Совета, требование об его отзыве с поста директора ведомства. Основания: «Злоупотребление служебным положением, действия, наносящие ущерб интересам региона, дестабилизация обстановки».

Подписи: Яровой, Соболев, Воронов, Дорин… Даже кто-то из нейтралов, кто раньше боялся пискнуть.

«Вот как. Пока меня пытались физически убить на улице, они собрались и проголосовали за мою политическую смерть».

Альберт медленно, очень медленно разорвал бумагу на две половинки, потом ещё и ещё, пока от неё не осталась лишь горстка клочков. Он подошёл к камину и швырнул их в огонь. Бумага вспыхнула ярким, коротким пламенем п обратилась в пепел.

— Курьер ещё здесь? — спросил он тихо.

— Да, господин, — ответил слуга

— Передайте всем, кто подписал эту бумажку, что Альберт Игнатьев получил их послание. И что он примет его к сведению.

Когда дверь закрылась, он остался один. Подошёл к окну, глядя на ночной город.

Покушение. Вотум недоверия. Два удара в один день.

«Хорошо. Очень хорошо. Вы бросили мне вызов. Думаете, это меня остановит? Вы думаете, что я отступлю?»

Альберт отвернулся от окна. Его глаза блестели в полутьме, как угли.

«Вы ошибаетесь. Это только начало настоящей войны. Если вы хотите играть грязно — я покажу вам, что такое настоящая грязь. Если вы хотите уничтожить меня — вы должны быть готовы быть уничтоженными сами».

Вотум недоверия? Смехотворно. У него есть покровитель в столице. У него есть компромат на каждого из этих дворянчиков, и он теперь вытащит его на свет. Все их грязные тайны, все долги, все незаконные сделки. Он будет травить их, как крыс.

А покушение… О, покушение было подарком. Теперь он жертва. Жертва «кровавых приамурских интриг». Это давало ему карт-бланш на любые ответные действия. Самозащита, знаете ли.

«Ну что ж, господа. Вы хотите войны? Вы её получите. И вы пожалеете о том дне, когда решили, что Альберта Игнатьева можно просто отодвинуть в сторону…»

Глава 9 Сражения

Они назвали это «Временным оперативным штабом по кризисному реагированию». Длинное, казённое название, призванное скрыть суть: империя, наконец, признала, что ведёт войну. И мне, Владимиру Градову, барону из самого дальнего от столицы региона, только что поручили командование этим штабом. И войсками, которые должны были ему подчиниться.

Это не было триумфом. Это была аварийная посадка горящего самолёта, где мне сунули штурвал в последний момент. Вполне возможно, это была ловушка от Островского. Ведь я вполне могу погибнуть в бою и тогда перестану доставлять ему беспокойство.

Моё назначение «временным командующим войсками кризисного штаба» прошло большинством голосов благодаря помощи Охотникова, великого князя Щербатова и моих новых друзей-офицеров. Великая княгиня Эристова, насколько мне известно, воздержалась от голосования. Она продолжала придерживаться нейтралитета и выжидать.

Штаб разместили в казармах одного из гвардейских полков на окраине Петербурга. Это был сознательный шаг — быть ближе к войскам и подальше от придворных интриг. Когда я вошёл в отведённый мне кабинет, меня уже ждали.

Лесков, Туманов и ещё несколько офицеров, чьи лица я уже запомнил. Все они встали, вытянувшись по стойке «смирно». В их глазах читалось ожидание. Надежда. И страх. Они знали, что идут на войну с невиданным ранее противником.

С монстрами любой солдат империи рано или поздно сталкивался. Но теперь это были не просто чудовища, а управляемая армия.

— Вольно, — сказал я, скидывая с плеч мундир с только что пришитыми знаками различия командующего. — Ситуация?

Туманов щёлкнул указкой по развёрнутой на столе карте.

— Противник закрепился в Твери. Разведка сообщает о продолжении процессов внутри города. Магические эманации зафиксированы на рекордно высоком уровне. Орда не стоит на месте. Отряды тварей действуют в радиусе до пятнадцати километров вокруг города. Остатки тверского гарнизона смогли вырваться из окружения.

— Где они сейчас? — спросил я, склонившись над картой.

— Здесь, — Марк Ильич провёл указкой на север от Твери. — Объединились с полицейскими и личными дружинами дворян, заняли оборону. Надеются не пропустить монстров дальше на север.

— Москва наконец-то очнулась, — вмешался Лесков. — Они выдвинули армию и блокировали Тверь с юга. Пытались переправиться на правый берег Волги. Понесли потери и были вынуждены отступить.

— А противник?

— Продолжает жечь город. Не знаю, зачем это монстрам… — покачал головой Туманов.

«Затем, что Мортакс так получает силы. Каждая смерть, каждое разрушение — очередная монетка в копилку бога Пустоты. Даже если это всего лишь осколок его души», — мысленно ответил я, но вслух сказал другое.

— Враг копит силы и готовит следующую атаку. Он не будет долго сидеть в одном городе. Его цель — не территория. Его цель — уничтожение и поглощение. Он выберет новую цель.

— Мы успеем перебросить силы? — спросил Лесков. — Подкрепление уже в пути, но они идут медленно. Железные дороги перегружены из-за беженцев…

— Мы не можем ждать. Сами знаете, противнику не нужны дороги, они используют порталы. Майор Лесков, ваши драгуны готовы к рейду?

Арсений кивнул, в его глазах вспыхнул азарт.

— Готовы!

— Прекрасно, — я перевёл взгляд на других офицеров в комнате. — А остальные?

— Готовы, ваше благородие! Солдаты рвутся в бой! Выступаем хоть сейчас! — заверили меня.

— Подготовьте приказы, — сказал я, отходя от карты. — Мы отправляемся на рассвете.

— Есть! — единым возгласом ответили офицеры.

Они вышли, оставив меня одного. Я подошёл к окну. За ним кипела подготовка: солдаты грузили ящики с магическими болтами, готовили артефакты, на конюшне снаряжали коней. В воздухе звучали отборная ругань и резкие приказы.

В кармане мундира лежала сложенная вчетверо телеграмма от Никиты Добрынина. Он сообщил, что на Игнатьева было совершено покушение и обстановка сильно накалилась.

Ещё один фронт. Ещё одна головная боль. Но сейчас всё это отошло на второй план.

Я смотрел на карту. Где-то там, в Твери ходил по улицам, залитым кровью, тот, кто был когда-то Николаем Зубаревым. И нам предстояло встретиться. Уж не как барону и наёмнику. А как двум полководцам в войне, которая решит судьбу всего мира.

В груди было непривычно спокойно. Не было страха. Не было сомнений. Была лишь холодная готовность.

Наконец-то интриги и проволочки остались позади. Начиналась та часть, в которой я был как рыба в воде. Начиналась война.

И я был готов.

Мы выдвинулись до рассвета, когда серое предрассветное марево только начинало размывать очертания спящего пригорода.

Основные силы — два полка пехоты, усиленные двойным числом артефактных расчётов — шли двумя параллельными колоннами на расстоянии километра друг от друга. Между ними и по флангам рыскали эскадроны лёгкой кавалерии под командованием Лескова. Их задачей была разведка и при необходимости — нанесение стремительного удара по врагу.

Отдельно двигался огнестрельный полк — солдаты, вооружённые карабинами, артиллерия и несколько бронемашин, вооружённых пулемётами.

В небе летела пара моих воронов, которых я взял с собой в столицу. Ими управляли Секач и Ночник, которые ехали сейчас в карете. Жаль, что у меня при себе было мало ударных воронов.

Само собой, мы двигались медленно, хотя и двигались ускоренным маршем. К Твери стали приближаться только на исходе третьих суток.

— Ваше благородие! — ко мне подъехал Туманов. — Драгуны Лескова докладывают, что видели монстров. Небольшой отряд, несколько десятков разномастных тварей.

Я невесело усмехнулся. Несколько десятков — это по нынешним меркам и впрямь немного.

— Держать дистанцию и наблюдать. Пехоте — сменить направление. Идём туда, — я указал вперёд.

Там была открытая местность и протекала небольшая река Тверца, один из притоков Волги.

— Разбить лагерь и окопаться. Артефактчикам — подготовить позиции на флангах. Мы спровоцируем врага атаковать.

— Хотите, чтобы они напали на нас через реку? — уточнил Туманов.

— Именно. Мортакс уверен в своём превосходстве и не ценит жизни своих, с позволения сказать, воинов. Надо лишь заставить его напасть, — ответил я.

Лагерь мы разбили быстро. Солдаты выкопали траншеи и рвы, а из вырытой земли сформировали насыпи. Засека из кольев, колючая проволока, магические ловушки — всё это выросло за считаные часы.

И провокация сработала. Ещё до полудня Секач и Ночник донесли: со стороны города в нашу сторону выдвинулась крупная группа. Не вся орда, но значительная сила — несколько сотен тварей разных мастей, с людьми во главе.

Вряд ли там шёл сам Зубр. Это была разведка боем. Проверка наших сил.

— Отлично, — пробормотал я. — Выходи играть на наше поле.

Я наблюдал с небольшого холма за разворачивающейся внизу картиной. Позади меня, за линией укреплений, стояла готовая к бою пехота. Между стрелками, на специальных позициях, замерли артефактчики с лучемётами и сферогенераторами. Дальше, за второй линией траншей, стояли магические бомбарды.

На дальнем фланге, где поле переходило в редколесье, я расположил огнестрельную роту с их бронемашинами. Магия и порох не дружили, их следовало развести подальше, чтобы поля не гасили друг друга.

Перед нами, за Тверцой, копошилась тьма. Это была не беспорядочная толпа, а именно что построение. Впереди шли массивные, бронированные твари. За ними — строй более лёгких, юрких существ с длинными конечностями. А между ними, едва заметные, двигались люди.

Они не спешили. Вышли на берег и остановились, будто оценивая наши укрепления. Тишина повисла тяжёлой, зловещей пеленой.

— Ждут, — пробормотал рядом Туманов, не спуская с врага подзорной трубы.

— Ну а мы ждать не будем, — сказал я. — Артефакты, целься по центру! Снаряды с элементом Земли! Огонь по моей команде!

Приказ передали по цепи. Послышалось низкое, нарастающее гудение, когда лучемёты начали копить энергию.

— Секач, слышишь меня? Передай технарям — артиллерии вести огонь по тому берегу осколочными.

— Так точно, — ответил мой дружинник, не открывая глаз.

И тогда с той стороны реки взметнулся в небо сноп багрового пламени. Это был сигнал.

С рёвом и воем орда пришла в движение. Бронированные твари, низко пригнув головы, ринулись вперёд, прямо в воду, поднимая фонтаны брызг.

— Огонь! — крикнул я. — Дальше по готовности!

Гул превратился в пронзительный визг. Десяток толстых лучей ударил по монстрам. Следом прогремели бомбарды. Первые ряды бронированных тварей, уже достигших середины реки, были прошиты насквозь и отброшены назад. Вода вскипела белой пеной.

Снова глухо бухнули бомбарды. Крики, больше похожие на визг, всколыхнули туман. Ошмётки тел, тёмная кровь, брызги воды — река превратилась для монстров в мясорубку. А на тот берег сыпались снаряды артиллерии, кося задние ряды врагов.

Но их было слишком много. Сквозь дымку на наш берег вырвались десятки уцелевших тварей. Они врезались в засеку и проволоку, разрывая их когтями.

— Пехота! — выкрикнул я.

Воздух наполнился сухим треском спусковых механизмов и свистом болтов. Первая линия обороны ощетинилась сталью и магией. Обычные болты пробивали мягкие места, магические — взрывались, обдавая чудовищ кислотой, огнём или сковывая коркой льда. Ряды атакующих редели, но они уже были близко.

И тут я увидел движение на фланге. Из тумана, стелясь по самой воде, просочилась новая группа — не твари, а люди. Их было человек десять. Они бежали, не касаясь поверхности, их ноги скользили по воде, как по льду. Кто-то из них неплохо овладел элементом Воды. И направлялись они прямиком к нашему левому флангу, где стык между двумя стрелковыми взводами был наиболее уязвим.

«Хитро», — мелькнуло у меня в голове. Пока основные силы отвлекают фронтальным ударом, маги прорывают оборону в слабом месте и разносят её изнутри.

Ничего, я тоже хорошо владею Водой.

Я сбросил с плеч мундир, оставшись в одной тёмной рубахе. Холодная энергия уже струилась по моим жилам.

— Подполковник, держите центр! — бросил я Туманову и соскочил с холма, побежав вдоль линии траншей налево.

Мои офицеры, увидев это, закричали что-то, но их голоса потонули в грохоте боя. Я достиг стыка как раз в тот момент, когда первые вражеские маги, взлетев на берег, врезались в наших стрелков. Один из противников вытянул руку, и из его ладони вырвался водяной поток, сбивший с ног группу наших солдат.

Я вскинул руки, направляя энергию не к магу, а к воде у его ног.

И вода ответила.

Струя, которой он только что разил моих солдат, вдруг изогнулась, как змея, и ударила его же в лицо с такой силой, что послышался хруст. Он отлетел назад с подавленным хрипом. Солдаты, опомнившись, дали залп из арбалетов. Один расчёт развернул лучемёт и выдал веерный залп, срезавший ещё нескольких противников.

Но остальные уже ворвались в траншею. Завязалась рукопашная. У наших в ход пошли короткие сабли и сапёрные лопаты, у врагов — ледяные клинки.

Я влетел в эту свалку, на ходу обнажая шпагу. Отвёл удар ледяного кинжала, заставив воду в нём разорваться брызгами прямо в лицо нападавшему. Резким движением шпаги пронзил бедро другому. Солдаты рядом, недолго думая, всадили ему сабли под рёбра.

Фланг удалось удержать. Последнего мага безжалостно забили прикладами арбалетов.

— На место! Занять оборону! — рявкнул я, и солдаты бросились выполнять.

В центре продолжась битва — монстры всё-таки сумели прорваться сквозь нашу оборону, и на первой линии шёл рукопашный бой. Артиллерия прекратила огонь. Кавалерия под командованием Лескова, по плану, должна была переправиться на тот берег ниже по течению и с разгона ударить противника в тыл.

Тут с неба донёсся пронзительный крик. Я резко поднял голову.

Из-за туч пикировали крылатые твари. Небольшие, размером с крупного орла, но с кожей, отливающей металлом, и длинными жалами на хвостах. Они изрыгали что-то, похожее на чёрную слизь, от попадания которой плавились и металл, и плоть. Из траншей второй линии послышались вопли раненых.

Артефактчики попытались дать залп, но крылатые были слишком быстры и манёвренны. Огнестрельная рота с фланга открыла по летучим огонь из карабинов. Одна из тварей спикировала прямо на позицию бомбарды, и расчёт в панике разбежался.

Нужно было что-то делать, и быстро.

— Секач! — закричал я, возвращаясь на холм. — Передай огнестрельной роте: бронемашинам выдвигаться вперёд, на открытую позицию! Огонь по воздушным целям!

— Есть…

Вскоре тяжёлые громады машин выехали из леса. Несколько секунд — и над ними замелькали быстрые вспышки. Пулемёты создали сплошную завесу свинца в воздухе. Крылатые стали нести потери. Наши арбалетчики, опомнившись, выпустили залп магическими болтами с элементом Воздуха, которые разрывались, создавая небольшие зоны турбулентности. Монстры, попав в такие зоны, теряли управление и падали на землю.

На основном же направлении атака захлебнулась. По течению реки плыли десятки тел, ещё больше грудами валялось на берегу. Конница Лескова, взявшись будто из ниоткуда, прошлась по тому берегу, рубя оставшихся врагов.

Наступила зыбкая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и отдалёнными командами наших офицеров.

— Ваше благородие, вы в порядке? — бросился ко мне Туманов.

— В порядке. Потери? — спросил я хрипло.

— Пока что трудно сказать. Я немедленно отдам приказ сосчитать. Но враг разбит, — Марк Ильич кивнул в сторону реки. — Оставшиеся отступили в сторону Твери.

— Следующая атака будет сильнее. Мы не можем ждать её здесь. Приказываю: к утру переправиться на тот берег. Передайте Лескову, пусть остаётся там и будет готов сдержать натиск. Первым делом пусть переправятся артефактные расчёты, для поддержки конницы. Огнестрельной роте навести понтоны для переправки машин. Артиллерию нацелить на возможное направление атаки противника.

— Так точно, барон, — ответил Туманов.

— Надо объединиться с остатками тверского гарнизона. Отправьте послание московским силам: войска Кризисного оперативного штаба ведут наступление на Тверь с севера. Просим завтрашним утром перейти в наступление с юга и скоординировать наши атаки. Или мы зажмём эту заразу в клещи, или она разорвёт нас поодиночке.

— Есть, — отчеканил Туманов и отправился отдавать приказы.

Первая схватка была выиграна. Но это была лишь проба сил. Настоящее испытание было впереди, где меня ждал тот, в ком теперь жил дух древнего зла.

И я был готов его встретить. Моя война наконец-то началась по-настоящему.

г. Владивосток

Юридическая битва с вотумом недоверия напоминала Альберту Игнатьеву игру в шахматы на трёх досках одновременно, где противники то и дело меняли правила. Он наслаждался такой сложностью, но сейчас азарт начинал омрачаться раздражением.

Его кабинет в Дворянском ведомстве превратился в штаб-квартиру обороны. На столе лежали юридические кодексы, толстые тома прецедентов, черновики ходатайств и жалоб во все мыслимые инстанции — от местного суда до самой столицы.

«Вотум недоверия… какая трогательная самодеятельность. Думали, что достаточно собрать подписи нескольких испуганных дворянчиков, и я сниму шляпу и покорно уйду? Ошиблись», — цедил про себя Альберт, подписывая очередную бумагу.

Первым делом он оспорил сам кворум собрания, на котором был вынесен вотум. Нашёл техническую накладку: один из подписавшихся, барон Самохин, на дату собрания формально находился под следствием по старому, забытому делу о нарушении правил охоты. Что, согласно внутреннему регламенту Дворянского собрания, временно лишало его права голоса.

Дело давно лежало в архиве, но Игнатьев его извлёк, откопал и раздул. Его жалоба в надзорную комиссию по дворянским делам звучала железно: решение принято с нарушением процедуры, следовательно, нелегитимно.

Одновременно он запустил встречные иски. К графу Яровому — о клевете и организации покушения (формально следствие ещё велось, но Игнатьев в своих документах трактовал это как факт). К графу Соболеву — о злоупотреблении в вопросах землепользования (тут пригодились старые, припрятанные ещё Наумовым бумажки). К Базилевскому — о превышении полномочий генерал-губернатора и попытке давления на ведомство.

Классический приём: лучшая защита — нападение. Пусть они отвечают на его обвинения, пусть тратят время и ресурсы.

«Разделяй и властвуй. Одного запугаешь долгами, другого — тюрьмой, третьего — скандалом. Они не союзники, они — стая шакалов!»

Однако эти шакалы оказались на удивление стойкими. Яровой, вместо того чтобы испугаться обвинения в покушении, публично заявил, что это гнусная провокация, направленная на отвлечение внимания от преступной деятельности Игнатьева. И это заявление было напечатано не только в местных газетёнках, но и перепечатано несколькими столичными изданиями, настроенными против великого князя Островского.

Хуже того, часть чиновников внутри самого ведомства начала проявлять неслыханную строптивость. Начальник отдела землеустройства, тихий старичок по фамилии Лопухин, осмелился вернуть на доработку распоряжение о пересмотре границ владений Соболевых, указав на «несоответствие кадастровым данным».

Финансисты, которых Игнатьев считал купленными и запуганными, вдруг заговорили о «необходимости соблюдения бюджетной процедуры» и стали требовать дополнительные подписи и согласования на каждое, даже самое незначительное, перемещение средств.

«Крысы. Чувствуют, что корабль дал течь. Думают, можно спрыгнуть. Но я не капитан тонущего судна. Я — шторм, который его топит! И тех, кто пытается уплыть, утяну на дно первыми!»

Альберт вызвал Лопухина к себе.

— Виктор Семёнович, — начал Игнатьев сладким тоном. — Я ценю вашу щепетильность. Но видите ли, время не ждёт. Региону нужны решительные действия. Ваша дочь, кажется, заканчивает Институт благородных девиц в столице? Хорошее заведение. Дорогое. Было бы обидно, если бы её пришлось оттуда забрать из-за… внезапных финансовых трудностей семьи.

Лопухин не опустил глаза, как ожидал Игнатьев. Он посмотрел на него, и в его взгляде было презрение.

— Моя дочь, Альберт Андреевич, уже там не учится. Жена уехала к родственникам в Казань и забрала её с собой. Вы можете сделать со мной что угодно. Но этот документ я без должных оснований не проведу, — он положил бумагу на стол. — Здесь есть подпись ревизора из Гражданского совета. Они уже подключились.

— Гражданский совет? Серьёзно? Эти лавочники и учителишки решили поиграть в политику? Они что, совсем страх потеряли? Какое им вообще дело⁈ — возмущался про себя Альберт, стискивая документ в руках.

Дело, как выяснилось, было. И немалое. Блокада финансирования оборонных проектов ударила не только по Базилевскому. Она ударила по подрядчикам, по рабочим, по заводам, которые должны были поставлять материалы. Деньги из казны ведомства не шли, и это парализовало десятки предприятий в городе и вокруг. Купцы не получали оплаты по контрактам, рабочие оказались на грани увольнения.

И Гражданский совет вдруг ожил и издал гневное обращение, обвиняя Дворянское ведомство (то есть по факту Игнатьева) в подрыве экономики и безопасности региона. К обращению прилагался запрос на полную финансовую ревизию ведомства за последний квартал.

Это был уже не укол булавкой. Это был удар булавой. Ревизия, особенно инициированная «снизу», при поддержке общественности, могла вскрыть такие детали операций Альберта, которые он тщательно маскировал даже от Островского.

«Значит, война на два фронта. Дворяне — спереди. Эта чернь — с тыла. Прекрасно. Я покажу им, что значит гневить того, кто держит в руках административный ресурс».

Игнатьев отдал приказ заблокировать все счета предприятий, связанных с членами Гражданского совета, под предлогом «проверки на предмет санкционных нарушений». Велел налоговой инспекции начать внеплановые выездные проверки в их лавках и конторах. Пусть почувствуют, во что им обойдётся политическая активность.

Но он недооценил простолюдинов. На следующий же день перед зданием Дворянского ведомства собралась толпа. Рабочие с закрытых из-за отсутствия госзаказов заводов, ремесленники, мелкие служащие.

Они не кричали лозунгов. Они просто стояли. Молча. С плакатами: «Верните нам работу», «Деньги — на оборону!», «Игнатьева — в отставку!»

Это зрелище вывело Альберта из себя сильнее любых проклятий Ярового. Он стоял у окна своего кабинета на втором этаже и смотрел вниз.

— Голодранцы, — процедил он. — Как они осмелились прийти сюда? Нет уж. Вы получите урок. Узнаете, что бывает, когда лезешь не в своё дело!

Игнатьев вызвал начальника городской полиции, того самого, который вёл дело о покушении.

— Разогнать, — только и сказал Игнатьев, ткнув пальцем в окно.

Полицейский замялся.

— Господин директор… Со всем уважением, но толпа не нарушает общественный порядок. Это мирный митинг. Силовой разгон может вызвать…

— Я не спрашиваю вашего мнения, — перебил Игнатьев, оборачиваясь. — Я отдаю приказ. Требую очистить территорию ведомства от несанкционированного сборища, нарушающего работу государственного учреждения. Используйте любые средства. Я хочу видеть чистый тротуар через полчаса.

Полицейский начальник, побледнев, вяло отдал честь и вышел.

Игнатьев снова подошёл к окну. Он видел, как синие мундиры начали строиться цепью напротив толпы. Видел, как подъехала машина с полицейскими в полном снаряжении, с дубинками и щитами. Его губы тронула холодная улыбка.

«Вот так. Порядок должен быть железным. Нельзя давать им ни сантиметра! Один раз уступишь — они сядут на шею. Пусть запомнят раз и навсегда: их место — молчать и работать».

Полиция двинулась вперёд. Сначала просто, наступая строем, оттесняя людей от здания ведомства. Раздались первые крики. Кто-то попытался сопротивляться полиции. Всё началось с оскорблений и толчков. А затем в воздух взметнулись дубинки.

Тишина митинга взорвалась рёвом.

Игнатьев наблюдал, не моргая. Это был необходимый хирургический акт. Отрезать гнилую ткань бунтарства. Пусть больно. Зато эффективно.

Но «гнилая ткань» оказалась не такой уж и пассивной. В толпе оказались не только мирные обыватели. Были и бывшие солдаты, крепкие, злые на жизнь мужики. И когда по ним ударили дубинками, они ответили.

Булыжник просвистел в воздухе и угодил в щит полицейского, откинув того назад. Потом полетел ещё один. Кто-то выхватил из-за пазухи тяжёлый гаечный ключ. Рёв толпы из испуганного превратился в яростный.

Полицейская цепь дрогнула. Они не ожидали такого яростного отпора. Началась свалка. Дубинки, кулаки, летящие камни, крики. Кровь заалела на сером камне тротуара.

Полицейские начали отступать, теснимые разъярённой толпой. Зазвенели разбитые стёкла в окнах первого этажа ведомства. Дымовые шашки, брошенные полицейскими, окутали площадь едким дымом, но это только усилило хаос.

В этот момент к зданию подскакал отряд конной полиции. Всадники врезались в толпу. Это уже был не разгон, а настоящее избиение. Удары кавалерийских плёток обрушивались на головы и плечи, лошади давили упавших.

Толпа, наконец, дрогнула и бросилась врассыпную, оставляя на площади тела избитых и, возможно, мёртвых. Гул стих, сменившись стонами раненых и резкими командами офицеров.

Площадь перед ведомством была очищена. Приказ выполнен.

Игнатьев медленно выдохнул. Его сердце колотилось где-то в горле, но не от страха, а от бешенства. Он дрожащей рукой налил себе из графина воды и выпил залпом.

«Ну вот. Порядок восстановлен. Жестоко? Да. Но необходимо. Теперь они будут знать».

Но чувство победы было горьким, как полынь. Он подошёл к окну снова. Дым рассеивался. На брусчатке оставались тёмные, липкие пятна. Полицейские и санитары волокли тела. Кто-то плакал, сидя на корточках рядом с неподвижной фигурой.

Он повернулся к двери, когда в кабинет, не постучав, ворвался перепуганный секретарь.

— Ваше превосходительство! Гонцы от Гражданского совета и от городской управы! Они требуют немедленной встречи! Говорят о чудовищном превышении полномочий! О подаче телеграмм в столицу! И… докладывают, что толпа не разбежалась окончательно. Они собираются на других улицах, к ним присоединяются новые люди. В пригороде тоже замечены движения. Слышны угрозы!

Игнатьев посмотрел на секретаря ледяным взглядом.

— Если они захотят повторить — мы повторим. Только в следующий раз я прикажу открыть огонь. А теперь вон отсюда.

Секретарь исчез.

Альберт остался один в своём просторном, роскошном кабинете. Сквозь окно пробивался едкий запах дыма с площади, смешанный с чем-то металлическим, похожим на запах крови.

Юридическая битва с вотумом недоверия казалась теперь детской забавой. По всему выходило, что Альберт расколол регион надвое, настроил против себя не только дворян, но и горожан, и даже часть бюрократического аппарата.

Он выиграл сегодняшнюю стычку, но проиграл что-то гораздо более важное — остатки легитимности.

«Ну и что? — упрямо думал он, снова подходя к окну. — Сила — вот единственный аргумент, который понимают. И у меня её ещё достаточно. Островский не оставит меня. Пока у меня есть его поддержка, я устою. А этих червей можно давить и дальше. До тех пор, пока они не научатся ползать как положено».

Но в глубине души Игнатьев сомневался. Он разжёг пожар. И теперь этот пожар грозил спалить не только его врагов, но и его самого.

И похоже, тушить огонь было уже нечем. Только кровью. Огромным количеством крови.

И он был готов её пролить. До последней капли.

Чужую кровь, разумеется.

Глава 10 Долг и судьба

Поместье графини Карцевой

Михаил сидел на краю огромной кровати, спиной к Эмилии, и смотрел на свою руку. Не на живую — она была сжата в бессильный кулак и дрожала. На металлическую. Холодный, инкрустированный рунами артефакт лежал на его колене, и тусклый свет огня играл на его полированной поверхности.

Внутри была пустота. Чёрная, холодная пустота, в которой плавали обрывки мыслей, как обломки после кораблекрушения.

План провалился. Профессионалы, которые «не оставляют следов», оставили труп и оставили живого Игнатьева. И теперь всё стало ещё хуже, чем было.

Игнатьев использовал это покушение как оружие. В городе беспорядки. Уже брызнула кровь, но скоро она может хлынуть рекой по улицам Владивостока.

И это — дело рук Михаила. Он дал добро. Он послушал Эмилию и принял решение, которое обернулось катастрофой.

— Хватит уже киснуть. Вид у тебя, как у побитого щенка, — раздался ленивый голос Карцевой.

Она лежала, завёрнутая в шёлковую простыню, опершись на локоть, и наблюдала за ним. Её волосы, растрёпанные после страстной и яростной, как всегда, близости, падали каскадом на подушку. В её зелёных глазах, обычно полных насмешки или холодного расчёта, сейчас читалось что-то иное.

Нетерпение? Раздражение? Или что-то, похожее на… сочувствие?

— Я не щенок, — хрипло бросил Михаил не оборачиваясь. — А просто идиот. Кретин. Который лезет не в своё дело и только всё усугубляет.

— Ах, вот оно что, — графиня протяжно вздохнула.

Простыня зашелестела, и он почувствовал, как матрас прогнулся под её весом, когда она подползла к нему сзади. Её гладкие руки обвили его торс, упругая грудь прижалась к спине. Мягкое, тёплое дыхание согрело шею.

— Муки совести? Какая трогательная, и какая абсолютно бесполезная штука в нашей ситуации.

— Бесполезная? — он попытался вырваться из её объятий, но её хватка была удивительно сильной. — Люди пострадали! Яровой в опасности! Из-за нас!

— Из-за Игнатьева! — резко, отчеканивая каждое слово, поправила Эмилия. — Не ты начал эту войну. Он первым встал у нас костью поперёк горла. Он запустил маховик репрессий. Он довёл людей до отчаяния, и они вышли на улицы. Мы лишь попытались… исправить ситуацию.

— Исправить? — с горькой усмешкой повторил Михаил. — Ты говоришь, как мой брат. «Решительные меры». «Необходимые действия». А в итоге — кровь на мостовой и ещё больше ненависти.

— Твой брат, между прочим, сейчас воюет с настоящими чудовищами под Тверью, — парировала Эмилия. — И он не ноет о пролитой крови. А здесь, у нас, война другого рода. Грязная, подлая, без знамён и парадов. Но война.

В голосе Карцевой не было сомнений. Была уверенность хирурга, который знает, что ампутация — единственный способ спасти пациента.

Михаил закрыл глаза. Её слова, её уверенность, тепло её тела — всё это его успокаивало. Она не жалела его. Не говорила «всё будет хорошо». Она цинично констатировала факты и предлагала решение.

— А если снова провалимся? — тихо спросил он. — Если из-за нашей следующей попытки начнётся резня? Если погибнут невинные?

— Тогда погибнут, — безжалостно сказала Эмилия. — Ты думаешь, если мы сложим лапки, кровь не прольётся? Ошибаешься. Он будет давить всех, кто ему неугоден. Сначала Ярового, потом Базилевского, потом Соболева вместе с твоей сестрой. Потом возьмётся за меня и тебя. Мы все делаем правильно. Выжидаем. Ищем новый шанс. Это война, Миша. И она лишь разгорается.

Она обняла его крепче, и её следующий шёпот был уже не таким твёрдым, в нём пробивались нотки чего-то, что могло быть страстью, а могло — манипуляцией.

— И мы в этой войне победим. Пока твой брат сражается с монстрами, мы будем сражаться здесь, с чудовищами в человеческом облике. И мы выстоим. Потому что я не позволю этому выскочке отобрать у меня то, что принадлежит мне по праву.

Михаил почувствовал, как её руки скользят ниже по его животу, и знакомый, животный трепет пробежал по коже. Она всегда знала, как переключить его сознание с мучительных раздумий на страсть, на ту самую звериную суть, которая в нём жила и которую она обожала выпускать на волю.

Но сегодня что-то было не так. Сегодня её слова, её прикосновения не заглушали голос в его голове, а, наоборот, обостряли его.

«Правда ли Эмилия на нашей стороне? Или у неё свои интересы? Ещё недавно она пошла против Градовых, когда начала грабить земли Муратова… Теперь говорит 'мы», говорит «победа». Но что для неё победа? Гибель Игнатьева? Или власть над Приамурьем, которую она сможет урвать на фоне хаоса? То, что мы спим вместе, не значит, что она вдруг забыла про свои амбиции.

Она обожает власть. А сейчас… она имеет власть надо мной. Над моими мыслями, над моими решениями'.

Градов резко, почти грубо, сбросил её руки и встал.

— Мне нужен воздух, — буркнул он, натягивая на себя штаны.

— Куда ты?

— Просто пройдусь. Подумаю, — он не смотрел на неё, сосредоточенно застёгивая ремень.

— Как хочешь. Я буду здесь, — графиня соблазнительно выгнулась и направилась в ванную.

Михаил спустился в холодный зал особняка Карцевых. Громадное пространство, освещённое лишь луной сквозь высокие окна, давило на него. Он подошёл к одному из окон, распахнул его, впустив внутрь ночной воздух.

Эмилия права в одном — это война. Игнатьева нужно убрать. Но её методы и неизвестные мотивы смущали его теперь больше, чем когда-либо.

Миша вспомнил, как она, вскоре после того, как они сошлись, сказала ему, усмехаясь: «Ты думаешь, я с тобой из-за того, что ты Градов? Нет, мой зверь. Я с тобой потому, что ты — единственный, кто не боится меня. Кто может быть со мной наравне. А может, даже… сильнее».

В тот момент это польстило его израненному самолюбию. Теперь же эти слова звучали двусмысленно.

«Сильнее. Она хочет, чтобы я был сильнее. Чтобы я стал оружием в её войне за власть. А где гарантия, что после Игнатьева её следующей целью не станет граф Яровой? Или мой брат? Или кто угодно ещё, кто встанет на её пути к контролю над регионом?»

Михаил сжал металлическую руку в кулак. Он был оружием. Это он понял давно. После плена, после того как Владимир приделал ему этот артефакт. Но чьим оружием? Своим? Брата? Империи? Или… её?

Он был в ловушке. С одной стороны — необходимость действовать, защищать тех, кто был ему дорог. С другой — растущее понимание, что главный союзник в этой борьбе может в любой момент превратиться в кукловода, а он — в марионетку.

Что же делать? Уехать к брату, где всё ясно: враг там, друзья здесь? Но он дал слово, что останется здесь.

Из темноты зала, от лестницы, донёсся лёгкий шорох. Миша не обернулся. Узнал её шаги.

— Замёрзнешь, — сказала Эмилия. Она стояла в дверях, закутавшись в бархатный халат. Её лицо в полумраке было серьёзным, без обычной насмешливой улыбки. — Идём обратно.

— Я подумал, — тихо сказал Градов, всё ещё глядя в ночь. — Ты права. Война есть война. Игнатьева нужно убрать. И мы это сделаем.

Он почувствовал, как Карцева подошла ближе, остановилась в шаге сзади.

— Но? — спросила она.

— Но мы сделаем это моими методами, — обернулся он, и его глаза в темноте горели холодной, стальной решимостью.

Эмилия медленно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Мы сделаем, как ты скажешь. А теперь закрой окно, пожалуйста. Мне холодно. Вот бы кто-нибудь согрел…

Графиня зябко поёжилась и будто случайно обнажила одно плечо. Михаил против воли почувствовал, как внутри опять проснулось желание.

Он одним движением бросился вперёд и притянул Эмилию к себе. Оторвал её от пола и усадил на стол.

— Хочешь согреть меня прямо здесь, на столе? — промурлыкала она, распуская пояс халата.

— С радостью. А сгореть ты не боишься?

— Я уже сгорела, мой зверь, — прошептала Эмилия, распахивая халат. — Ты уже сжёг меня дотла…

Окрестности Твери

Следующие два дня прошли в серии коротких, жестоких стычек. Когда нам попадались отдельные отряды тварей, бродящие на разорённых землях, мы налетали на них, уничтожали и отходили до того, как к ним могло подоспеть подкрепление.

Наконец, мы вышли на прямую дорогу к Твери. Город лежал в чёрной дымке на горизонте. От него веяло не просто разрушением, а чем-то гнетущим, противоестественным. Воздух был тяжёлым, с кисловатым привкусом. Даже птицы не пели.

В пригород мы вошли под гнетущее молчание. То, что раньше было городом, теперь напоминало гниющую, дымящуюся рану на теле земли. От зданий остались чёрные остовы, дороги были завалены обломками. Солнце, пробивавшееся сквозь пелену дыма, казалось больным.

Но город не был мёртв. Он кишел монстрами, как гигантский разворошённый муравейник. Тут и там в воздухе висели разломы, по развалинам сновали твари всех мастей.

Они знали, что мы идём. И подготовили встречу.

Основные их силы выстроились перед городом, на выжженном поле. Это была не просто орда, а настоящая армада. Тысячи существ, выстроенных в уродливое подобие боевых порядков. В воздухе кружили стаи крылатых созданий, издающих противный визг.

И за всем этим, на небольшом возвышении из груды битого камня, стоял Он.

Зубр. Но это уже не был тот человек, с которым я когда-то сталкивался. Его тело казалось выкованным из металла, по блестящей коже струились прожилки жидкого пламени. Воздух вокруг него колыхался и мерцал. Он был неподвижен, как идол, и его взгляд, лишённый всего человеческого, был устремлён на наши приближающиеся ряды.

Рядом с ним маячили силуэты — другие мутанты, его «офицеры». Но все они были лишь бледной тенью того, во что превратился их предводитель.

— Ваше благородие, — раздался голос Туманова. — Мы в меньшинстве. Магические эманации от центральной фигуры зашкаливают за все известные нам параметры.

— Вижу, — ответил я, не отрывая глаз от Зубра.

Внутри всё сжалось в ледяной, твёрдый ком. Страха не было. Лишь понимание.

Это точка невозврата. Либо мы сокрушим его здесь и сейчас, либо эта волна накроет сначала нас, а потом покатится дальше, на Петербург, став неостановимой.

— Отдайте приказ. Все резервы — в бой. Конница Лескова пусть остаётся в резерве и ударит с фланга, когда увидит подходящую возможность. Артиллерия — огонь на подавление по центральным массам. Артефакты — по воздушным целям. Не ждать, пока они ударят. Мы начнём первыми.

— Так точно, барон.

Солдаты заняли позиции. Приказы передавались без труб, через гонцов. А потом в небо взвились сигнальные ракеты.

И начался ад.

Грохот стоящих в отдалении пушек, глухое уханье магических бомбард и шипение лучемётов слились в один непрерывный рёв. Снаряды рвали передние ряды орды, разбрасывая ошмётки тел и комья земли. Вееры лучей и вихри энергии разметали летающих монстров, как ураганный ветер разгоняет тучи.

Под вой, который леденил душу, вся эта масса пришла в движение. От их топота затряслась земля.

Наши пехотинцы дали слаженный залп магическими болтами. С фланга их поддерживали огнём бронемашины и снайперы. Но врагов было слишком много. Они накатывали, как прилив.

Завязалась рукопашная на переднем крае — страшная, кровавая мясорубка, где сабли встречались с когтями и клыками. Артиллерия продолжала бить вглубь, артефактные расчёты изо всех сил сдерживали фланговый натиск, не давая монстрам взять нас в клещи.

И тогда в бой вступил Зубр.

Он, не спеша, сошёл со своего возвышения. Двинулся прямо сквозь море чудовищ, и они расступались перед ним без всякого приказа. Лениво взмахнул рукой, будто отгоняя муху, и летящий ему в лицо арбалетный болт сломался надвое.

Зубр поднял руку. И небо над нашим левым флангом, где держалась кавалерия, взорвалось яростным вихрем из пламени и раскалённого металла.

Два магических элемента, объединённые в один и направленные нечеловеческой волей. Десятки всадников и их лошадей исчезли в ослепительном белом сиянии, не успев вскрикнуть. Воздух загудел, и волна жара, словно из открытой печи, ударила по всем, кто был на поле боя.

Я буквально почувствовал, как рухнул дух наших бойцов. Тяжело сражаться, когда видишь в руках врага подобную мощь.

Слухи не врали. Зубр, или Мортакс — не знаю, как его называть теперь — обрёл большую силу. И я знал, что мне придётся с ним столкнуться. И был готов.

Жаль, что рядом нет Очага. Но я придумал нечто, что поможет мне его заменить — а именно приказал нашим магам не вступать в бой и заранее научил их, что нужно делать при столкновении с лидером врагов.

— Марк Ильич, командование на вас, — сказал я и вышел из укрытия.

Пройдя несколько шагов, я усилил голос маной и выкрикнул:

— Мортакс! Я здесь!

Он медленно повернулся ко мне, и наши взгляды встретились через всё поле боя, усеянное смертью. В его глазах не было узнавания. Не было ненависти. Не было вообще ничего.

Зубр махнул рукой в мою сторону. Земля передо мной вздыбилась, и из неё вырвались десятки острых как бритва, металлических шипов. Я успел среагировать, выбросив перед собой импульс магии — грубую, но мощную. Шипы со скрипом погнулись, ни один из них меня не задел.

Я подал сигнал, и через несколько мгновений почувствовал, как прибавляются силы. Маги, находившиеся в тылу, отдавали мне свою энергию. Её должно было хватить для победы.

Или хотя бы для того, чтобы не умереть.

Я побежал вдоль линии боя, оттягивая внимание Зубра-Мортакса от центра. Он повернулся и пошёл за мной, не ускоряясь, словно давая мне фору.

Он атаковал снова. На этот раз это была струя сжатого раскалённого воздуха. Я уклонился от неё и не стал бить в ответ. Ещё рано.

В какой-то момент я сократил дистанцию так резко, что даже Мортакс этого не ожидал. Его глаза сузились. Он развёл руки в стороны, и вокруг него с шипением возникло кольцо из белого пламени.

Я вложил всю свою волю в один точечный удар. Не по врагу. По связи между ним и магическими элементами. Я понимал, как работает его сила — ведь у Зубра не было врождённого дара. Его мощь была подобна аномалии, только внутри человеческой души. Что-то вроде Очага, но сосредоточенного в одном существе.

Я направил свой удар на эту аномалию и…

Сработало. Не полностью. Но кольцо из пламени и металла дрогнуло, потеряло чёткость. Лицо Зубра вытянулось, на нём возникла гримаса, похожая на боль и растерянность одновременно.

Я рванул вперёд, и мы оказались лицом к лицу.

— Здравствуй, Мортакс, — сказал я, обнажая шпагу, и её клинок вспыхнул белым.

— Этернис, — прошипел он в ответ.

Прямо из его ладоней вытянулись два раскалённых клинка. И мы сошлись в беспощадной рукопашной схватке. Звон стали и вспышки магии не смолкали ни на мгновение.

В какой-то момент я блокировал очередной удар предплечьем. Магический щит выдержал, но кости затрещали от нечеловеческой силы врага.

Свободной рукой я вцепился ему в горло. Не чтобы задушить — это было бесполезно. Чтобы установить прямой контакт.

Я обрушил на него всю мощь своей воли, пытаясь достигнуть того, что пряталось внутри. Это было как нырнуть в бурлящий котёл из ненависти, боли и леденящего холода. В голове пронеслись обрывки чужих мыслей, образы разрушения, жажда уничтожения всего живого.

Он взревел, и его сила взметнулась бурей, пытаясь отшвырнуть меня. Пламя вырвалось из его кожи, обжигая мне руки. Металл на его теле попытался сомкнуться вокруг моей хватки, чтобы отрубить пальцы.

Я держался. И направил всю свою энергию на нарушение гармонии между тремя стихиями внутри него. Огонь, Воздух, Металл — они были сильны вместе, но их союз был искусственным, насильственным. Я вклинился в эту связь, пытаясь стравить их друг с другом.

Я чувствовал, как иссякаю, как моё собственное сознание тонет в этом океане чужой мощи.

И вдруг… что-то дрогнуло. Его глаза, секунду назад полные безличной мощи, вдруг стали просто… пустыми. В них не было ни жизни, ни смерти. Пустота.

Он оттолкнул меня резким, почти судорожным движением.

— Неплохо, Этернис. Ты умеешь удивлять, — проговорил он.

Вокруг Зубра поднялся вихрь — и он взлетел в воздух. Посмотрел на меня. На разлом в небе. И, не сказав больше ни слова, медленно полетел прочь.

Вокруг нас битва, казалось, замерла на мгновение. Монстры увидели, как их лидер отступает. И этого оказалось достаточно.

Паника прокатилась по рядам орды. Рёв атаки сменился визгом ужаса и замешательства. Существа, только что бросавшиеся на нас с яростью, стали пятиться. Поток обратился вспять.

— Вперёд! — закричал я, но мой голос сорвался на хрип. — Добить! Не дать уйти!

Настал звёздный час кавалерии — они бросились в бой, сметая убегающих монстров, превращая отход в паническое бегство.

Я смотрел, как Зубр, не оборачиваясь, вошёл в багровый свет разлома и исчез. За ним потянулись уцелевшие твари. Разлом затрепетал и через минуту с громким хлопком исчез, оставив после себя лишь дрожание воздуха и едкий запах.

Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Её нарушали лишь стоны раненых, далёкие крики и треск догоравших развалин.

Победа.

Временная.

Мортакс отступил, чтобы перегруппироваться. И следующая его атака будет страшнее.

Однако сейчас это не имело значения. Сейчас нужно было выжить. Помочь своим. Удержать то, что отвоевали ценой такой крови.

— Барон! — ко мне подбежал Секач, держа в руках окровавленные тесаки. — Вы в порядке? Он… он ушёл?

— Ушёл, — кивнул я. — Отдайте приказ: занять оборону на окраинах города. Искать выживших в развалинах. И… посчитайте потери.

Я посмотрел на небо, где ещё недавно зияла кровавая рана. Теперь там было просто хмурое, осеннее небо.

Первая большая битва этой войны была выиграна. Но война только начиналась. И где-то там, на Расколотых землях, Зубр-Мортакс зализывал раны и копил силы для нового удара. А мне предстояло снова встать у него на пути.

Это был мой долг. И моя судьба.

Глава 11 Слухи

Князь Островский не присутствовал на параде в честь освобождения Твери. Он наблюдал за ним с балкона своего особняка, стоя за тяжёлой портьерой, чтобы его не видели с улицы. Его лицо, обычно хранившее надменное спокойствие, было искажено едва сдерживаемой яростью. Мускул на щеке нервно подрагивал.

Внизу, по набережной, под моросящим дождём, тянулась колонна. Армия победителей. Впереди на белом коне ехал Владимир Градов. Временный командующий, герой, спаситель Отечества.

Толпа ликовала, кричала «ура», бросала под копыта лошади цветы, которые тут же превращались в грязную кашу. Солдаты, прошедшие бои под Тверью, шли с гордо поднятыми головами. Их мундиры и сапоги были запачканы, многие бойцы могли похвастаться повязками, но в их глазах горел огонь, которого так не хватало блестящим столичным полкам.

«Выскочка. Провинциальный барончик, возомнивший себя невесть кем. И эти идиоты ему рукоплещут. Они не видят, что он ведёт империю к диктатуре».

Островский отвернулся от окна, словно не в силах больше смотреть на это ликование. Его кабинет был тихим и безопасным убежищем от внешнего безумия. Здесь царили порядок, закон и иерархия. Всё то, что этот Градов одним своим существованием ставил под сомнение.

Роман опустился в кресло за массивным письменным столом и потянул за шнур звонка. Через минуту в кабинет вошёл его личный секретарь, Пётр Андреевич Глинский.

— Ну что, Пётр Андреевич? — спросил Островский, не глядя на него. — Народ ликует? Готов уже целовать сапоги своему новому кумиру?

— Народ… обрадован, Ваше Высочество, — осторожно ответил Глинский. — Газеты уже прозвали его «Щитом империи». Обсуждается вопрос о присвоении высших воинских почестей и… возможно, постоянного поста в Военном совете.

Постоянного поста. То есть легализации его власти. Узаконивание этого ублюдка, который должен был сгинуть в приамурской глуши или, на худой конец, быть сломленным бюрократической машиной.

— Нельзя этого допустить, — процедил Островский. — Он получил свой шанс из-за паники и слабости других. Но одно дело — временно возглавить войска в кризис. Другое — закрепиться в реальной власти. Этого не будет.

Он открыл верхний ящик стола и достал папку, перевязанную чёрной лентой. Внутри лежали сводки, вырезки, донесения агентов.

— Кампания начинается сегодня же. Не будем мелочиться. Ударим по всем фронтам.

Роман выложил на стол несколько листов.

— Первое. Проблема потерь под Тверью. Наши люди в военном министерстве подготовят справку. Не та, что для отчёта. Ту, что для прессы. Акцент — на чудовищных, неоправданных жертвах. На том, что город был отбит ценой практически полного его уничтожения и гибели каждого третьего солдата. На том, что «победитель» залил врага кровью своих же людей. Заголовки должны быть соответствующими.

Глинский молча кивнул.

— Второе, — продолжал Островский, его пальцы постукивали по следующему листку. — Вопрос методов. Анонимные свидетельства «очевидцев» о жестокости по отношению к мирным жителям. О применении запрещённой магии на поле боя, которая могла усугубить ситуацию с разломами. Нам нужен образ безжалостного солдафона, для которого цель оправдывает любые средства.

— Сделаем, Ваше Высочество.

— Третье и главное, — голос Островского стал тише, но от этого ещё опаснее. — Мотивация. Почему он так рвётся к власти? Не из патриотизма, нет. У нас есть информация о его… династических амбициях. Очень старая, очень туманная, но достоверная информация. Слухи о его якобы принадлежности к побочной ветви императорского дома. Подогрейте их. Но подайте не как законное право, а как опасные, маниакальные претензии авантюриста. Как угрозу легитимному порядку.

Глинский поднял глаза, в них мелькнуло что-то вроде профессионального восхищения.

— Комплексный подход, господин. Но… газеты, особенно те, что нам принадлежат, не откажутся печатать героические репортажи. Спрос…

— Создадим спрос на другую правду, — перебил Островский. — Через «независимые» издания, которые внезапно получат щедрое финансирование. Через слухи, которые наши люди будут распространять. Мы не можем заставить замолчать героическую сказку. Но мы можем утопить её в море грязи, сомнений и неудобных вопросов. Пусть его победа станет не безусловной, а спорной. Пусть его образ покрывается трещинами.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

— И четвёртое. Наш герой привёз с собой из Приамурья юную спутницу. Дочь своего союзника. Найдите в её прошлом что-нибудь. Любую связь, любую неосторожность. Или просто… сочините. История о том, как суровый воин увёз неопытную девушку из родного дома под предлогом службы, а на самом деле… Ну, вы понимаете. Пусть даже это будет ложь. Но ложь, повторённая сто раз в нужных устах. Она ударит не только по нему. Она посеет раздор в его тылу, в его союзе с Яровыми.

— Будет исполнено. Первые материалы могут появиться уже завтра в вечерних выпусках, — ответил Глинский.

— Хорошо, — кивнул великий князь.

Он снова повернулся к окну. Дождь усилился, разгоняя толпу. Колонна уже скрылась из виду, но эхо ликования ещё долетало сквозь стёкла.

— Пусть наслаждается своим парадом. Пусть купается в лучах славы. А мы тем временем будем медленно, методично подтачивать почву у него под ногами. Он думает, что выиграл сражение. Но настоящая война, Пётр Андреевич, всегда ведётся в умах. И на этом поле у него нет ни малейшего шанса.

г. Санкт-Петербург

Возвращение в Петербург должно было стать триумфом. Вместо этого оно оказалось погружением в зловонную лужу.

Я не читал газет — был занят отчётами, сводками потерь, планами по укреплению обороны на случай нового удара Мортакса. Но однажды утром, за завтраком в ресторане, я увидел, как Анастасия, сидевшая напротив, побледнела, читая свежую столичную газету. Её пальцы сжали бумагу так, что костяшки побелели.

— Что там? — спросил я.

Она молча протянула мне листок. Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ПИРРОВА ПОБЕДА? Цена освобождения Твери — жизнь каждого третьего солдата». Ниже, более мелко: «Барон Градов: герой или безжалостный мясник, положивший тысячи жизней ради личной славы?»

Я прочёл статью. Методичная ложь, приправленная полуправдой. Да, потери были немалыми. Но не такими, как писали — цифры были завышены как минимум вчетверо.

Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Старый солдат», рассуждал о «неоправданных лобовых атаках», о «пренебрежении жизнями солдат», о том, что город «спасён в руинах, население которого либо перебито ордой, либо погибло от голода и болезней из-за разрушения инфраструктуры».

Ни слова о том, что инфраструктуру разрушили монстры. Ни слова о том, что мы вывезли из подвалов и развалин сотни уцелевших горожан.

— Бред, — хрипло сказал я, отбрасывая газету. — Заказная пакость.

— Это ещё не всё, — тихо сказала Анастасия.

Она вытащила из своей сумочки сатирический журнал с карикатурой: огромный, толстый генерал (явно я) пинает ногой кучку маленьких солдатиков в пропасть, на которой написано «Тверь». И ещё одна газета, более респектабельная, с «взвешенным анализом». Она задавалась «неудобными вопросами»: не использовались ли под Тверью «запрещённые магические артефакты сомнительного происхождения», и «не являются ли безграничные амбиции временного командующего угрозой стабильности власти?»

— Против нас идёт война, — констатировал я. — И только первые стычки.

— Что мы будем делать? — спросила Настя.

— Воевать, — пожал плечами я.

После завтрака я должен был отправиться во дворец — по официальному приглашению, а не просто так. Я думал, что это мой шанс добиться-таки выступления перед Советом Высших или другими органами власти для начала.

Но теперь мне казалось, что это лишь красивая ловушка.

На улице меня ждали скромный отряд гвардейцев Охотникова и мои ребята. Князь Василий Михайлович пожал мне руку, но его лицо было мрачным.

— Добро пожаловать в ад, Владимир Александрович, — сказал он тихо, пока мы садились в карету. — Островский не терял времени даром. Вас уже рисуют и кровожадным мясником, и амбициозным узурпатором. Будьте готовы, что официальный приём во дворце будет… холодным.

Холодным? Он оказался ледяным. В Георгиевском зале, где должен был состояться краткий церемониал в честь успешного завершения операции, атмосфера была похожа на похороны.

Члены Совета Высших смотрели на меня так, будто я был не героем, а прокажённым. Островский, стоя в первом ряду, улыбался.

Никаких наград. Никаких благодарностей. Лишь сухое: «Совет выражает признательность за проявленные усилия и приступает к анализу проведённой операции для выработки дальнейшей стратегии». Моё временное командование де-факто было прекращено. Меня отстранили от войск, оставив при штабе в роли «консультанта».

Когда мы вышли из дворца, меня ждала ещё одна «приятная» неожиданность. У ворот собралась кучка репортёров.

— Барон! Правда ли, что под Тверью вы приказывали стрелять по отступающим солдатам?

— Как вы относитесь к мнению, что ваши методы — угроза для имперских традиций?

Секач и Ночник грубо оттеснили журналистов, проложив путь к карете. Но их вопросы, как жалящие осы, звенели у меня в ушах.

Всю дорогу до гостиницы я молчал, глядя в окно на проплывающий мимо праздный, сытый, ничего не понимающий город.

Я был готов к бою с монстрами, к предательству, к политическим интригам. Но эта подлая, вонючая волна лжи… она парализовала. Как сражаться с тем, что не имеет лица? Как можно опровергать то, что выплеснуто тысячами экземпляров газет в каждый дом?

— Владимир? — в мой номер, тихо постучавшись, вошла Анастасия. — Ты в порядке?

— Нет. Я в бешенстве, — честно ответил я.

— Они этого и хотят, чтобы ты вышел из себя. Чтобы ты выглядел неуравновешенным дикарём, который не может контролировать эмоции.

— Они этого не дождутся.

— И что ты будешь делать?

— Выйду и скажу правду. Не через газеты, которые контролируют наши враги. Публично расскажу, как всё было на самом деле. Потребую, чтобы Совет Высших наконец-то занялся угрозой. Не как проситель, а как победитель, победу которого пытаются украсть. И как подданный империи, который требует ответа, — ответил я.

Риск был чудовищный. Это могло быть расценено как бунт.

— Они арестуют тебя на месте, — испугалась Настя, явно подумав о том же.

— Не посмеют, — уверенно сказал я. — Если за мной выйдут люди, встанут те самые офицеры, что сражались под моим началом.

Другого выхода нет. Сидеть и ждать, пока меня окончательно обложат со всех сторон бумагами и слухами, значит сдаться. Значит предать тех, кто погиб под Тверью, и тех, кто ещё погибнет, когда Мортакс снова ударит, а Совет будет «анализировать».

— Хорошо, — кивнула Анастасия. — Чем я могу помочь?

Через два дня, в полдень, я вышел служебному выходу из гостиницы. На мне был походный китель без знаков различия, в котором я был под Тверью. Он всё ещё нёс следы гари и был плохо вычищен. Пусть видят.

Анастасия организовала всё с потрясающей эффективностью. Через моих гвардейцев и связи Охотникова были оповещены офицеры гарнизона, те самые, кто был со мной. Через слуг и горничных — пошли слухи по рынкам, трактирам, среди простого люда.

Когда я вышел на площадь перед Казанским собором, я увидел море. Несколько тысяч человек. Они стояли тихо, смотря на меня. Не с ликованием, а с ожиданием. Среди них я увидел знакомые лица — Лесков, Туманов, десятки других, с кем делил окопную грязь. Они стояли в первых рядах.

Тишина, когда я поднял руку, стала оглушительной. Все эти тысячи глаз смотрели на меня.

— Меня зовут Владимир Градов. Некоторые из вас знают меня как барона. Некоторые — как того, кто командовал под Тверью. А последние дни, наверное, слышали обо мне и другое. Что я мясник. Что я честолюбец. Что моя победа — на самом деле поражение. Что я — угроза.

Я сделал паузу, а люди молчали, ожидая продолжения.

— Я пришёл сюда не оправдываться, но чтобы сказать правду. И правда есть лишь одна. Враг, которого мы разбили — не бандиты, не кучка монстров. Это армия. Армия иного мира, ведомая существом, для которого наши жизни — лишь пища. И эта армия не уничтожена. Да, она отступила, но она готовится к новому удару. Более сильному. Более страшному.

Я видел, как по толпе пробежал ропот. Страх. Настоящий страх, а не наведённый газетами.

— Я говорил об этой угрозе, когда приехал в столицу. Мне не верили. Называли паникёром. Говорили: «сами разберёмся». Пока «разбирались» — пала Тверь. Погибли тысячи. Пока «разбирались» — мы с вашими сыновьями, мужьями, братьями стояли насмерть на подступах к городу. Мы остановили эту орду. Ценой немалой крови, но остановили.

Я вытащил из-за пояса смятую, засаленную газету с той самой карикатурой и швырнул её на мостовую.

— А теперь те, кто «разбирается», пишут вот это. Обвиняют тех, кто сражался, в кровожадности. Сомневаются в методах тех, кто сражался за вас. Шепчутся по углам, пока враг собирает силы для нового прыжка. Я спрашиваю вас: что важнее? Сплетни в газетах или жизни ваших детей?

Гул толпы стал громче. В нём уже слышались не страх, а злость. Солидарность.

— Я не прошу для себя ни наград, ни чинов. Мне они не нужны. Я требую одного — чтобы правда наконец была услышана на самом верху! Чтобы Совет Высших и вся империя, наконец, увидели врага настоящего, а не выдуманного в газетных статьях! Я требую официальной аудиенции перед Советом! Не чтобы оправдываться! Чтобы доложить обстановку! Чтобы потребовать действий, а не болтовни! Чтобы мобилизовать все силы, пока не стало слишком поздно!

Я почти кричал, и мои слова, вырвавшиеся из самой глубины души, били, как молот.

— Кто со мной⁈ Кто хочет, чтобы их голос был услышан⁈ Кто требует от власти не сплетен, а дел⁈

Тишина взорвалась.

Единый, мощный рёв, идущий от тысяч глоток:

— Градов! Градов! Долой клеветников! Правду!

Потом вперёд, к крыльцу, шагнул Лесков. За ним — другие офицеры. Они выстроились передо мной, повернувшись спиной ко мне, лицом к толпе, как живой щит. Жест был ясен: армия со мной.

Потом из толпы стали выходить люди. Старик в потрёпанном сюртуке, женщина с испуганным лицом, ремесленник с мозолистыми руками.

И в этот момент к площади подъехали кареты с гербами. Из них вышли не полицейские или дворцовая гвардия, как я ожидал, а придворные в ливреях. Они смотрели на эту бушующую толпу с плохо скрываемым ужасом. Один из них, старший, пробрался сквозь живой кордон офицеров ко мне. Его лицо было бледным.

— Барон Градов… Совет Высших… получил ваше обращение. Ввиду общественного резонанса… вам назначается аудиенция. Завтра в десять утра.

Он говорил тихо, но его слова, подхваченные теми, кто стоял рядом, понеслись по толпе. Рёв усилился, но теперь в нём слышалось ликование. Победа. Маленькая, но победа.

Я кивнул придворному, даже не глядя на него. Я смотрел на это море лиц. На Анастасию, которая стояла в стороне, у колонны собора, и смотрела на меня с гордостью и облегчением.

— Завтра, — сказал я, и мой голос прозвучал над стихающим гулом. — Завтра они нас услышат!

Я сошёл с крыльца, и толпа почтительно расступилась, образуя коридор. Люди протягивали руки, желая коснуться того, кто дал им голос. Я шёл, чувствуя тяжёлую ответственность.

Я вырвал эту аудиенцию силой, напугав Совет Высших возможным мятежом. Теперь нужно было сделать так, чтобы она стала не концом, а началом настоящей войны за спасение империи.

И враг в этой войне был не только в разломах. Он сидел в позолоченных креслах в самом сердце столицы. И завтра мне предстояло посмотреть ему в глаза.

Глава 12 Тяжелые решения

Альберт Игнатьев наблюдал за развитием событий из своего кабинета в Дворянском ведомстве, как шахматист наблюдает за особенно сложной партией. За окном уже третьи сутки стояла, гудела и время от времени предпринимала робкие попытки наступления так называемая забастовка.

Сначала это были просто собрания. Потом — палатки. Потом — баррикады из бочек и досок. Смешно.

«Сергей Сергеевич Бронин. Бывший учитель, ныне — председатель Гражданского совета. Головастик, возомнивший себя лидером. Думает, что его речи о „правах“ и „справедливости“ могут что-то изменить, — Альберт усмехнулся про себя. — Как трогательно. Его авторитет — единственная скрепка, которая держит эту кучу барахла от немедленного распада. Уберём скрепку — рассыплется и барахло».

Он отдал приказ не трогать митингующих первыми. Пусть сидят. Пусть мёрзнут. Пусть устают. Пусть их «гражданская сознательность» утонет в бытовых проблемах: в отсутствии туалетов, в холоде, в чувстве бессмысленности.

Полицейским был отдан чёткий приказ: держать периметр, не вступать в контакт, не реагировать на оскорбления.

Игнатьев знал психологию толпы. Ей нужно было противостояние. Лишение её этого противостояния разъедало изнутри.

Но Бронин оказался умнее, чем думал Альберт. Он организовал питание, санитарные точки, даже учредил «народную стражу» для поддержания порядка среди своих. Забастовка не рассасывалась. Она лишь твердела.

А главное — к ней начали проявлять интерес те, кого Игнатьев опасался больше всего. Издалека, с противоположной стороны площади, периодически появлялись небольшие группы конных. Дворянские дружины. Не Ярового — тот оказался умнее и держался в тени. Но какие-то мелкопоместные дворяне, чьи интересы тоже пострадали от его политики.

«Наседка Бронин высиживает не только бунт черни. Он высиживает коалицию. Чернь и мелкое дворянство. Смешно, но опасно. Пора ставить точку», — решил Игнатьев.

Он вызвал к себе нового начальника городской полиции, сменившего того, кто слишком нервничал во время первого разгона. Это был майор Глухов, бывший армейский офицер с пустым взглядом и репутацией человека, который не задаёт вопросов.

— Майор, ситуация затягивается. Мирный протест, как вы видите, постепенно деградирует. Видели, как они сегодня забрасывали ваших людей камнями?

— Было несколько инцидентов, господин, но…

— Но ничего не было сделано! — Игнатьев ударил ладонью по столу. — Это попустительство! Они видят слабину и наглеют. Скоро они не просто камнями швыряться начнут. Нам нужно восстановить порядок. Окончательно.

— Что прикажете? — Глухов встал по стойке смирно.

— Завтра, на рассвете, когда они будут сонные и замёрзшие, выдвигаем усиленные наряды. С конницей. Требуем очистить площадь в течение часа. Под предлогом… скажем, угрозы санитарной безопасности. Распространения тифа. Если откажутся — применяем силу. Но точечно. Нам нужен зачинщик, Бронин. Его нужно задержать, вместе с ближайшими соратниками. Понятно?

Взгляд Глухова остался пустым.

— Понятно. Будет исполнено.

«Завтра утром этот фарс закончится. Бронину грозит тюремная камера по обвинению в организации массовых беспорядков и подрывной деятельности. Его людишки разбегутся. Толпа, лишившаяся пастуха, станет стадом и будет разогнана. А на тех дворянчиков, кто посмеет пискнуть, заведём дела о поддержке бунта. Идеально».

Но утро показало, что Игнатьев в своей расчётливости допустил одну, фатальную ошибку. Он недооценил степень отчаяния людей и степень их организации.

На рассвете стража выдвинулась развёрнутым строем, с конными отрядами по флангам, с дубинками, щитами и — что было ново — с несколькими десятками стрелков, занявших позиции на крышах окружающих зданий.

Толпа, вопреки ожиданиям, не спала. Она ждала. Бронин, видимо, имел своих информаторов в ведомстве. Люди стояли плотной стеной за своими жалкими баррикадами. В руках у многих были дубинки, обрезки труб, колья. Они молчали. Но это молчание было страшнее любых криков.

Майор Глухов, верхом на лошади, выехал вперёд и через рупор зачитал ультиматум:

— В целях обеспечения санитарного благополучия города и пресечения деятельности незаконного сборища, требую в течение часа очистить площадь!

Из толпы вышел Бронин. Он был бледен, но держался прямо.

— Мы не нарушаем закон! Мы требуем отставки Альберта Игнатьева, прекращения произвола и созыва законного суда над ним! У нас есть право на петицию! Мы не разойдёмся, пока нас не услышат!

«Право на петицию. Тоже мне. Права даёт сила, дурак. А сила сейчас у меня», — мысленно усмехнулся Игнатьев, наблюдая из окна.

Глухов что-то крикнул в ответ, но его слов не было слышно. Он махнул рукой. Стража двинулась вперёд. Конница с флангов начала сжимать кольцо.

И тогда настал момент, который Игнатьев не предвидел. Толпа не дрогнула и не бросилась бежать. Она сомкнулась ещё плотнее. Раздался крик, и из задних рядов полетели камни и бутылки.

Щиты зазвенели. Несколько стражников упало. Строй дрогнул. Глухов, видимо, запаниковал или решил проявить рвение. Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Хлопок выстрела грохнул, как взрыв.

И всё пошло под откос.

Выстрел был воспринят как сигнал. Стрелки на крышах, вероятно, получившие неясные приказы, открыли огонь.

Игнатьев увидел, как Сергей Бронин, стоявший впереди всех, вдруг дёрнулся, сделал нелепый шаг назад и рухнул на землю. Алое пятно расползалось по рубахе на его груди.

Время замерло.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом от выстрелов в ушах. Потом из толпы вырвался один-единственный, душераздирающий вопль женщины: «Убили! Бронина убили!»

Тишина сменилась каким-то всеобщим стоном, который перешёл в хаотичный, безумный гул. Толпа перестала быть толпой. Она превратилась в разъярённого зверя.

Люди с палками и камнями ринулись на строй полицейских. Их отчаяние сменилось яростью.

Полиция, не готовая к такому натиску, дрогнула и стала отступать. Конница попыталась ударить с фланга, но в узких переулках у площади лошадей встретили градом булыжников и самодельными копьями. Несколько всадников были стащены на землю и растоптаны.

Игнатьев видел, как его безупречный план превращается в кровавое месиво.

«Идиоты! Кто приказал стрелять на поражение⁈ Глухов, кретин!»

Но ругать кого-либо было поздно. Площадь превратилась в поле боя. Стрельба с крыш стала беспорядочной, паника передалась и стрелкам.

И тогда случилось то, чего Игнатьев боялся больше всего. С противоположного конца площади, оттуда, где раньше лишь наблюдали, послышался звук боевой трубы. И на площадь, уже не скрываясь, выехал отряд конных. Целый эскадрон в блестящих кирасах. Впереди — граф Станислав Соболев, с обнажённой саблей.

Дворяне вышли открыто. И вышли не на стороне власти.

Соболев, не утруждая себя переговорами, направил своих кирасиров на отступающую полицию. Удар конницы, скорее демонстративный, чем настоящий, довершил разгром. Полицейские обратились в беспорядочное бегство, бросая щиты и оружие.

Соболев поднял руку, и его голос прокатился над площадью:

— Народ! Мы с вами! Этот убийца Игнатьев пролил кровь уважаемого человека! Но это — его последнее преступление! Дворянство Приамурья стоит за правду! Мы требуем немедленного отстранения узурпатора!

Толпа, уже обезумевшая от крови и насилия, встретила эти слова как призыв. Бронин был мёртв, но его смерть дала протесту то, чего тому не хватало — мученика и открытую, сильную поддержку элиты.

Забастовка в одно мгновение превратилась в мятеж. Не просто бунт черни. Восстание, у которого теперь были вожди, знамя и легитимность в глазах тысяч.

Игнатьев отшатнулся от окна. В его ушах стоял шум. Внутренний шум — звук рушащихся планов, ломающихся стратегий. Он видел, как его враги сплелись в единый, яростный кулак. И этот кулак был направлен на него.

В кабинет ворвался перепуганный секретарь.

— Господин директор! Полиция разбегается! Толпа и дворяне движутся сюда! Они кричат, что придут за вами!

Игнатьев медленно выпрямился. Паника, клокотавшая у него внутри, вдруг превратилась во что-то иное. В холодную, беспощадную ярость.

Он не проиграл. Нет. Ситуация просто перешла в другую фазу. Более опасную, более кровавую. Но он всё ещё держал в руках козыри. У него была верная ему часть бюрократии. Гвардейцы, которые не разбежались, а отступили к зданию. А главное — связь с Островским и право сильного.

— Забаррикадировать все входы, — приказал Альберт. — Поднять на крыши всех стрелков, что остались. Выдать им боевые патроны. Если мятежники попытаются штурмовать — открывать огонь без предупреждения.

— Но… народ… — лепетал секретарь.

— Те, кто с оружием идёт на представителя Совета Высших — не народ, а бунтовщики, — отрезал Игнатьев. — А дворяне, присоединившиеся к ним — изменники. Теперь всё решает сила. И мы покажем им, кто здесь сильнее. Иди и передай мои приказы!

Секретарь выбежал. Игнатьев подошёл к сейфу, встроенному в стену, открыл его и достал тяжёлый револьвер. Он провернул барабан, убедившись, что все гнёзда заряжены. Потом подошёл к окну.

Площадь была в хаосе, но этот хаос теперь имел центр. Толпа и конники Соболева сливались в единую массу, которая, словно лава, медленно, но неотвратимо двигалась к зданию Дворянского ведомства.

Игнатьев смотрел на это наступающее море и чувствовал, как страх окончательно превращается в нечто другое. В азарт. В желание сразиться до конца.

«Хорошо. Вы хотите войны? Вы её получите. Вы подняли против меня и чернь, и дворян. Но вы забыли одну вещь. У меня за спиной — вся мощь имперской бюрократии и человек, который наверняка уже получил моё сообщение. А пока… пока я буду держать эту крепость. Пусть ломятся. Пусть бьются о стены. Каждая капля крови, пролитая здесь, будет на их совести. И каждая их голова станет мишенью».

Он взвёл курок револьвера. Глухой, металлический щелчок прозвучал громко в тишине опустевшего кабинета.

Мятеж начался. Но Альберт Игнатьев не собирался капитулировать. Он собирался дать бой.

г. Санкт-Петербург

Зал заседаний Совета Высших в Зимнем дворце был спроектирован так, чтобы подавлять. Низкие потолки, тяжёлые хрустальные люстры, длинный стол со столешницей из малахита, за которым восседали те, кто решал судьбы миллионов.

Мне выделили одинокий стул в центре зала, напротив председательствующего — древнего, как мамонт, князя Голицына. Слева и справа за столом сидели остальные члены Совета. Я видел знакомые лица: Щербатов, внимательно изучавший разложенные перед ним бумаги; Эристова, восседавшая чуть поодаль в своём кресле с высокой спинкой. Её ледяной взгляд обводил зал, словно оценивая обстановку перед атакой.

И, конечно, Островский. Он сидел почти напротив меня, откинувшись на спинку кресла, сложив руки перед собой. Его лицо было невозмутимо, но в глазах плескалось холодное удовольствие.

Началось с формальностей. Председатель Голицын, кашляя и поправляя пенсне, зачитал краткое введение:

— Барон Владимир Александрович Градов, временный командующий операцией под Тверью, приглашён для предоставления отчёта и консультаций по текущей кризисной ситуации.

Я встал. Моё сердце быстро билось от яростного нетерпения. Эти люди теряли драгоценные минуты, дни, недели.

— Ваши Высочества, — начал я. — Благодарю за возможность выступить. Я буду краток. Угроза, с которой мы столкнулись под Тверью — не локальный инцидент. Это системное вторжение сущности, известной как Мортакс, использующей человеческого проводника — бывшего наёмника Николая Зубарева. Их сила — в способности открывать разломы в любом месте, и контролировать монстров, превращая их в послушную армию. Тверь была лишь пробой сил. Тест нашей реакции.

Я положил на край стола принесённый с собой свёрток, развернул его. Там лежали несколько обгоревших, неестественно лёгких и твёрдых фрагментов хитина, обломок кости с признаками неестественного сращения, и небольшой, до сих пор слабо пульсирующий багровым светом кристалл, изъятый из тела убитого мутанта. Вещи, говорившие сами за себя.

— Это — враг. Он не признаёт границ, не ведёт переговоров, не нуждается в снабжении. Его цель — полное уничтожение и поглощение нашего мира. После Твери он отступил, чтобы зализать раны и собраться с силами. У нас есть, по самым оптимистичным оценкам, несколько недель, максимум месяц, до нового, более мощного удара. Причём удар этот может быть нанесён где угодно. Угроза уже не региональная. Она общеимперская. Мировая.

Я обвёл взглядом зал, встречая разные выражения лиц: скептицизм, страх, откровенную скуку.

— Нам требуется полная и немедленная мобилизация сил. Создание единого штаба с чрезвычайными полномочиями. Переброска войск к потенциальным точкам напряжения. Массовое производство специализированного вооружения, эффективного против этих тварей. Мобилизация всех магических академий и институтов на изучение природы разломов и способов их закрытия. И, что важнее всего, — я сделал паузу, — прекращение внутренних склок. Враг этим питается. Наш раздор — его союзник.

Зал наполнился неодобрительным гулом. Я затронул святое — их право на интриги.

Председатель Голицын постучал по столу бронзовым пресс-папье.

— Порядок, дамы и господа, порядок! Барон, ваши… рекомендации носят весьма радикальный характер. Речь идёт о переустройстве всей военной и экономической машины империи. У Совета есть вопросы.

Первым, как я и ожидал, поднялся великий князь Волынский, отвечающий за финансы.

— И кто, по-вашему, должен оплатить эту грандиозную мобилизацию? Казна и так трещит по швам! А переброска войск ослабит наши позиции перед реальными, традиционными противниками!

— Если мы не заплатим сейчас, позже не будет ни казны, ни противников, — жёстко парировал я. — Только пепел.

Завязался спор. Вопросы сыпались один за другим: о доказательной базе, о моей компетенции, о реальных потерях под Тверью и обвинениях в жестокости. Я отвечал, отбивался фактами, цифрами, но чувствовал, как меня затягивает в трясину бюрократических проволочек.

Они не хотели слышать о глобальной угрозе. Только обсудить смету расходов на мундиры для мобилизованных.

И тогда выступил Островский.

Он не утруждал себя тем, чтобы встать. Он просто откинулся ещё больше и начал говорить тихим, насмешливо-сочувственным тоном, который заглушил все остальные голоса.

— Всё это, безусловно, очень драматично, барон Градов. Огромная, страшная угроза, требующая сосредоточения всей власти в одних руках. Очень… удобная концепция для человека с большими амбициями.

Он помолчал немного, обводя взглядом остальных членов Совета.

— Но давайте отвлечёмся от чудовищ и посмотрим на сухие факты. Вы прибыли в столицу с громкими заявлениями об угрозе. Вам, в виде исключения, предоставили войска. Вы одержали победу, ценой, как нам теперь известно, колоссальных жертв и разрушений. И что мы видим теперь? В регионе, который вы якобы защищали и откуда вы родом — полный хаос. В Приамурье идёт настоящий мятеж. Местное дворянство и горожане поднялись против законной власти. Против назначенного Советом директора Дворянского ведомства. И что интересно, — он сделал театральную паузу, — лозунги этого мятежа поразительно созвучны вашим собственным призывам здесь, в столице. «Долой коррумпированных чиновников!», «Вся власть — тем, кто защищает народ!», «Требуем справедливости!». Не правда ли, знакомая риторика?

В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели то на Островского, то на меня. Он мастерски перевёл стрелки с монстров на реальный политический кризис.

— Совпадение? — продолжал Островский, с лёгкой улыбкой пожимая плечами. — Возможно. Но давайте сложим два и два. Вы, барон, имеете огромное влияние в Приамурье. Ваш брат там. Ваши союзники сейчас находятся в самом эпицентре беспорядков. Мятежники используют ваше имя как знамя. И параллельно вы здесь, в столице, требуете чрезвычайных полномочий, рисуя апокалиптические картины. У меня, как у человека, отвечающего за безопасность империи, возникает простой вопрос: а не является ли эта вся история с Мортаксом грандиозной мистификацией? Не пытаетесь ли вы, используя панику от локального, пусть и страшного, инцидента в Твери, захватить власть сначала в Приамурье, под шумок убрав неугодного вам Игнатьева, а затем — и здесь, в столице?

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Это была чистейшей воды провокация, но сработанная виртуозно. Он брал реальный факт — мятеж во Владивостоке — и вплетал его в свой нарратив, делая меня главным злодеем и кукловодом.

— Это ложь! — мой голос прозвучал резко. — Я не имею никакого отношения к беспорядкам во Владивостоке. Моя цель — защита империи от врага, а не политические игры! Игнатьев сам спровоцировал этот кризис своими незаконными действиями!

— А-а, вот оно как! — воскликнул Островский с фальшивым удивлением. — Значит, вы всё же признаёте, что знакомы с ситуацией, и имеете о ней мнение. И мнение это направлено против законно назначенного чиновника. Очень показательно.

Он повернулся к остальным членам Совета.

— Господа, мы наблюдаем классическую схему узурпатора. Создать внешнюю угрозу, посеять панику, дискредитировать законную власть на местах, а затем предложить себя в качестве единственного спасителя. Барон Градов требует диктаторских полномочий, ссылаясь на монстров. Но, может, настоящий монстр здесь — это амбиции человека, готового ради власти ввергнуть регион в гражданскую войну и ослепить нас страшными сказками?

Зал раскололся. Одни, в основном те, кто был близок к Островскому или просто боялся растущего влияния «выскочки», начали громко соглашаться. Другие возмущённо зашумели, обвиняя Островского в клевете и попытке саботировать оборону.

Голицын тщетно стучал пресс-папье, его старческий голос тонул в нарастающем хаосе.

— В Приамурье льётся кровь из-за бездарности Игнатьева! — кричал кто-то.

— Это Градов натравил на него чернь своими речами! — парировал другой.

Дебаты, которые должны были касаться стратегии спасения империи, превратились в грязную перепалку, где всплывали старые обиды, взаимные претензии, обвинения в коррупции и кумовстве.

Великий князь Щербатов пытался вернуть дискуссию в конструктивное русло, но его голос не был услышан.

Я стоял в центре этого безумия, чувствуя, как моя надежда и моя решимость медленно превращаются в беспросветное отчаяние. Они не хотели слушать. Их мир был ограничен стенами этого зала. Угроза уничтожения всего, что они знали, была для них абстракцией, менее реальной, чем возможность потерять кресло или не получить свою долю в новом контракте.

В какой-то момент великий князь Голицын, побагровев от бессилия, кое-как заглушил крики своим хриплым, отчаянным воплем:

— ТИШИНА! Немедленная тишина, или я покину заседание!

Шум понемногу стих, но напряжение в воздухе можно было резать ножом.

— Это безобразие, — задыхаясь, произнёс председатель. — Мы даже не приблизились к консенсусу. Обсуждение вопроса о кризисной ситуации… осложнено смежными политическими обстоятельствами.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни симпатии, ни вражды. Лишь усталость.

— Барон Градов, ваш отчёт… принят к сведению. Вопросы, поднятые великим князем Островским… требуют отдельного изучения и прояснения обстановки в Приамурье. Ввиду чрезвычайной сложности и неоднозначности обсуждаемых вопросов, Совет Высших постановляет: создать специальную комиссию для всестороннего анализа как военной угрозы, так и ситуации в Приамурском регионе. Заседание переносится. Барон, вас пригласят на следующее слушание, когда комиссия подготовит свои выводы.

Не победа. Не поражение. Казнь через отсрочку. Бюрократический тупик, оформленный в виде решения. «Создать комиссию» — это означало похоронить вопрос в бумагах на месяцы.

Островский удовлетворённо откинулся в кресле. Его цель была достигнута. Он выиграл время и посеял семена сомнения даже среди моих потенциальных союзников. Совет раскололся на множество враждующих группировок. Старые обиды, тайные договорённости, взаимные страхи — всё это всплыло на поверхность и теперь мешало принять любое решение.

Я молча поклонился и развернулся к выходу. Мои шаги гулко отдавались в теперь уже абсолютно тихом зале.

Когда тяжёлые резные двери закрылись за мной, отсекая шум и запах этой прогнившей кузницы решений, я остановился в пустом, холодном коридоре. Снаружи доносился обычный гул дворцовой жизни. Никто не знал, как только что в сердце империи окончательно треснул тот самый стержень, на котором всё держалось. Не из-за монстров. Из-за тех, кто должен был от них защищать.

И я понимал, что если Мортакс ударит сейчас, то империи с её расколотым, погрязшим в склоках Советом, просто нечего будет ему противопоставить. И от этой мысли на душе становилось не страшно, а бесконечно, леденяще пусто.

Глава 13 Понимание

Михаил ехал рядом с Эмилией в её крытом экипаже, и внутри у него всё было сковано льдом. Вести из города приходили отрывочные, одна страшнее другой: бунт, кровь на мостовых, убитый глава Гражданского совета, а потом и вовсе — сообщение, что имперские войска, верные Игнатьеву, взяли под контроль центр и объявили военное положение.

Эмилия, напротив, казалась оживлённой. Она выглядывала в окно, её пальцы нетерпеливо барабанили по подлокотнику. В её глазах горел тот самый опасный блеск, который Михаил знал слишком хорошо — азарт перед схваткой.

— Ну что, мой дикарь, — сказала она, не глядя на него. — Похоже, твой милый Игнатьев окончательно спятил. Убийство Бронина это уже даже не подлость. Это ужасная глупость. Такой козырь он сам вручил нам в руки.

— Это не козырь, — хмуро ответил Михаил, глядя на мелькающие за окном сосны. — Это труп. И беспорядки, в которых гибнут люди. Нам нужен город целым, а не охваченным пламенем.

— Целым он уже не будет, — пожала плечами Карцева. — Но можно сделать так, чтобы он горел там, где нам это выгодно. Под задницей Игнатьева.

Эмилия коротко рассмеялась. Михаил не ответил, сжав кулак артефактной руки.

Он думал о Соболеве, который сейчас находился в самой гуще этого ада. Думал о простых горожанах, ремесленниках, купцах, которым было плевать на политику — они просто хотели жить.

Экипаж внезапно резко затормозил. Раздался крик кучера, проклятия, ржание.

— Что случилось? — резко спросила Эмилия, откидывая шторку.

Михаил, не дожидаясь ответа, открыл дверцу и выпрыгнул на дорогу. Карцева последовала за ним.

В полукилометре перед ними дорогу перегораживала имперская застава. Не просто шлагбаум — полноценный полевой редут: мешки с песком, пулемётное гнездо, и не меньше взвода пехоты. Солдаты стояли с винтовками наготове, лица их были напряжены. Командовал ими капитан, молодой, но с жёстким взглядом, уже вышагивавший навстречу.

Михаил почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это были не местные ополченцы. Это были регулярные части, подчиняющиеся, скорее всего, напрямую военному губернаторству, а значит — Игнатьеву.

— Командуй своим остановиться, — попросил Градов, оборачиваясь на войска Карцевых, которые маршировали следом по дороге.

— Почему? Такая возможность… — Эмилия надула губы и посмотрела вдаль.

Туда, где по параллельной дороге двигался техноотряд Карцевых, не видный отсюда. Да, если начать атаку с их помощью, уничтожить пулемёт, а затем бросить вперёд пехоту…

Михаил помотал головой. Нет. Ситуация и без того на грани, чтобы атаковать правительственные войска. Даже если они на стороне Игнатьева.

— Прикажи, — процедил он.

Эмилия помедлила, цокнула языком и отдала приказ. Градов тем временем взял коня и отправился навстречу имперскому офицеру.

— Господин капитан, — сказал он, приблизившись. — Меня зовут Михаил Градов, со мной графиня Карцева и её силы. Мы следуем во Владивосток. Прошу не препятствовать нашему продвижению.

Капитан, не добравшись двух шагов, отдал честь, но его лицо не смягчилось.

— Здравствуйте, господин Градов, — сказал он, бросив быстрый взгляд на металлическую руку. — Капитан Лебедев. Приказ военного коменданта Владивостока, утверждённый директором Дворянского ведомства. Город закрыт на карантин в связи с беспорядками. Въезд и выезд запрещены. Прошу вас повернуть обратно.

— Карантин? — с ледяной усмешкой проговорила Эмилия, подходя. Она была в дорожном костюме, и кожаные штаны так обтягивали её бёдра, что капитан с трудом отвёл взгляд. — Милый вы мой, какие чудеса вы говорите. Город бунтует. Это называется военное положение, а не карантин.

Лебедев покраснел, но стоял на своём:

— Госпожа, приказ есть приказ. Ситуация в городе критическая, и ввод дополнительных вооружённых формирований может её только обострить. Прошу вас подчиниться.

— А если не подчинимся? — мягко, почти певуче спросила Карцева.

— Эмилия, — предупредительно прошипел Михаил.

Она проигнорировала его. Её взгляд был прикован к капитану, изучал его, как хищник — добычу.

— Вы понимаете, капитан, с кем разговариваете? — продолжила она. — Наше место там, в городе. И мы пройдём. Ваш приказ будет отменён, как только мы доберёмся до центра. Тот, кому вы подчиняетесь, будет уничтожен. Так зачем лишняя кровь?

Солдаты у баррикады зашевелились. Капитан Лебедев побледнел, но не отступил.

— Я… я не могу, госпожа. Если вы попытаетесь прорваться, я буду вынужден отдать приказ открыть огонь. Прошу вас, не заставляйте…

— Открыть огонь? — Эмилия рассмеялась, и в её смехе звенела сталь. — По мне? Дорогой, ты понимаешь, что с тобой после этого станет?

— Эмилия, хватит! — голос Михаила грянул как удар хлыста.

В его хриплом от напряжения голосе было столько неоспоримой власти, что даже её на мгновение перекосило. Он резко шагнул между ней и капиталом, спиной к солдатам, заслонив её собой. Его живая рука с силой схватила её запястье с такой силой. Их глаза встретились в сантиметрах друг от друга.

В её взгляде бушевала ярость, оскорблённая гордость, шок. Он же смотрел в неё ледяной, нечеловеческой синевой, в которой не осталось ни капли той страсти, что была между ними ночью. Только приказ.

— Ты сошла с ума? — прошипел он так тихо, что услышала только она. — Хочешь устроить бойню здесь? Видишь этих пацанов? Они испуганы. Один выстрел — и они откроют огонь по твоим людям! Ты хочешь положить их, чтобы удовлетворить свою гордыню?

— Они не посмеют… — начала Эмилия, но он перебил её, ещё сильнее сжимая запястье.

— Посмеют! Сейчас ты — не просто красавица, на которую можно пускать слюни. Ты — угроза, на которую они ответят свинцом. И я не позволю тебе устроить эту мясорубку. Поняла?

Графиня пыталась вырваться, но его хватка была железной. В её глазах, поверх ярости, мелькнуло что-то ещё — осознание. Она увидела в нём не любовника, а командира. Того, кто принимает решения на грани. И эти решения были против неё.

Михаил, не отпуская её запястья, медленно развернулся обратно к капитану. Его лицо было маской ледяного спокойствия.

— Капитан Лебедев, — сказал он громко и чётко. — Вы выполняете свой долг. Я это уважаю. Но графиня Карцева права. Лишняя кровь ни к чему.

Взгляд капитана метнулся от него к побледневшей, но внезапно замолчавшей Эмилии, и обратно. Облегчение, смешанное с недоверием, отразилось на его лице.

— Барон, вы…

— Я имею в виду, что вам не выстоять, если мы начнём бой, — жёстко продолжил Михаил, глядя капитану в глаза. — С фланга на вас уже наведена артиллерия. Наши артефакты смогут преодолеть технополе на вашей заставе. Мы убьём вас всех.

Лебедев снова побледнел, и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать. Дрожащие пальцы сомкнулись на рукояти револьвера.

— Но мы этого не хотим. Мы хотим завершить кровопролитие, а не усугубить его. Наш враг — Альберт Игнатьев. Никто из верных сынов империи не должен умирать из-за его амбиций. Уже достаточно.

Капитан заколебался. Он понимал, кто перед ним. И понимал, что стрелять в Градова — верная смерть.

— Я… не могу, ваше благородие. Поймите, у меня приказ.

— Понимаю. Это непростое решение. Но оно единственно верное, — сказал Михаил.

Он, наконец, отпустил запястье Эмилии. На её бледной коже остались красные отметины от его пальцев. Она молчала, не глядя на него, дыхание её было частым и прерывистым. Она опустила руку, пряча дрожь.

Капитан скрипел зубами, размышляя. Михаил тем временем отвернулся от солдат и увёл Эмилию в сторону, за их карету.

— Для тебя это всё игра? — спросил он тихо, но в голосе его звенела сталь. — Война это не весело, Эмилия. Для тебя — может быть. Ты сражалась, но ты не знаешь, каково это — быть по колено в кровавой каше и спотыкаться об трупы своих друзей. Там, в городе, льётся настоящая кровь. И если мы перебьём этих солдат — мы станем такими же мясниками, как Игнатьев.

— Они должны уступить! — вырвалось у неё. — Они — плебеи! Они не смеют…

— Смеют! — рявкнул Градов, заставив графиню вздрогнуть. — Ты думаешь, твой титул остановит пулю? Я не позволю тебе погубить людей.

Она смотрела на него, и постепенно ярость в её глазах стала затухать, сменяясь чем-то сложным: обидой, досадой, и… признанием его правоты.

Карцева резко выдохнула, отвернулась.

— Хорошо, — прошептала она. — Будь по-твоему. Но если этот капитан не пропустит…

— Тогда мы найдём другой. Но не через их трупы.

Капитан вернулся. Он выглядел ещё более уставшим.

— Мы вас пропустим, — не добавляя ничего лишнего, сказал он.

— Благодарю, — ответил Михаил. — Это разумное решение.

Эмилия молча, не глядя ни на кого, кивнула.

Через десять минут они продолжили путь. Эмилия сидела у окна кареты, стиснув зубы, глядя в противоположное от Михаила окно. Он смотрел на её профиль, на сжатые губы, на дрожащую от сдерживаемых эмоций руку, лежавшую на коленях.

Неожиданно, когда они въезжали на окраины города, она заговорила, не поворачивая головы.

— Ты был прав, — сказала она глухо. — Это… не игра. Я допустила ошибку.

Михаил смотрел на неё, удивлённый таким признанием. Ей наверняка было непросто произнести эти слова.

— Да, — просто сказал он. — Допустила.

Экипаж въехал в охваченный мятежом Владивосток. Игра начиналась по-настоящему. И теперь они были не любовниками на краю пропасти, а союзниками, нашедшими хрупкий, опасный баланс сил.

г. Владивосток

Кабинет Альберта Игнатьева напоминал поле после проигранного сражения. На массивном столе стоял нетронутый графин с водой и опрокинутая чернильница, чьё тёмно-синее содержимое разлилось по карте укрепрайонов Приамурья, безвозвратно испортив её.

Сам Игнатьев стоял у огромного окна, глядя, как на площади перед зданием под дождём копошатся люди. Его руки, заложенные за спину, судорожно подрагивали.

В ушах ещё стоял гул толпы, крики «Убийца!» и треск редких выстрелов. Он проиграл. Проиграл публично и унизительно. Да, формально он оставался на своём посту. Но цена…

На столе, в стороне от чернильной лужи, лежали два документа. Проект приказа о выделении экстренного бюджета на усиление оборонительных рубежей и ходатайство о прекращении следственного дела в отношении графа Петра Алексеевича Ярового. Подписывать их было всё равно что гвозди себе в гроб забивать собственноручно.

Внезапно задребезжал стоящий на столе телефон. Игнатьев знал, кто это. Он уже получил послание, потому и подготовил лежащие на столе документы. А теперь предстоял разговор, от предвкушения которого по коже Альберта бежали мурашки.

— Да, Ваше Высочество, — сказал он, подняв трубку.

— Здравствуй, — сказал великий князь Островский.

Альберт вздрогнул, будто его хлестнули плетью. Голос князя не сулил ничего хорошего.

— Мне уже доложили о твоём «триумфе». Убитый председатель Гражданского совета, десятки трупов на улицах, едва не начавшаяся бойня с регулярными войсками под началом какого-то барона-калеки и его шлюхи. Ты осаждён со всех сторон, дворяне Приамурья требуют твоего немедленного смещения или грозят мятежом. Ты совсем рехнулся? Как это вышло?

Голос великого князя Островского был лишён эмоций, как голос счетовода, констатирующего катастрофическую недостачу. От этого становилось ещё страшнее.

— Ваше Высочество, ситуация вышла из-под контроля… эти бунтовщики…

— Заткнись. Мне не нужны твои оправдания. Ты поставил под удар не только себя, но и мою позицию в Совете Высших. Твой провал теперь — мой провал. Градов и остальные уже используют это против меня. Ты слышишь?

Игнатьев почувствовал, как на спине выступил ледяной пот. Он сглотнул.

— Слышу.

— Значит, слушай дальше. Твоя игра закончена. Прямо сейчас, в твоём кабинете, собирается экстренное совещание под председательством Базилевского. Там будут и Яровой, и Карцева, и этот… брат барона Градова. Ты пойдёшь на все их условия.

— Что? — не удержался Альберт, и в его голосе прозвучал стон.

— У тебя нет выбор! Ты уже на волосок от отставки и позора. Если тебя вышвырнут сейчас, ты потеряешь всё. ВСЁ. Понимаешь? Деньги, связи, защиту. Ты станешь козлом отпущения, и тебя растерзают. А мне будет только удобнее — дистанцируюсь от неудачника.

Пауза была долгой и тяжёлой. Игнатьеву казалось, он задыхается.

— Сейчас, если сдашься, я смогу оставить тебя на месте. Затаишься, — продолжил Островский, снова обретая ледяное спокойствие. — У тебя будет шанс. Ты сохранишь пост, доступ к информации, рычаги. А потом… потом мы отыграемся. Когда страсти улягутся. Но для этого тебе нужно остаться внутри системы. Не снаружи. Ты понял меня?

Альберт закрыл глаза. Перед ним мелькали картины: опала, нищета, возможно, тюрьма или хуже. И — другой путь. Унижение сейчас, но шанс на месть потом. Горькая пилюля.

— Понял, — выдавил он, и голос его был беззвучным шёпотом.

— Хорошо. Подписывай всё, что дадут. Уступай в бюджете. Отзывай дело на Ярового. Соглашайся на кандидатуру этого… Добрынина. Сделай вид, что одумался и действуешь во благо империи. Играй в кающегося грешника. Это твоя единственная роль на сегодня.

В трубке раздался щелчок, оставив после себя ощущение полной опустошённости. Игнатьев тяжело опустился в кресло, уставившись на испорченную карту. Он чувствовал себя марионеткой, у которой только что обрезали все нити, кроме одной.

Через полчаса в кабинет вошли они. Генерал-губернатор Базилевский, граф Яровой, Михаил Градов, от которого исходила молчаливая, опасная энергия, и Эмилия Карцева, с глазами хищницы.

Разговор был коротким и деловым. Базилевский изложил требования. Игнатьев, не глядя никому в глаза, лишь изредка кивая, соглашался.

Он подписал бюджетное распоряжение. Написал ходатайство о прекращении дела в отношении Ярового — «в связи с отсутствием состава преступления и высшими интересами обороны края». Когда зашла речь о кандидатуре временного командующего, он попытался было выдвинуть своего человека, но Базилевский остался непреклонен.

— Майор Никита Добрынин имеет опыт, пользуется доверием войск и, что немаловажно, не запятнан интригами, — сказал генерал-губернатор. — Совет Высших в курсе и не возражает. Это не обсуждается, Альберт Андреевич.

Игнатьев снова кивнул, поставил резолюцию «Не возражаю». Внутри всё кричало от бессильной ярости, но лицо оставалось маской покорности.

С этого дня командир дружины Градовых получал должность командующего обороной Приамурья. А значит, власть над всеми имперскими гарнизонами региона.

Поражение. Игнатьеву позволили остаться в кресле, но вырвали когти.

Впрочем, у него остались зубы… И полно яда.

Когда всё было кончено, и делегация, не прощаясь, вышла из кабинета, Альберт остался один. Тишина сгустилась вокруг, но теперь она была иной.

— Будьте вы все прокляты… — прошипел он в пустоту.

— Сильные эмоции — плохой советчик, Альберт Андреевич, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос с порога.

Игнатьев резко обернулся. В дверях, прислонившись к косяку, стоял граф Рудольф Сергеевич Муратов. Он вошёл неслышно, будто призрак.

— Граф Муратов? — Игнатьев нахмурился, мгновенно надевая маску начальственного высокомерия.

— Рад меня видеть, бывший советник? Думаю, вряд ли, — Рудольф Сергеевич сделал несколько неторопливых шагов вглубь кабинета, разглядывая беспорядок с видом знатока. — Ты выглядишь так, будто только что подписали себе смертный приговор.

— Это не ваше дело! — огрызнулся Игнатьев, но в его голосе не было прежней уверенности.

Муратов был поверженным врагом, тенью. Но в его присутствии было что-то невыносимо знакомое — запах того же болота, в котором Игнатьев увязал сейчас по горло.

— Напротив, это моё дело, — Муратов подошёл к столу, взял со стола подписанное ходатайство по Яровому, просмотрел его и с лёгкой усмешкой положил обратно. — Потому что я уже проходил этот путь. Унижение. Потеря лица. Вынужденные уступки тем, кого считаешь ниже себя. Сначала Градов отобрал у меня влияние, власть, поставил на колени. А теперь… его брат и свора его прихлебателей сделали то же самое с тобой. Верно?

Игнатьев молчал, стиснув зубы. Муратов ударил в самую больную точку.

— Не нужно делать такое лицо, — продолжил Рудольф, садясь в кресло без приглашения. — Я пришёл не злорадствовать. Зачем? Мы с тобой понимаем друг друга как никогда.

Муратов улыбнулся, тонко и без теплоты.

— Зачем вы здесь? — хрипло спросил Игнатьев.

— Предложить союз, — просто сказал Муратов. — Основанный на взаимной выгоде и… взаимном понимании. Я хочу того же, чего и ты. Вернуть своё. Отомстить тем, кто нас унизил.

Игнатьев усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Что вы можете предложить? У вас не осталось войск, нет денег, нет влияния.

— Зато у меня есть кое-что более ценное, — отозвался граф, и его глаза сузились. — Опыт. Я знаю, где искать союзников, которым тоже перекрыли кислород Градовы. Я знаю, какие струны дёрнуть, чтобы вызвать недовольство, даже на фоне войны. У меня остались… старые долги, которые можно востребовать. И я прекрасно понимаю, как думает Градов. К тому же, он думает, что я на его стороне против тебя. Такого удара он не ожидает.

Он наклонился вперёд, понизив голос.

— Ты думаешь, сегодня всё кончилось? Нет. Сегодня всё только началось. Они победили в открытой схватке. Значит, нужно вести войну другого рода. Тихую. Грязную. У тебя остался официальный пост. У меня — связи и какое-никакое положение в стане врага. Вместе мы можем быть опасны.

Игнатьев смотрел на бывшего господина, в его душе боролись недоверие и отчаянная, звериная надежда. Этот человек был опасен. Ненадёжен. Но он был прав в главном — они были растоптаны одной силой. И мечтали об одном — о реванше.

— Почему я должен вам доверять? — выдохнул он.

— А кто говорит о доверии? — Муратов развёл руками. — Речь о сделке.

Альберт медленно обошёл стол, сел в своё кресло. Он чувствовал страшную усталость, но в голове уже начинал вырисовываться контур нового плана.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Думаю, вместе… мы сможем что-нибудь придумать.

— О, безусловно, — улыбнулся Рудольф Сергеевич. — Мы ведь столько лет сотрудничали. Легко вспомним, как это делается. Обсудим детали позже.

Он встал и так же бесшумно, как появился, вышел из кабинета.

Игнатьев остался один. Но теперь тишина его не угнетала. Она была полна нового смысла.

Битва была проиграна. Но война, тёмная и беспощадная, только начиналась.

Глава 14 Перелом

Расколотые земли

Среди островов, окутанных вечным серым туманом, под небом, которое то и дело разрывали сполохи немых магических молний, находился Мортакс. Его арьергард, прикрываясь контратаками оставшихся монстров, позволил основным силам уйти через серию хаотичных порталов обратно в это буйство первозданной магии.

Он стоял на самой высокой скале самого большого острова. Под ногами — гладкий, отполированный ветром и странными энергиями обсидиан. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался пейзаж безумия: висящие в воздухе обломки скал, медленно вращающиеся вокруг своих осей; водовороты морской воды, закрученные в спирали; участки земли, где камень цвёл ядовитыми кристаллами, а воздух звенел, будто крича.

Это было его царство. Его крепость. И теперь — его кузница.

Тело, бывшее когда-то Николаем Зубаревым, дышало глубоко. Раны, полученные в Твери, — обожжённые участки плоти, глубокие порезы от ледяных клинков — уже закрывались. Их стягивала, как грубые швы, сама ткань магии: прожилки багрового света, твердеющие наподобие шрамов из лавы. Каждая такая «заплата» пульсировала, питаясь энергией Расколотых земель.

Отход из-под Твери был верным решением. Люди сплотились, ударили скоординированно. Этернис, которого теперь называли Владимир Градов, оказался крепким орешком. Его магия Воды была точной, разящей — досадный контраст со всепоглощающей яростью самого Мортакса.

Но стратегически… стратегически всё прошло блестяще.

Он показал им.

Он выманил империю из её кокона спокойствия. Заставил дрогнуть, увидеть в нём не стихийное бедствие, а противника. Полководца. Они теперь знали, что имеют дело с разумной, безжалостной силой.

И этот знание будет разъедать их изнутри, как ржавчина.

Страх перед предсказуемым зверем можно побороть. Страх перед разумной, непредсказуемой жестокостью — парализует.

«Пусть празднуют свою победу у развалин провинциального города, — думал Мортакс. — Пусть стягивают войска, строят новые укрепления. Они готовятся к прошлой войне».

Его взгляд упал вниз, к подножию скалы. Там, в естественном амфитеатре, образованном кольцом острых пиков, копошилась его армия. То, что от неё осталось.

Жалкое зрелище: несколько сотен потрёпанных, израненных тварей, утративших былую свирепость, и горстка «одарённых» — людей, в которых тлели искры магии, дарованной Мортаксом. Крыс, Паук, ещё несколько.

Эти существа исполнили свою роль. Они были расходным материалом, пробным камнем. Теперь из этого материала можно создать нечто большее.

«Зубр, — прозвучал голос Мортакса в голове носителя. — Собери всех. Всё живое, что осталось под нашим знаменем».

Тот, кто был Зубром, повиновался безмолвно. Его воля пронзила пространство. Приказ достиг каждого существа внизу.

И они пошли. Монстры, хромая и рыча, побрели в центр долины. Люди последовали за ними, лица их были напряжены, в глазах мелькало смутное предчувствие, но ослушаться они не могли.

Мортакс спустился со скалы. Он вступил в центр круга, и сотни глаз уставились на него. Здесь, в этой естественной чаше, давление аномалий было особенно сильным. Воздух мерцал, искажая очертания.

— Вы были орудием, — начал Мортакс. — Сильным. Полезным. Крепким, как сталь. Но сталь… можно переплавить. Ваша сила, ваша жизнь, сама ваша суть… станут фундаментом для нового мира.

— Что ты имеешь в виду, командир? — пропищал Крыс.

Бедняга, он так и понял, что Николая Зубарева больше нет. Что его тело стало сосудом для существа иного порядка.

— Сейчас ты узнаешь, — ответил Мортакс.

Крыс приоткрыл рот, а затем сорвался с места и побежал. От его оплавленного тела брызнули искры, когда он призвал магию и попытался огнём прожечь себе путь к бегству. Но пламя, не достигнув никого, свернулось в яркий шар и было втянуто обратно, в центр, к Мортаксу.

Паук тоже попытался бежать, но его собственная магия Растений обратилась против него же. Корни оплели его тело и бросили наземь, к ногам монстров.

Началось.

Это не было убийство. Ритуал высшей алхимии, где живая душа и магическая энергия были ингредиентами. Мортакс разомкнул тиски своей воли, и чаша амфитеатра стала гигантским тиглем.

Первыми исчезли простые твари. Их примитивные души были вырваны из тел одним рывком. Они рассыпались, как песчаные замки, превращаясь в потоки бурой, искрящейся энергии, которые впивались в землю у ног Мортакса, образуя пульсирующий узор.

Затем настал черёд людей. Их сопротивление было отчаяннее, ярче. Струи пламени, шипы земли, кинжалы из сжатого воздуха — всё это возникало и гасло, поглощаемое всеобщим жертвенным полем. Крыс, крича, сгорел изнутри, став живым факелом на мгновение, прежде чем превратиться в сгусток чистейшего огня. Паук, корчась, исторг из себя все яды, которые копил, став зелёной, вонючей тучей, тут же втянутой в общий котёл.

Всё происходило стремительно и беззвучно, если не считать невыразимого давления на саму реальность.

Через несколько минут в амфитеатре не осталось никого, кроме Мортакса. Но земля под ним жила. Гигантская руническая окружность, выжженная энергией сотен существ, пылала багровым светом.

Воздух над ней колыхался, как над раскалённой плитой, и в нём плавали, как призраки, лики последних мгновений жертв: оскалы, гримасы ужаса, застывшие крики.

Теперь нужно было вбить этот сконцентрированный ужас, эту лаву из жизни и смерти, в слабое место мира. И такое место было здесь, под ногами. Расколотые земли были одной большой раной. Оставалось лишь вскрыть её до конца.

Мортакс, переполненный до предела чужой силой, стал её проводником. Он направил всю собранную энергию в одну точку в центре круга.

Тишину разорвало. Пространство в центре амфитеатра треснуло, как яичная скорлупа.

И появился Разлом.

Чёрная щель, вертикальная и неровная, будто разрез, сделанный гигантской рукой. Она была маленькой, не больше человеческого роста. Но она была глубокой. Взгляд в неё уходил в бесконечность, в ничто, в ту самую Пустоту, что была домом для Мортакса.

Разлом был стабилен. И пока закрыт. Мортакс сдерживал его, как плотиной, своей волей.

Этот Разлом был семенем. Из его черноты сочилась сама суть Пустоты, медленно, но неотвратимо отравляя реальность вокруг. Камень в радиусе ста шагов стал маслянисто-чёрным и холодным на ощупь. Воздух потерял запах. Свет тускнел, не достигая этого места. Здесь вызревало нечто большее, чем армия. Здесь вызревал конец.

Мортакс опустил руки. Его тело дымилось, но было цело. На лице, утратившем последние черты человеческого, застыло выражение холодного, безграничного удовлетворения.

Они отбили Тверь? Прекрасно. Пусть укрепляют свои границы там, где ждут удара. Пока они это делают, здесь, в самом сердце хаоса, куётся истинный меч.

Когда эта рана в реальности откроется по-настоящему, из неё хлынет не орда. Хлынет само отрицание жизни. И он направит этот поток туда, где сердце империи бьётся в самоуверенном покое. В самое её святилище. В самое её будущее.

Даже если они каким-то чудом почуют угрозу, что они сделают? Штурмовать Расколотые земли? Они сгинут в аномалиях, не пройдя и половины пути.

Он повернулся спиной к пульсирующему Разлому, этому своему величайшему творению, и шагнул в сторону моря.

Бог Пустоты покажет этому миру, что такое настоящая гибель.

г. Санкт-Петербург

Сначала это были просто взгляды на улице. Затем — репортёры, которые подкарауливали у входа в казармы, осаждали гостиницу, где я остановился с Анастасией.

Статьи в газетах выходили одна за другой. В «Столичном вестнике» меня изображали героем, но таким одиноким и трагическим, будто я обречённая фигура на шахматной доске. В «Новом времени» — безрассудным авантюристом, играющим в солдатики жизнями людей. А в «Голосе империи», который, как я знал, был близок к Островскому, прямо намекали на «нездоровые амбиции провинциального барона, рвущегося к власти».

За журналистами шли другие тени. Я начал замечать одни и те же лица в толпе, когда ехал в штаб. Мужчина в сером пальто у газетного киоска. Девушка с пустым взглядом, якобы продающая цветы на углу. Они не предпринимали ничего, только наблюдали. Но их присутствие было постоянным, назойливым, как шум в ушах. Чувство, что каждое твоё движение фиксируется, было невыносимым.

Анастасия стала моим единственным убежищем. После Твери что-то между нами окончательно сдвинулось, перешло какую-то незримую грань. Мы больше не были просто союзниками по необходимости.

Мы стали парой. Хотя ни она, ни я не произносили этого слова вслух.

В тот вечер мы ужинали в её номере. На столе стояли простые блюда — курица, картофель, салат. И бутылка доброго, но не вычурного красного вина. Я налил нам обоим.

— Они снова писали про тебя, — тихо сказала Настя, отодвигая тарелку. — Сегодня в «Голосе». Называли «военным диктатором в зародыше».

— Пусть пишут, — я отпил вина. Горечь послевкусия от газетных строк перебивала его вкус. — Это часть игры Островского. Он дискредитирует меня, пока сам готовит следующий ход.

— Но люди верят! — в её голосе прозвучала боль. Настя встала, подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. Улица внизу была тихой, но у фонаря стояла всё та же серая тень. — Они не видят, что ты сделал. Они видят только то, что им показывают.

— Я сделал то, что должен был. Остальное сейчас не важно.

— Как это не важно? — она резко обернулась. В её глазах горели огоньки, которые я так любил. — Владимир, они выставляют тебя монстром! Ты спас людей, отбил город, а они…

— А они готовят почву, чтобы убрать меня, когда я стану слишком опасен, — закончил я за неё. Я тоже встал, подошёл к ней. — Настя, я знаю, на что иду. Я не ребёнок, чтобы ждать справедливости.

Она смотрела на меня, и вдруг её строгое, возмущённое выражение лица смягчилось. Она подняла руку и коснулась моей щеки, провела пальцем по свежему шраму у виска — подарку от летящей каменной крошки в Твери.

— Иногда я забываю, какой ты на самом деле, — прошептала она. — За всей этой политикой, интригами… ты просто человек, который взял на себя слишком много.

— Не просто человек, — сказал я. — И не «слишком много». Ровно столько, сколько нужно.

Она не ответила. Просто стояла, глядя на меня. И в её взгляде было столько всего — понимания, тревоги, веры, нежности, — что у меня перехватило дыхание. Я наклонился и поцеловал её.

Анастасия вздрогнула, её дыхание остановилось. Но затем ответила.

Когда поцелуй закончился, она прижалась лбом к моей груди.

— Я боюсь за тебя, — призналась она так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал.

— Не надо, — я обнял её. — Со мной всё будет в порядке.

— Ты же врёшь, — Настя слабо стиснула моё плечо. — Сам не знаешь, что будет.

— Знаю, — сказал я, и это была правда. Путь вперёд был единственным. — Буду бороться. До конца.

Мы простояли так, может, минуту, может, десять. Время в её комнате текло иначе. Но его всегда было мало.

На следующее утро пришло официальное приглашение от князя Охотникова. Не в особняк, а в нейтральное место — в один из закрытых клубов на Мойке, куда посторонних не пускали. Я понял: разговор будет настолько серьёзным, что даже стенам его дома нельзя доверять.

Клуб оказался мрачноватым и тихим местом. Меня провели в маленькую комнату для переговоров с одним окном, выходящим во внутренний дворик. Охотников уже ждал. Он сидел за столом, перед ним стоял недопитый бокал портвейна. Его лицо, всегда казавшееся усталым, теперь выглядело просто измождённым.

— Барон, — кивнул он, не вставая. — Садитесь. Позвольте сразу к делу.

Я сел напротив, отклонив предложение выпить.

— Слушаю, Василий Михайлович.

— Совет Высших, — начал он, глядя куда-то мимо меня, — находится в состоянии, которое дипломатично можно назвать «глубоким кризисом». После вашего успеха под Тверью раскол только усугубился.

— Между кем и кем? — спросил я, хотя догадывался.

— Между теми, кто видит в вас спасителя и требует немедленного предоставления вам чрезвычайных полномочий и ресурсов для борьбы с угрозой. И теми, кто видит в вас угрозу куда более реальную, чем какой-то мифический Мортакс. Островский, разумеется, возглавляет вторую группу. Но он не один. К нему примкнули великий князь Волконский, княгиня Орбелиани и ещё несколько персон. Силы примерно равны. И это значит… паралич.

Он сделал глоток, поморщился, будто пил не портвейн, а уксус.

— Я пытался поставить вопрос о срочном собрании. Чтобы утвердить ваше постоянное назначение, выделить средства на формирование полноценной армии, разорвать эту бюрократическую удавку. Мне отказали. Формально — из-за процедурных моментов, отсутствия кворума, необходимости дополнительных докладов. По факту — Островский использует все свои рычаги, чтобы затянуть любое решение. Он играет на время.

— Зачем? — спросил я, хотя ответ был очевиден. — Чтобы Мортакс успел нанести новый удар, посильнее? Чтобы доказать, что я не справляюсь?

— Отчасти. Но главное — чтобы ослабить вашу позицию. Каждый день без решения — это день, когда в прессе льётся грязь, когда ваши сторонники в Совете начинают сомневаться, стоит ли связываться с таким спорным деятелем. Островский ищет новые компроматы, стравливает ваших союзников. Он хочет, чтобы вы устали. Чтобы вы совершили ошибку. Чтобы вы, в конце концов, сами взорвались и сделали что-то, что позволит объявить вас мятежником.

Я молчал. Внутри всё закипало. Где-то там, в тысячах километров отсюда, тлела рана, которую мы лишь временно прикрыли.

Мортакс не просто зализывал раны. Он готовил что-то. Я чувствовал это кожей, как приближение грозы. А здесь, в сердце империи, взрослые, умные люди играли в свои игры, будто у мира есть вечность.

— Сколько времени у него есть? — спросил Охотников, словно прочитав мои мысли.

— Не знаю. Дни? Недели? Но не месяцы, это точно. Следующий удар будет сокрушительным. И он придёт не туда, где мы его ждём.

— Я так и доложу Совету, — горько усмехнулся князь. — Они потребуют доказательств. Карт, разведданных, прогнозов магов. А когда я их предоставлю, начнут оспаривать методику расчётов. Это бесконечный круг, Владимир Александрович.

Я встал, подошёл к окну. Во дворике чистил снег старый дворник. Простая, честная работа. Какая роскошь.

— Василий Михайлович, — сказал я, не оборачиваясь. — Вы верите, что эту систему можно изменить изнутри? Раскачать, убедить, победить в честной полемике?

За моей спиной наступила тишина. Потом раздался скрежет отодвигаемого стула.

— Раньше верил. Сейчас… я вижу, что механизм сломан. Он действует в первую очередь для самосохранения. Даже перед лицом конца света.

— Тогда, — я обернулся к нему, — традиционные методы проиграли.

Охотников смотрел на меня с тревогой.

— Что вы хотите сделать, барон?

Я вернулся к столу, упёрся в него руками. Посмотрел на своё отражение в полированном дереве.

— Я иду ва-банк. Они хотят играть в политику? Хорошо. Я изменю правила игры.

— Ради всего святого, что вы задумали? — в голосе князя прозвучала настоящая тревога. — Штурмовать Совет? Это безумие!

— Нет, — я покачал головой. — Я представлю им факт, который перечеркнёт все их интриги. Факт, который заставит их либо подчиниться, либо уйти.

— Что вы имеете в виду?

— Вы увидите. За мной — законное право. За мной — реальные победы. За мной — армия, которая уже видела, на что я способен. И за мной — правда о том, что происходит. Они могут попытаться сопротивляться. Но народ, гвардия, офицеры… у них хватит ума сделать правильный выбор.

— Вы что, задумали государственный переворот? — прошептал Охотников.

— Назовём это восстановление законной власти в момент высшей опасности для государства, — возразил я. — Совет Высших показал свою несостоятельность. Он не может защитить империю. Значит, он должен уступить место тому, кто может.

Князь опустился в кресло, будто у него подкосились ноги. Он провёл рукой по лицу.

— Вы понимаете, что это значит? Если вы проиграете, вас и всех, кто за вами, объявят предателями и казнят. Ваш род будет уничтожен. Приамурье отдадут на растерзание Игнатьеву и ему подобным.

— Я понимаю. Но если мы ничего не сделаем, Мортакс уничтожит всех — и вас, и меня, и Приамурье, и всю империю. У меня нет выбора, Василий Михайлович. А у вас он есть. Вы либо со мной. Либо… вы остаётесь с ними. И разделите их судьбу.

Я не угрожал. Я констатировал. Он это понял.

Мы смотрели друг на друга через стол — молодой, озлобленный реальностью барон с окраины и старый, уставший царедворец, который до последнего надеялся, что систему можно починить.

— Вам нужна моя поддержка? — наконец, спросил он.

— Она желательна. Но не обязательна. По крайней мере, мне нужна ваша нейтральность. И… ваша совесть. Вы видите угрозу. Вы знаете, что они делают — вернее, не делают. Останьтесь в стороне. Это всё, о чём я прошу.

Охотников долго молчал. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Я… не могу пойти против присяги. Но я не буду мешать вам. И если всё пойдёт так, как вы говорите… я признаю результат. Ради империи.

Этого было достаточно. Большего я и не ждал.

— Благодарю вас, Василий Михайлович.

Я поклонился и направился к двери.

— Владимир Александрович, — окликнул он меня. Я обернулся. — У вас есть доказательства? Не слухи, не семейные легенды. Железные, неопровержимые доказательства вашего происхождения?

Я встретил его взгляд.

— Да. Они со мной. И завтра утром их увидят те, кто должен их увидеть.

На улице меня снова ждала серая тень у фонаря. На этот раз я прямо посмотрел в ту сторону. Тень замерла, затем неспешно развернулась и растворилась в переулке.

Им скоро будет не до слежки.

Я ехал обратно в гостиницу, и в голове уже выстраивался план. Завтра. Всё решится завтра. Нужно собрать Лескова, Туманова, других офицеров, которые доказали свою верность в бою. Послать гонцов к тем частям гвардии, где были наши люди.

А потом — предъявить ультиматум. Не Совету. Всей империи.

Хватит ползать по коридорам власти, выпрашивая внимания. Пора брать то, что принадлежит мне по праву. Пора заканчивать игру, в которую я никогда не соглашался играть.

Возвращаясь в номер, я застал Анастасию за чтением. Она подняла на меня глаза — и всё прочла на моём лице.

— Всё кончено? — спросила она без предисловий.

— Нет, — ответил я. — Всё только начинается. Завтра, Настя. Завтра я свергну Совет.

Она не удивилась. Лишь отложила книгу, встала и подошла ко мне.

— Тогда сегодняшний вечер — наш, — сказала она. — Последний вечер перед бурей.

И я понял, что она права. Завтра мир изменится навсегда. А сегодня… сегодня можно было просто быть. С ней.

Глава 15 Подчинитесь или умрите

Поместье Соболевых было похоже на большой, уютный, хорошо укреплённый улей. Здесь чувствовались одновременно сила и уют.

Михаил сидел в глубоком кожаном кресле, разминая пальцы артефактной руки. Механические суставы тихо пощёлкивали. Станислав стоял у камина, вороша кочергой угли.

— Конечно, можно считать это победой, — говорил Соболев, ставя кочергу на место. — Игнатьеву дали по шапке, бюджет он отстегнул, Ярового реабилитировали. Казалось бы, можно праздновать. Но, по сути, мы согласились на статус-кво.

— Игнатьев остался на своём посту, — мрачно подтвердил Михаил. — Со всеми полномочиями. Сдался он слишком уж легко. Как по нотам.

— По нотам князя Островского, — кивнул Станислав. — Мой отец, хоть я терпеть его не мог, часто говорил умные вещи. Вот одна из них: если враг внезапно согласился на все твои условия — либо он готовит подкоп, либо у него за пазухой козырь покруче. У Игнатьева козырей, кроме столичного покровительства, нет. Значит, копает.

— Пусть копает, — Михаил с силой сжал металлический кулак. — В эту же яму мы его и уложим. Документы на откаты по военным поставкам, которые он санкционировал ещё при Муратове, уже у Никиты Добрынина. Как только Альберт Андреевич чихнёт не в ту сторону — сразу в суд. На сей раз с железными доказательствами.

— А пока он будет тише воды, ниже травы, — усмехнулся Соболев. — И деньги на оборону капают, и войсками Добрынин командует без его вмешательства. Можно сказать, идеальная ситуация. Мы — реальная власть в регионе.

— До поры до времени, — Градов встал, подошёл к окну. За ним расстилался ухоженный парк. Идиллическая картинка, которая казалась такой хрупкой. — Мортакс не дремлет. Брат пишет, что в Твери было жарко. И это только начало.

— Владимир справится, — уверенно сказал Станислав. — Он, кажется, единственный, кто понимает масштаб угрозы. А здесь… здесь мы хоть наладили какую-то работу. Твоя Карцева, кстати, молодец. Её связи с артефактными цехами Уссурийска — бесценны. Производство новых лучемётов и защитных амулетов уже выросло на треть.

При упоминании Эмилии Михаил почувствовал, как его щёки слегка краснеют. Он не обернулся, продолжая смотреть в окно.

— Да, она… эффективно действует.

— Эффективно, — Соболев рассмеялся, добродушно и немного ехидно. — Брось, Миша. Всё дворянство уже захлебнулось от сплетен. «Градов-младший и его роковая графиня». Ты стал главной темой для дамских посиделок. Ну, как дела-то? Всё серьёзно?

Михаил, наконец, повернулся.

— Не знаю. Всё это… не так, как должно быть.

— А кому нужно «как должно быть»? — пожал плечами Соболев. — У меня с Таней — одно. У вас — другое. Главное, чтобы работало. И, судя по тому, что она не сбежала от тебя в ужасе, а наоборот, вцепилась в тебя как клещ — работает отлично. Тебе повезло. Первая красавица и, не побоюсь этого слова, первая интриганка империи в твоих объятиях. Другие за такое убить готовы.

Михаил хмыкнул. Да, это был не тот союз, о котором он мечтал в юности. Это были отношения на лезвии ножа, полные страсти, борьбы и взаимных попыток переломить друг друга. И в этой борьбе он, потерявший себя, снова обретал форму. Жёсткую, опасную, но свою.

— Шучу, дружище, не напрягайся, — улыбнулся Станислав. — Рад за тебя. После всего, что было… тебе нужен был такой человек.

— Спасибо, — буркнул Градов.

Дверь в кабинет тихо открылась, и на пороге появилась Татьяна, младшая сестра Михаила. Её лицо, всегда милое и доброе, теперь светилось особым счастьем. А на её ещё стройной фигуре уже явно проступал небольшой, аккуратный животик.

Михаил, видя её, невольно распрямился, и суровые черты его лица смягчились. Для Тани у него всегда находилась нежность.

— Вы тут стратегию строите? — спросила она, улыбаясь.

— Обсуждаем, как сделать так, чтобы Альберту Андреевичу жизнь мёдом не казалась, — улыбнулся в ответ Станислав, с любовью глядя на жену.

— Ну, тогда прерву вас, — сказала Таня, и в её тоне появилась лёгкая озабоченность. — У нас гость. Нежданный.

— Кто? — насторожился Соболев.

— Граф Муратов. Говорит, по срочному и конфиденциальному делу.

Воздух в кабинете мгновенно сгустился. Михаил почувствовал, как по спине пробежал холодок, а артефактная рука сама собой сжалась в кулак. Муратов. Бывший хозяин Приамурья, враг их семьи, человек, что едва не уничтожил их род. Человек, которого они с Владимиром сломили и отправили в политическое небытие.

Что ему нужно здесь, в доме Соболевых?

Станислав обменялся с Михаилом быстрым, оценивающим взглядом. Ни тревоги, ни страха — только мгновенная мобилизация. Соболев кивнул жене.

— Прикажи впустить его, Таня.

Татьяна, понимающе кивнув, вышла. Через минуту в дверь кабинета вошёл граф Рудольф Сергеевич Муратов.

Он сильно изменился. Появилось сутулость, на лице появилось больше морщин, а прежняя самоуверенность растаяла. Но глаза… Холодные, серые, проницательные глаза — остались прежними. В них горел всё тот же острый, цепкий ум, только теперь приправленный горечью.

Муратов вошёл спокойно, с лёгким, почти незаметным поклоном.

— Граф Соболев. Господин Градов, — его голос был ровным, без тени былого высокомерия, но и без подобострастия. — Благодарю, что приняли.

— Граф, — сухо кивнул Станислав, не предлагая сесть. — Неожиданный визит. Чем обязаны?

Муратов позволил себе лёгкую, кривую улыбку.

— Прямота. Мне это нравится. Что ж, буду краток, раз вы цените время. Я пришёл предложить союз.

Михаил не сдержал короткого, хриплого смеха. Звук вышел грубым.

— Союз? С вами? Вы, простите, с какой луны свалились, граф? Или забыли, что между нашими родами случилось? Или как вы держали меня в подвале почти год?

Муратов не смутился. Он медленно обвёл взглядом кабинет, будто оценивая обстановку, и только потом вернул взгляд на Градова.

— Память у меня отличная, Михаил Александрович. Именно поэтому я здесь. Я помню, как ваш брат переиграл меня. Как лишил всего. Оставил лишь титул да клочок земли, который даже содержать толком не на что. Я был разбит, унижен и выброшен на свалку истории. Вы этим довольны, не так ли?

Михаил злорадно усмехнулся.

— Очень доволен. Так зачем вы здесь? Быстрее, пожалуйста, мне мало удовольствия видеть вас.

— Я здесь потому, что у нас есть общий враг, — спокойно ответил Муратов. — Альберт Игнатьев. Вернее, не столько он сам, сколько тот, кто его держит на привязи и бросает, как тупое орудие, во все стороны. Островский.

Станислав перехватил инициативу. Он подошёл к своему столу и сел за него, принимая позу хозяина, ведущего переговоры.

— Продолжайте.

— Ситуация, в которой оказался Игнатьев после провала с бунтом — это моя ситуация, только в миниатюре, — объяснил Муратов. — Его заставили сдаться, отдать бюджет, реабилитировать Ярового. Но оставили на месте. Зачем? Чтобы сделать козлом отпущения, когда придёт время? Или чтобы сохранить рычаг влияния здесь, в Приамурье? И то и другое. Островский всегда оставляет себе путь для отступления и инструмент для удара в спину. Игнатьев — это пешка, которой можно пожертвовать в любой момент. А пешка, которая знает, что её вот-вот снимут с доски, становится очень опасной.

— Вы утверждаете, что Игнатьев продолжить действовать против нас? — уточнил Соболев.

— Не сразу. Сейчас он зализывает раны и делает вид, что сотрудничает. Он будет выделять вам деньги, подписывать ваши бумаги. Будет идеальным чиновником. А тем временем… он будет копить компромат. Искать слабые места. Ссорить вас между собой. И ждать команды из столицы. Или удобного момента, чтобы нанести удар самому. Я знаю его.

— И что вы можете предложить? — спросил Михаил, всё ещё не веря ни единому слову.

— Информацию, — чётко ответил Муратов. — И понимание того, как он думает. Я знаю все старые схемы Игнатьева. Знаю, как он привык действовать. И более того… я уже договорился с ним о союзе. Сделал вид, что готов действовать в одной упряжке с ним против вас.

Воцарилась тишина. Станислав и Михаил переглянулись.

— И зачем вам это? — в голосе Соболева звучал здоровый скептицизм. — Месть Игнатьеву? Или вы надеетесь, что, убрав его, вернёте себе место под солнцем с нашей помощью?

Муратов на мгновение опустил глаза, потом поднял их. В них не было лжи. Была холодная, отполированная годами решимость.

— Месть — сладкое слово, но не двигатель. Двигатель — выживание. Я оказался не у дел. Моё имя — грязь. Мои ресурсы — на нуле. Но я вижу, куда дует ветер. Интриганы вроде Игнатьева и его покровителей долго не продержатся. Не перед лицом той угрозы, о которой говорят. Я хочу быть на стороне тех, кто действует. Да, я хочу вернуть себе что-то, и я могу быть полезен. Вы бьётесь с монстрами на фронте. Позвольте мне биться с крысами в тылу.

В комнате снова повисло молчание. Михаил смотрел на этого сломленного, но не согнувшегося человека. Ненависть к нему никуда не делась. Но в его словах была леденящая правда. Они действительно не знали всех подводных течений вокруг Игнатьева. А Муратов знал.

— Допустим, мы согласимся, — осторожно начал Станислав. — Что гарантирует вашу лояльность? Как мы можем быть уверены, что вы не играете в двойную игру?

— Никак, — честно ответил Муратов. — Если я вас подведу, вы можете убить меня. Михаил будет рад сделать это своими руками, верно?

— Еле сдерживаюсь, чтобы не сделать это прямо сейчас, — проскрипел зубами Градов.

— Понимаю. Но пока мы полезны друг другу, у нас есть шанс.

Михаил перевёл взгляд на Станислава. Тот медленно кивнул, взвешивая риски. Это была авантюра. Опаснейшая. Но что, если это сработает? Что, если с помощью Муратова они смогут выкорчевать Игнатьева с корнем до того, как тот успеет нанести удар?

— Хорошо, — сказал Соболев. — Вы будете работать напрямую со мной и сообщать всё, что узнаёте об Игнатьеве, его связях, его планах. Любая информация. За это вам будет предоставлено… содержание. И защита. Но один неверный шаг, граф… один намёк на двойную игру…

— … и меня не станет, — закончил Муратов. — Я согласен. Благодарю за доверие, которого, признаю, не заслуживаю.

Он поклонился, на этот раз чуть глубже, и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Первая информация. Игнатьев уже начал действовать. Он ищет слабое звено. И судя по всему, присматривается к фигуре генерал-губернатора. У Базилевского есть родственник, замешанный в одной тёмной истории с контрабандой опиума из Китая. Дело замяли, но бумаги остались. Я узнаю, где.

С этими словами он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Михаил и Станислав долго молчали.

— Демоны меня возьми, — выдохнул Соболев. — Мы или совершили гениальный ход, или впустили в дом чуму.

— Он сказал правду про одно, — хрипло произнёс Михаил. — У него нет выбора. Мы — его единственный шанс. А это делает его или самым верным союзником, или самым опасным предателем.

— Значит, будем держать ухо востро, — заключил Станислав. — И посмотрим, что принесёт нам эта странная дружба.

г. Санкт-Петербург

День был холодным, серым, очень петербургским. Небо нависало низко, словно свинцовая крышка. На Дворцовой площади воздух был особенно напряжённым.

Тысячи людей стояли здесь, но царила почти невероятная тишина, прерываемая лишь фырканьем коней да скрипом ремней.

Я стоял перед строем. Боевые полки — те, что вернулись со мной из-под Твери, и те, что присоединились за последние дни. Солдаты в мундирах кризисного штаба, с нашивками на плечах, смотрели на меня. Их лица были суровы, в глазах горела решимость. Они знали, на что идут.

За ними, отделённые жидкой цепью полицейских, теснились горожане. Ремесленники, купцы, студенты. Их было не так много, несколько сотен, но их присутствие было важно.

Напротив нас, у золочёных ворот Зимнего, выстроилась дворцовая гвардия. Они стояли неподвижно, как игрушечные солдатики, но я видел напряжение в их позах. Между нами зияла пустота площади, выложенная брусчаткой. Никто не двигался.

За моей спиной стояли Лесков и Туманов. Марк Ильич нервно покусывал ус, Арсений был спокоен, как скала, лишь его глаза беспрестанно сканировали ряды гвардейцев, выискивая слабину.

— Они не атакуют первыми, — тихо сказал Лесков. — Ждут приказа из дворца.

— И не получат его, пока в Совете идёт перепалка, — ответил я, не оборачиваясь. — Они парализованы. Как мы и рассчитывали.

Именно так всё и произошло. Мои приказы, переданные через верных офицеров, сработали чётко. Полки вышли из казарм будто на учения, заняли позиции, перекрыли подходы. Гонец с моим ультиматумом уже был внутри: я требовал немедленного и безоговорочного созыва Совета Высших для экстренного слушания по вопросу обороны империи.

В противном случае, я, как временный командующий кризисным штабом, принимаю на себя всю полноту ответственности и власти в столице для противодействия угрозе.

Внезапно ворота приоткрылись. Из них вышел пожилой полковник гвардии с седыми бакенбардами и орденом на шее. Он прошёл половину расстояния между строями и остановился.

— Барон Градов! — его громовой голос раскатился по площади. — Совет Высших, рассмотрев ваше дерзкое требование и оценив незаконное скопление войск у резиденции имперской власти, объявляет вас и всех, кто последовал за вами, мятежниками! Вам приказывается немедленно сложить оружие, распустить войска и сдаться для суда! В противном случае будет применена сила!

Последние слова повисли в ледяном воздухе. Я сделал шаг вперёд, выйдя из строя. За моей спиной послышался ропот солдат.

— Господин полковник! Я не мятежник. Я — тот, кто пытается достучаться до глухих ушей. Угроза, которая сожгла Тверь, не исчезла. Она растёт. Каждый час промедления Совета — это час, который враг использует против нас. Я готов лично войти во дворец и изложить всё Совету. Без охраны. Один.

Полковник замер, явно не ожидая такого поворота. Он ожидал либо капитуляции, либо приказа атаковать. А тут — вызов на дуэль с целой системой.

— Я… должен доложить, — сказал он и, чуть кивнув, развернулся, чтобы идти обратно.

— Ждать будем недолго, полковник! — бросил я ему вслед. — Моё терпение, как и время империи, на исходе!

Я вернулся к своим. Лесков смотрел на меня с нескрываемым восхищением и ужасом.

— В одиночку? Владимир Александрович, это безумие! Они вас просто схватят!

— Нет, — покачал я головой. — Это будет политическим самоубийством. Они должны соблюсти видимость законности. Поэтому примут вызов.

И я не ошибся. Через десять минут ворота снова открылись. На этот раз вышел церемониймейстер в парчовом кафтане.

— Барон Градов! Совет Высших, движимый… отеческой заботой и желанием избежать кровопролития, соглашается выслушать вас! Вы можете проследовать во дворец.

Я обернулся к своим офицерам.

— Никаких движений, пока я не вернусь или не подам сигнал. Если начнётся стрельба — отходите, не геройствуйте. Ваша задача — сохранить людей.

— Есть! — ответили Лексов и Туманов.

Я снял с пояса меч и протянул Туманову. В знак того, что иду на переговоры, а не на убийство.

Потом я развернулся и пошёл. Вперёд, по мокрой от сырости брусчатке, мимо неподвижных шеренг гвардейцев. Их глаза, холодные и враждебные, провожали меня. Я шёл медленно, ровно, высоко держа голову. Чувствовал на себе тысячи взглядов — своих солдат, горожан, гвардейцев. Каждый шаг отдавался гулким эхом в груди.

Ворота сомкнулись за мной с глухим стуком. Я оказался в парадном дворе, а затем меня провели через боковой вход, минуя пышные залы, прямо в святая святых — в зал заседаний Совета Высших.

Великие князья и княгини, правители империи, ждали меня. Все знакомые лица: Щербатов с каменным выражением, княгиня Эристова, наблюдающая с холодным любопытством. И во главе стола — князь Островский. Его лицо было маской ледяного гнева.

Двери за мной закрылись.

— Ну что же, барон, — начал Островский, не давая мне заговорить. — Вы добились своего. Привели войска к стенам дворца, запугали горожан, устроили спектакль. Поздравляю. Вы окончательно доказали, что являетесь тем, кем мы вас и считали — опасным мятежником, одержимым манией величия.

— Я доказал, что готов на всё, чтобы достучаться до вас, пока не стало слишком поздно, — ответил я, не двигаясь с места. — Тверь — лишь цветочки. Мортакс готовит новый удар. И пока вы здесь сидите и играете в политику, империя остаётся беззащитной.

— Довольно пафоса! — резко сказал князь Щербатов. — Вы нарушили все законы, все устои! Вы окружили дворец войсками! Это государственная измена!

— Измена — это бездействие перед лицом гибели государства! — мой голос прогремел под потолком, заставив пару стариков вздрогнуть. — Вы играли в свои игры, пока люди гибли! Где армия, которую вы обещали? Где ресурсы? Где единое командование? Их нет! Есть только бумаги, комитеты и ваше вечное «завтра»!

— Вы обвиняете Совет? — в голосе Эристовой прозвучала опасная нотка. — Смело, барон. Очень смело для человека, стоящего здесь без оружия.

— Смелость — единственное, что у нас осталось! — я сделал шаг вперёд. — Вы все видите угрозу. Но вы боитесь не её, а потерять свою долю власти. Вы готовы принести в жертву всю империю ради сохранения своих амбиций. Я — нет.

Островский медленно поднялся.

— Хватит! — рявкнул он. — Вы сказали своё. А теперь выслушайте приговор. Вы объявляетесь вне закона. Ваши войска будут разоружены, ваши сообщники — арестованы. А вас ждёт суд. И я лично позабочусь о том, чтобы приговор был… суровым. В назидание всем прочим выскочкам!

В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на меня. Одни — с ненавистью, другие — со страхом, третьи — с холодным любопытством.

Я медленно, очень медленно опустил руку во внутренний карман мундира. Гвардейцы у дверей насторожились, но я вынимал не оружие. Я достал сложенный лист пергамента, пожелтевший от времени, опечатанный огромной, сложной печатью из тёмно-красного воска.

— Прежде чем выносить приговоры, — сказал я, — вам следует ознакомиться с одним документом. Он немного… меняет расклад.

— Что это ещё за бумажка? — с презрением бросил Островский. — Очередная подделка?

Я развернул пергамент. Чернила на нём были выцветшими, но текст читался отчётливо. Я передал бумаге княгине Эристовой. Прочитав её, она побледнела и едва не выронила пергамент.

Всё верно. Там приводились неопровержимые доказательства того, что в жилах Градовых течёт кровь последнего императора. И что я, по сути, являюсь наследником престола.

Бумага прошлась по рукам. Тишина в зале стала абсолютной.

Островский, прочитав документ, попытался его порвать. Но зачарованная печать вспыхнула, и пергамент выпал из рук князя. Он подул на обожжённые пальцы.

Лучшее доказательство. Императорская печать всё ещё несла в себе силу.

— Это… это подделка! — выкрикнул наконец Островский, но в его голосе не было уверенности. — Дерзкая, наглая подделка! Где вы это взяли⁈

— Мой отец, убитый родом Муратовых и благодаря вашим интригам, нашёл эту информацию, — холодно ответил я. — Как видите, на нём печать императорской канцелярии. Подписи свидетелей. Подлинность можно проверить. Магическим анализом, почерковедческой экспертизой. Это — не подделка. Это — закон. Который вы, хранители устоев, обязаны соблюсти.

Княгиня Эристова первой обрела дар речи. Она поднялась, её взгляд впился в меня.

— Даже если это так… даже если вы… законный наследник… Вы пришли сюда с войсками! Вы узурпируете власть силой!

— Нет, — я покачал головой. — Я пришёл требовать то, что принадлежит мне по праву крови. Я — законный император, последний оставшийся в живых наследник трона.

Я отвёл взгляд от неё и обвёл им весь стол. Мои слова падали, как молоты.

— Империя в смертельной опасности. Совет Высших показал свою полную несостоятельность в её защите. Как законный государь, я снимаю с вас полномочия. Здесь и сейчас. Подчинитесь своему императору, принесите присягу — и мы вместе начнём спасать страну. Откажетесь… — я сделал паузу, и в этой паузе повисла тишина, полная могильного холода. — … будете объявлены изменниками и предателями отечества. И понесёте ответственность по всей строгости законов военного времени. Подчинитесь или умрите. Выбор за вами.

Глава 16 Знак судьбы

Тишина в зале стояла такая, что я слышал биение собственного сердца. Оно отдавалось глухим стуком в висках. Я стоял и смотрел, как на лицах великих князей и княгинь проходят все стадии принятия.

Князь Щербатов первым нарушил молчание. Он протянул дрожащую руку, как бы желая прикоснуться к пергаменту, но не смея.

— Проверка… — прошептал он. — Нужна немедленная проверка печати, подписей… Это же… это меняет всё…

— Всё уже поменялось, — сказал я. — Даже если вы потратите недели на проверку, факт останется фактом. И империи появился законный государь. Здесь и сейчас.

Князь Охотников, стоявший в глубине зала, поднял на меня глаза. Он молча кивнул. Всего один раз. Это был не поклон. Это было признание. Он предупреждал меня, он пытался играть по правилам и теперь видел, как эти правила сгорают дотла. И принимал это.

Княгиня Эристова сидела неподвижно. Её проницательный взгляд скользил с моего лица на документ и обратно. В её глазах бушевала буря. Она, как никто другой, понимала, что этот документ, даже будучи подлинным на сто процентов, не гарантирует успеха. Гарантирует его только сила.

И сила эта стояла за стенами дворца, на площади.

Именно Эристова первой поняла, что игра закончилась. Что доска перевёрнута, а фигуры поменялись местами. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Островский опомнился первым.

Сначала его лицо исказила гримаса бешенства. Потом по нему пробежала судорога, и оно стало багровым.

— ЛОЖЬ! — его крик прозвучал как выстрел. Он вскочил, с такой силой оттолкнув кресло, что оно с грохотом упало на мраморный пол. — Подлая, гнусная ложь! Фальшивка, сфабрикованная этим выскочкой и его прихлебателями! Он хочет украсть трон! И вы слушаете эту чушь⁈

Он обвёл взглядом остальных членов Совета, ища поддержки, но увидел только растерянность и страх.

— Это государственная измена! — заорал он, ткнув пальцем в мою сторону. — Гвардия! Ко мне! Арестовать этого самозванца! Немедленно!

Двери зала распахнулись, и четверо гвардейцев в алых мундирах, с обнажёнными клинками, ворвались внутрь. Они замерли в нерешительности, их взгляды метались от Островского ко мне, к сидящим за столом князьям.

Я не двинулся с места. Просто скрестил руки на груди и посмотрел на княгиню Эристову.

Она встретила мой взгляд, и её голос разрезал напряжённую тишину.

— Отставить! Убрать оружие! Отступить к стене! — неожиданно громко приказала она.

Солдаты замешкались, ошеломлённые противоречивыми приказами.

— Я сказала, отступить! — повторила Эристова, и в её тоне зазвучала сталь. — Именем императора!

Последние два слова повисли в воздухе. Елизавета Карловна медленно поднялась. Её взгляд был прикован ко мне. Затем княгиня сделала шаг от стола, повернулась ко мне и склонилась в низком, церемониальном поклоне.

— Ваше Императорское Величество, — произнесла она громко и ясно. — Великая княгиня Елизавета Карловна Эристова признаёт ваши законные права на престол Российской империи и приносит вам присягу на верность.

Эффект был как взрыва. Гвардейцы, окончательно сбитые с толку, опустили мечи и застыли. Охотников, не глядя на Островского, тоже поклонился.

— Князь Василий Михайлович Охотников… признаёт и присягает.

Щербатов заколебался на секунду. Его взгляд упал на пергамент, затем на моё лицо, потом на багровеющую от ярости физиономию Островского. Он сглотнул, встал.

— Князь Александр Дмитриевич Щербатов присягает законному государю.

За ним начали подниматься другие. Молча, с бледными лицами, с дрожью в коленях, но они вставали и кланялись. Старый мир с треском рушился, и они спешили занять место в новом, пока их не смахнули в небытие. Один за другим, звучали тихие, прерывистые голоса: «Признаю… присягаю…»

Островский остался последним. Он стоял, словно вкопанный, его тело тряслось от ярости и унижения. Его план, его интриги, его власть — всё это рассыпалось в прах за несколько минут. И рухнуло не под натиском армии, а под тяжестью одного старого листа бумаги.

Я медленно повернулся к гвардейцам.

— Вы всё слышали?

Теперь мой голос звучал иначе. Привычнее для меня самого. В нём была ровная, неоспоримая власть повелителя.

— Ваш долг — служить императору. Я — ваш император. И вот мой первый приказ: выйдите на площадь. Огласите волю Совета Высших и мою волю. Объявите войскам и народу, что трон Российской империи более не пустует. Что у них есть государь, император Владимир Первый.

Старший из гвардейцев смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Затем он выпрямился, щёлкнул каблуками и отдал честь.

— Слушаюсь, Ваше Величество!

Он развернулся и почти выбежал из зала, увлекая за собой товарищей. Их шаги гулко отдались в коридоре.

Теперь в зале остались только мы — новый император, его вассалы и один поверженный враг.

Я обошёл стол и остановился перед Островским. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в пустоту, его дыхание было частым и прерывистым.

— Князь, — сказал я тихо. — Вы слышали мой ультиматум. Подчинитесь или умрёте. Ваши коллеги сделали выбор. Прошу, не затягивайте со своим.

Он медленно, очень медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах горел безумный огонь ненависти и отчаяния. Он понял, что проиграл всё. Для человека его склада это было хуже смерти.

— Подчиниться? — выдохнул он. — Тебе?

— Или смерть, — кивнул я.

— Или смерть, — эхом повторил Островский.

Его голос внезапно стал спокойным, почти мирным. Роман выпрямился. И в этой перемене было что-то пугающее.

— Тогда я выбираю смерть. Но не свою! — от него вдруг повеяло холодом. — Если уж мне суждено пасть, то я увлеку тебя за собой!

Воздух вокруг него завихрился. С потолка посыпалась мелкая штукатурка. Предметы на столе задрожали. Он концентрировал в себе магическую силу, какую только мог собрать — видимо, какую-то запретную, тёмную технику, припасённую на крайний случай.

Энергия сгущалась, угрожая разорваться разрушительным взрывом прямо здесь, в сердце дворца.

Сценарий только что резко изменился. И на кону стояла уже не только власть, но и жизнь всех, кто был в этой комнате.

Расколотые земли

В то же время

Время на Расколотых землях текло иначе. Оно не измерялось восходами и закатами, а пульсировало в такт с аномалиями, то ускоряясь, то замирая вовсе. Но даже в этом искажённом потоке Мортакс чувствовал нетерпение.

Гигантский Разлом, его величайшее творение, пульсировал перед ним в самом центре каменной долины. Он был похож на чёрную рану в самой ткани бытия, края которой постоянно шевелились, пытаясь срастись, но удерживаемые намертво его волей. Из его глубины сочилась не энергия, а сама концепция Пустоты — тихая, неумолимая, разъедающая реальность вокруг.

Камень в радиусе километра стал гладким, холодным и абсолютно чёрным. Воздух вымер, звуки глохли, не долетая до этого места. Здесь вызревало семя конца.

Но вызревало слишком медленно.

Люди… они были так стремительны, так шумны, так отвратительно живучи. В их мире постоянно что-то менялось. Менялось быстро.

Ждать, пока Разлом наберёт полную силу и откроется, поглотив всё одним махом, было стратегически верно. Но это было… скучно. И опасно.

Если дать людям слишком много времени, они могут подготовиться. Укрепиться. Найти новые способы сопротивления.

Мортакс не боялся их оружия. Он презирал саму их способность надеяться.

Он стоял на краю чёрной зоны, глядя на пульсирующую щель. Его тело, окончательно переставшее быть человеческим, отливалo тусклым металлом, по которому текли серебряные узоры.

«Нужно их ослабить. Растормошить. Напомнить им, что они — всего лишь мясо перед лицом истинного ужаса. Нужно посеять панику, растянуть их силы, заставить их метаться, как перепуганных тараканов. А тем временем… истинный удар созреет здесь».

План сформировался мгновенно. Он ударит везде. Одновременно. Несильно, но болезненно.

Сознание Мортакса поползло по всей территории Расколотых земель. Он чувствовал каждую трещину в реальности, каждую слабую точку, каждый старый, заросший шрам на теле мира, оставшийся от когда-то прогремевшего здесь катаклизма.

Этих шрамов были сотни. Тысячи. От микроскопических, едва заметных вихрей, до крупных, нестабильных разломов, из которых периодически сочились монстры.

Мортакс не стал их «открывать» в привычном смысле. Он лишь… размягчил границы. Сделал мембрану между мирами тонкой, как паутина, и послал в эти точки призыв.

И твари, населявшие архипелаг, откликнулись.

Сотни, тысячи разномастных чудовищ, почувствовав зов, ринулись к ближайшим точкам напряжения.

Их выбрасывало по всему миру. Мортакс улыбнулся, представляя себе эту картину.

На скалистом побережье у Владивостока, где патрулировал береговой дозор, воздух над водой вдруг задрожал и выплюнул десяток покрытых слизью существ, которые с шипением поползли на ближайшее поселение.

В глухой сибирской тайге, где избушка старателя-одиночки казалась единственным признаком цивилизации на сотни вёрст, из-за ствола древней сосны, выползли монстры бесшумно двинулись к огоньку.

В степях под Оренбургом, где табун лошадей мирно щипал траву, земля разверзлась под копытами вожака, и из ямы вырвались когтистые лапы, утянувшие жеребца с тихим хрустом.

В Альпах, на высокогорном перевале, используемом контрабандистами, снежная буря внезапно превратилась в иглы изо льда, и набросилась на застигнутый врасплох караван.

Далеко на юге, в саваннах Африки, где племя местных жителей проводило ритуал у костра, само пламя костра вытянулось в гуманоидную фигуру и обрушилось на шамана, пока остальные в ужасе разбегались.

Тысяча мелких, гноящихся ран, внезапно вскрывшихся по всему телу человеческого мира. Достаточно, чтобы посеять панику и заставить правителей метаться, получая противоречивые донесения о «нападениях монстров» в десятках, сотнях не связанных между собой точек.

Мортакс чувствовал, как каждое существо покидает архипелаг, как слабеет магическое давление вокруг. Он отправил почти всех. Оставил лишь горстку самых сильных, самых страшных тварей — свою личную гвардию — да нескончаемый поток низших сущностей, которые продолжали рождаться в недрах главного Разлома, копили силу для решающего прыжка.

Пусть теперь люди поломают головы. Пусть их газеты кричат о «новой волне аномалий по всему миру». Пусть их генералы рвут на себе волосы, пытаясь понять логику ударов, которой не было. Пусть их обыватели в самых глухих уголках земли зажмутся от страха, впервые увидев истинное лицо того мира, что лежит за гранью их уютной реальности.

Это был спектакль. Кровавый, хаотичный, пугающий. Но всего лишь прелюдия.

Главный акт ещё впереди. И когда главный Разлом откроется, Мортакс покажет им финал.

г. Санкт-Петербург

Время застыло. От Островского повеяло леденящим душу холодом. Синий свет заструился от его ладоней, сгущаясь в сферу тёмной энергии.

— Умри, самозванец!

Князь швырнул сферу в меня. Я знал этот вид магии. Запретная в России техника, высасывающая жизненную силу. От неё нельзя увернуться, можно только парировать равной силой.

Я вскинул и призвал Воду. Всю влагу в этом зале: в воздухе, в порах мрамора, в тяжёлых портьерах, в графинах на столе, на потных ладонях гвардейцев у стен. И ту, что была за толстыми стенами — могучую, холодную Неву.

Воздух передо мной сгустился и появилась стена из миллиарда мельчайших капель, удерживаемых вместе моей волей. Сфера Островского врезалась в неё.

Раздалось громкое шипение, будто раскалённое железо опустили в воду. Синий свет яростно бился в толще моего барьера, теряя силу. Пар, шипя и клубясь, поднялся к потолку. Капли, заряженные остатками тёмной энергии, брызнули во все стороны, оставляя на мраморе чёрные, дымящиеся пятна.

Великие князья отпрянули, закрываясь руками. Эристова, не теряя хладнокровия, резким движением руки создала в воздухе щит, отклонив летящие в её сторону брызги.

Островский зарычал от ярости. Он начал складывать пальцы для нового, ещё более мощного заклятия. Но ему не дали.

Раздался глухой, сдавленный хруст, будто ломали огромные кости. Потом — грохот где-то в коридорах, крики, звон разбитого стекла. И почти одновременно — дикий, нечеловеческий рёв с площади, за окнами.

Все, кроме Островского и меня, бросились к высоким окнам, выходящим на Дворцовую площадь.

— Там разломы! Прямо на площади! — выкрикнул кто-то.

— И хорошо, что кроме них там есть верные… императору войска, — глухо добавил Охотников.

Но это было ещё не всё. Прямо в стене, в двадцати шагах от нашего окна, появился ещё разлом. Из него, шлёпая по паркету перепончатыми лапами, вывалилась пара длинных, змеевидных существ.

Мортакс ударил в самое сердце империи. Как я и думал.

В зале воцарился миг тишины. Все смотрели на ад, разворачивающийся за стеклом и уже проникающий внутрь. Все, кроме Островского.

Его лицо исказило какое-то безумное ликование.

— Видите⁈ — завопил он, его голос сорвался в визг. — Видите, к чему ведут ваши игры с выскочками⁈ Пусть все умрут!

Он снова сфокусировался на мне. Теперь его магия стала не такой сконцентрированной, но более дикой, отчаянной. Из его рук полетели сгустки синего пламени, снопы искажённой, режущей энергии. Он не целился. Он разбрасывал смерть веером, желая уничтожить и меня, и всех, кто был рядом.

— Щиты! — скомандовала Эристова, и те из князей, кто владел магией, поспешно создавали барьеры.

Я уворачивался, парировал удары резкими струями воды и сгустками чистой маны. Но я не мог сосредоточиться на Островском. Потому что дверь в зал заседаний с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались монстры.

Началась свалка. Гвардейцы снова обнажили клинки и бросились на тварей.

Князь Щербатов, белый как полотно, вытащил из-под мундира небольшой персональный артефакт и дрожащими руками выстрелил красным пламенем в ближайшего монстра. Пламя опалило его, заставив отступить.

Островский, казалось, вообще не замечал никого, кроме меня. Он пробивался сквозь хаос, отбрасывая тварей ударами магии, не обращая внимания на царапины и укусы, которые они наносили ему.

Я оказался зажат. С одной стороны — безумный князь, изрыгающий потоки энергии. С другой — тварь, которая, расправившись с гвардейцем, повернула ко мне свою безликую голову.

Резким движением я отправил в монстра шар из воды. Ударив в тварь, вода не разбрызгалась. Она «обняла» его, проникла в каждую щель, в каждую пору. А потом — по моей команде — мгновенно замёрзла.

Тварь застыла в ледяной глыбе. Её тело, пронизанное кристаллами льда, хрустнуло и раскололось на части.

Островский воспользовался моментом. Из его рук били тонкие, чёрные лучи, пожирающие всё живое. Я едва успел отпрыгнуть назад, почувствовав, как смертоносная энергия обожгла руку. Ткань мгновенно истлела, на коже остался холодный, онемевший шрам.

На улице бушевало сражение. Я не мог взглянуть, что там происходит. Было не до того.

Островский наступал, меча направо и налево чёрные молнии. Одной такой молнией он убил монстра, случайно оказавшегося на пути. Другой едва не задел Эристову.

Ещё один, совсем небольшой разлом, вспыхнул прямо в потолке зала. Из него, с тихим шорохом, потекло нечто вроде живой тени. Аморфное, липкое существо, которое просто упало на Островского, поглощённого своей ненавистью ко мне.

Он заметил угрозу в последний момент. Резко поднял взгляд, выбросил руку. Но было поздно.

Тень впитала его энергию, стала только плотнее и обрушилась на князя. Как смола. Как жидкий мрак.

Островский закричал. Его магия погасла, поглощённая тьмой. Он забился, пытаясь сорвать с себя липкую массу, но движения становились всё слабее. Тень проникала под одежду, в рот, в нос, в глаза.

Через несколько секунд на месте князя осталась лишь бесформенная, пульсирующая чёрная масса, которая затем медленно осела на пол, оставив после себя лишь тлеющий скелет в обгоревших лохмотьях.

Разлом на потолке с треском закрылся. А через несколько минут схватка в зале закончилась.

Великие князья, бледные, в потрёпанных одеждах, смотрели на то, что осталось от Островского.

Но ужас на их лицах сменился на осторожную надежду, когда в распахнутые двери зала ворвались солдаты в синих мундирах. Капитан Роттер с окровавленной саблей в руке, во главе отряда в чёрных мундирах. Они быстро осмотрели зал, добили одну раненую тварь, хрипящую в углу, и заняли периметр.

— Ваше Величество! — Роттер отдал честь. — Дворцовая гвардия перешла на нашу сторону. Мелкие разломы на площади закрываются. Каков приказ?

— Удерживать дворец. Оказать помощь раненым. Найти и обезвредить любые другие аномалии в здании.

— Есть, — капитан кивнул и тут же вышел, на ходу отдавая распоряжения.

В зале снова стало относительно тихо.

Эристова первой пришла в себя.

— Ваше Императорское Величество, — сказала она, и на этот раз в её голосе не было ни капли сомнения. — Дворец… и, кажется, столица… спасены благодаря вашим войскам и вашей решительности. Скажите, что нам делать теперь?

Все остальные молча поклонились. В их поклоне теперь не было вынужденности. Они понимали, что мир, в котором они жили, закончился. И начался новый.

Я обошёл почерневшее пятно на мраморе, где минуту назад стоял Островский, и подошёл к окну. На площади ещё дымились остатки разломов, солдаты добивали монстров. Но порядок был восстановлен. Мои люди работали быстро и слаженно.

Я обернулся к этим старым интриганам, которых судьба сделала моими первыми подданными как императора.

— Что теперь делать? — повторил я. — То, что я пытался донести до вас все эти недели. То, ради чего я пошёл на этот шаг. Но готовиться к войне уже поздно. Всё, что нам осталось — это воевать.

Глава 17 Подготовка удара

Прошло несколько дней, но ощущение было, будто прошли недели. Время сжалось, как пружина, каждый мой час был нагружен до предела.

Я почти поселился во дворце, но не жил там, а использовал как штаб. Моим домом стал бывший кабинет Островского, который я приказал очистить от всей роскоши и вычурности. Теперь здесь стоял простой стол, заваленный бумагами, карты висели прямо на шёлковых обоях.

Я сидел, склонившись над очередным донесением. Отчёты приходили со всей империи, и каждый был похож на стон раненого зверя. Нападения монстров в Сибири, на Урале, в Поволжье. Частые, изматывающие.

Местные гарнизоны несли потери, народ бежал из деревень, паника расползалась по стране, как масляное пятно. Отдельная папка лежала с ответами от иностранных дворов на мои экстренные депеши.

Нападения монстров происходили по всему миру, но далеко не все хотели признавать угрозу. То же, что было и здесь — правители прятали голову в песок, не желая признавать, что опасность реальна. Ведь это значило перестройку всего, а короли всегда ратовали за «стабильность», которая позволит им сохранить свою власть.

Любые перемены — риск лишиться трона. И я понимал это, как никто другой.

Дверь кабинета открылась, и вошла княгиня Эристова. Она выглядела так, будто не спала уже много суток, но её осанка по-прежнему была безупречной, а взгляд — острым. В руках она держала очередной отчёт от комитета по логистике, который она теперь возглавляла.

— Ваше Величество, — она положила бумаги передо мной. — Сводка по военным заводам Урала. Производство лучемётов удалось увеличить на сорок процентов, но с кристаллами питания — проблемы. На месторождениях появляется много аномалий, добыча стала ещё опаснее, чем раньше.

Я кивнул, пробегая глазами по цифрам. Потом отложил отчёт.

— Спасибо, Елизавета Карловна. Как с мобилизацией?

— Идёт, но медленно. Люди боятся не столько монстров, сколько того, что их заберут, а семьи останутся без защиты. Нужен ваш указ о гарантиях семьям призванных и о создании местных отрядов самообороны.

— Издайте от моего имени. Сегодня же.

Она кивнула, сделала пометку в своём блокноте, потом задержалась, изучая моё лицо.

— Вы выглядите ужасно, государь, уж простите за честность. Вам нужно отдохнуть. Хотя бы на несколько часов.

— Когда-нибудь потом, — отмахнулся я. — Есть дела поважнее.

— Именно потому, что дела важны, вам нельзя надорваться, — не отступала княгиня. — И есть ещё один вопрос, не терпящий отлагательств. Коронация.

Я поднял на неё взгляд.

— Вы шутите?

— Нисколько. Вы провозгласили себя императором. Совет Высших, пусть и под давлением обстоятельств, признал вас. Но для народа, для армии, для всего мира вы всё ещё барон Градов, взявший власть силой. Обряд коронации — не просто церемония. Это символ того, что империя обрела главу в час испытаний. Это придаст людям уверенности, успокоит умы.

Я откинулся в кресле, чувствуя, как накатывает усталость. Она была права, конечно. По всем канонам политики и управления — права. Но эти каноны были написаны для мирного времени.

— Княгиня, вы сами только что принесли мне отчёт о нападениях по всей стране. Мортакс не даёт нам времени на церемонии. Каждый день, который мы потратим на подготовку коронации, на сбор гостей, на пышные обряды — это день, который он использует, чтобы стать сильнее. Символы не остановят монстров. Их остановят только армии.

— Но символы помогут собрать эти армии! — парировала она, и в её глазах вспыхнул огонь. — Солдат, идущий в бой за императора Владимира Первого, пойдёт с большей верой, чем за барона Градова, который захватил власть. Вы должны понимать это! Вы теперь не просто полководец. Вы — знамя.

— Я стану знаменем, когда выиграю войну, — твёрдо сказал я. — А сейчас не время надевать корону. Сейчас время точить мечи. Все силы, все ресурсы, все мысли — должны быть направлены на одно: на уничтожение Мортакса. На удар прямо в его логово.

В дверь постучали, и без ожидания ответа вошли Лесков и Туманов. Они оба были в походной форме, запылённые, но глаза горели. Марк Ильич нёс под мышкой свёрнутые в трубку оперативные карты.

— Ваше Величество, — отчеканил Лесков. — Докладываем.

— Говорите.

Туманов развернул карту на столе, поверх всех бумаг.

— Обстановка на периферии. Наши гарнизоны отбивают атаки, но они распылены. Монстры действуют малыми группами, избегают прямых столкновений с крупными силами. Их цель — террор и истощение. Если мы продолжим так реагировать на каждый их выпад, то измотаем резервы, не нанеся им существенного урона.

— Именно, — кивнул я. — Обороняться в такой войне — значит проиграть. Наши ресурсы ограничены, а время играет на руку врагу. Мы не можем позволить себе войну на истощение.

— Что предлагаете, государь? — спросил Лесков.

— Меняем стратегию. Отныне задача местных гарнизонов и отрядов самообороны — минимально необходимая оборона населённых пунктов и коммуникаций. Не гоняться за каждой тварью по лесам. Все свободные боеспособные части, все элитные подразделения, все технические полки — отзываются в столицу и в резервные лагеря под Нижним Новгородом.

— Для контрудара? — уточнил Туманов.

— Нет, — я ткнул пальцем в обозначение архипелага на карте, далеко на востоке. — Для вторжения. Мы идём к нему. На Расколотые земли. Чтобы вырвать корень зла.

В кабинете повисло молчание. Даже Эристова, привыкшая ко всему, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вторжение на территорию, где законы физики не работают? — медленно проговорил Туманов. — Это самоубийство, Ваше Величество. Наши корабли не доплывут — их либо аномалии разорвут, либо монстры потопят. А переброска такой армии по суше займёт месяцы! К тому времени…

— Мы не поплывём и не пойдём, — перебил я. — Мы пройдём через портал.

Теперь все трое смотрели на меня как на безумца.

— Портал? — переспросила Эристова. — Для переброски целой армии? Такой магии не существует! Открыть стабильный, управляемый портал на такое расстояние, да ещё в место с такой чудовищной магической турбулентностью… это за пределами возможного!

— Значит, надо найти тех, кто сможет расширить эти пределы, — спокойно ответил я.

Лесков, всегда готовый к авантюре, загорелся.

— Это гениально! Удар в самое сердце! Но… княгиня права. Кто это сделает?

— Соберите самых сильных магов, которых найдёте. Тех, кто работал с разломами, изучал аномалии, — ответил я.

— Но, Ваше Величество, — осторожно начал Туманов, — даже собрав лучших… теория и практика создания порталов такой мощности… это из области мифов. Нужны невероятные энергетические ресурсы, точнейшие расчёты, координаты точки выхода…

— Энергию найдём, — перебил я. — Координаты… — я снова посмотрел на карту, на зловещее пятно архипелага. — У меня есть проводник.

Они переглянулись.

— Проводник?

— Я чувствую присутствие Мортакса, как чужеродную занозу в мире. И он, наверняка, чувствует меня. Его логово — огромный источник искажений. Его нельзя не заметить, если знать, как искать. Я дам направление. А маги должны будут лишь проложить дорогу.

Эристова медленно покачала головой.

— Риск колоссальный. Если портал дестабилизируется во время переброски…

— Тогда мы погибнем. Но если останемся здесь и будем ждать, пока он соберёт силы для решающего удара… мы погибнем тоже. Просто медленнее и гарантированно. Я выбираю риск.

Я встал, обходя стол. Решение было принято.

— Марк Ильич, Арсений — приступайте к отбору и подготовке ударной группировки. Брать только лучших. Мы формируем не массовую армию, а копьё для удара в сердце врага. Княгиня, продолжайте мобилизацию тыла и снабжения. Нам понадобится всё, что можно перебросить через портал: боеприпасы, медикаменты, полевые укрепления. И найдите мне главного по артефактным энергоносителям. Я поговорю с ним лично.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — хором ответили они. В их голосах уже не было сомнений.

Когда они вышли, я снова остался один в заполненном бумагами кабинете. За окном начинало смеркаться. Где-то там, за тысячи километров, в хаосе Расколотых земель, пульсировала чёрная рана, которую нужно было прижечь. Огнём и сталью.

Коронация подождёт. Сначала — война.

Приамурье

Недалеко от поместья Градовых

Воздух на поле после боя всегда особенный. Он густой, тяжёлый, пропитанный запахами, которые не спутаешь ни с чем: пороховая гарь, едкий аромат магии, металлический запах крови и чего-то ещё — тёмного и чуждого, что источали монстры.

Никита Добрынин стоял на пригорке, заложив руки за спину, и смотрел на эту картину.

Бригады санитаров выносили раненых с поля, где уже дымились костры для чудовищ. Отряды солдат методично добивали ещё дёргающиеся остатки тварей. Маги-ликвидаторы подходили к месту, где ещё зиял разлом. Теперь от него оставалось лишь мерцающее, болезненное на глаз пятно на реальности.

«Ещё один, — думал Никита, чувствуя уже привычную усталость. — И ещё. И ещё. Бесконечный конвейер».

Ответственность лежала на его плечах чугунной плитой. Временный командующий всеми силами Приамурского генерал-губернаторства. Звучало громко. На деле означало, что все нити — от снабжения порохом отдалённого блокпоста до стратегии отражения атак — сходились к нему.

Но он справлялся. День за днём, атака за атакой. Тяжёлая, кропотливая, грязная работа. Его приказы разлетались по всему Приамурью: усилить гарнизон там, перебросить резерв сюда, увеличить производство болтов для арбалетов, наладить поставки продовольствия для беженцев.

И это работало. Атаки монстров, ставшие после событий в столице ещё более частыми, отражались. Новые оборонительные линии вокруг городов и дворянских земель держались. Новобранцы превращались в солдат, пусть и не лучших, но уже умеющих держать строй и не бежать при виде монстров.

Немалую часть этого титанического труда держали на себе двое: граф Станислав Соболев и граф Пётр Яровой.

Соболев со своими кирасирами стал главной мобильной ударной силой. Когда разведка доносила о скоплении монстров, Соболев появлялся словно из-под земли, обрушивал на врага шквал стали и магии, и исчезал, прежде чем те успевали опомниться.

Яровой же взял на себя самое сложное — обучение и тактику. Опыт, полученный им в десятках сражений с монстрами, был бесценен. Он знал повадки каждой твари, их слабые места, как они действуют в стае. Его учения были жёсткими, почти жестокими, но они превращали толпу крестьян в бойцов, способных выстоять против нечеловеческого ужаса.

Пётр Алексеевич редко улыбался, его лицо было изрезано морщинами и шрамами, но когда он шёл по лагерю, солдаты вытягивались в струнку, глядя на него с безоговорочным доверием.

«Без них я бы утонул в этой трясине за неделю», — думал Никита, наблюдая, как один из эскадронов Соболева, слегка потрёпанный, возвращается на базу.

К нему подскакал гонец. Лицо парня сияло от возбуждения, которое не могла погасить даже усталость.

— Господин командующий! Вас срочно вызывают в усадьбу! Прискакал курьер из поместья генерал-губернатора!

— Что случилось? — насторожился Добрынин.

— Сказали, пришёл магический кристалл из Петербурга! Барон Градов… то есть, его императорское величество желают с вами говорить!

Никита замер на мгновение. Слова «его императорское величество» всё ещё резали слух.

Владимир. Его друг детства. Император всероссийский.

Мир окончательно сошёл с ума.

— Седлай коня, — коротко бросил он адъютанту. — И передай графам Соболеву и Яровому — быть на связи. Возможно, понадобятся.

Дорога до усадьбы заняла меньше часа.

Дом Градовых гудел, как улей. В кабинете, который служил Никите и спальней, и штабом, на столе уже лежал массивный ларец из тёмного дерева. Рядом стоял Моргун и разглядывал шкатулку, щуря единственный глаз.

— Разобрался, как работает? — спросил Добрынин.

— Да здесь всё просто. Кристалл уже активирован, связь стабильная, но долго она не продержится. Энергии хватит минут на десять, не больше. Потом заряжать придётся.

— Хорошо, — кивнул Никита.

Он подождал, пока Моргун не покинет комнату, затем подошёл к ларцу и открыл его.

Внутри, на бархатной подушке, лежал кристалл размером с кулак. Он был матово-синим, и внутри него плавали, переливаясь, золотистые искры. От него исходило лёгкое, едва уловимое гудение.

Никита был знаком с такими артефактами — кристаллами дальней связи, чрезвычайно дорогими и сложными в использовании. Их применяли только в критических случаях.

Он положил ладонь на холодную поверхность камня, как его учили. Магия, чужая и знакомая одновременно, мягко коснулась его сознания.

— Никита? — в голове прозвучал голос. Чёткий, твёрдый. Голос Владимира.

— Я здесь, Владимир, — ответил Добрынин. — Вернее… Ваше Величество.

На другом конце связи послышалось нечто вроде короткого, сухого вздоха.

— Оставь церемонии. Времени нет. Ты в курсе общей обстановки?

— Монстры атакуют всё чаще, но мелкими группами. Как будто проверяют нашу реакцию, растягивают силы. Мы держимся, но это изматывает.

— Это и есть их цель. Мортакс не хочет сокрушить нас прямо сейчас. Он хочет, чтобы мы устали и ослабли. Пока он копит силы для главного удара. А копит он их на Расколотых землях.

Никита почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на карту архипелага каждый день, представляя, что творится в этом аду.

— Что прикажешь делать?

— Мы атакуем первыми, — ответил Владимир. — Я поведу основные силы через портал прямо в эпицентр архипелага.

Мысль была настолько безумной, что Никита на секунду потерял дар речи.

— Портал? На такое расстояние? Владимир, это…

— Единственный шанс, — голос звучал неоспоримо. — Прорвёмся. Но нам нужен второй удар. Отвлекающий, но мощный. Чтобы сковать силы врага по периметру, не дать ему сконцентрироваться на главном направлении.

— Морской десант, — произнёс Никита вслух. — Атаковать острова с моря.

— Именно, — подтвердил Владимир. — Твоя задача — подготовить ударную группировку. Все боеспособные части, которые можешь снять с обороны без критического ослабления рубежей. Скоро во Владивосток придёт эскадра. Боевые корабли, десантные, всё, что смогли собрать на Балтике и Чёрном море. Они везут технику, артиллерию, артефакты. Ты возглавишь высадку.

Ответственность, и без того гигантская, вдруг выросла до титанических масштабов. Командовать не обороной региона, а морской десантной операцией на Расколотые земли…

Но в голосе Владимира не было просьбы. Это был приказ императора.

— Так точно, — кивнул Никита. — Мы готовы. Вернее, будем готовы. Когда ждать эскадру?

— Через две-три недели. Не больше. Готовь плацдармы для выгрузки, запасы топлива и кристаллов, ремонтные бригады. И, Никита… Береги людей. Нам ещё предстоит отстраивать эту страну после всего. Но без этой битвы строить будет нечего.

— Понимаю.

— Удачи, друг.

Связь оборвалась. Золотистые искры внутри кристалла погасли, и он стал просто красивым, мёртвым камнем. Никита убрал руку, чувствуя лёгкую головную боль от напряжения.

Он стоял, глядя на карту. Теперь она выглядела иначе. Это была уже не карта обороны, а карта наступления. Безумного, почти самоубийственного. Но единственно возможного.

Он позвал адъютанта.

— Собрать военный совет. Немедленно. Графов Соболева и Ярового, командиров всех гарнизонов, начальника тыла. И передать в порт — готовить все причалы к приёму крупной эскадры из европейской России.

Адъютант, поражённый стальным тоном командующего, вытянулся и выбежал.

Никита подошёл к окну. Начинало темнеть. Где-то далеко на западе, в безумии Расколотых земель, ждал их главный враг. А его друг, теперь император, готовился ударить его в самое сердце.

«Во дела, Владимир, — снова подумал он, и на губах его дрогнула тень улыбки. — До чего мы с тобой докатились. До императоров и концов света».

Никита развернулся и твёрдо направился к столу, к груде карт и документов.

Работа только начиналась.

г. Владивосток

Кабинет Альберта Игнатьева в здании Дворянского ведомства превратился в склеп. Шторы были плотно задёрнуты, лишь одна лампа под зелёным абажуром отбрасывала призрачный свет на стол.

Островский мёртв. Эти слова, пришедшие сначала по зашифрованной телеграмме, а потом растиражированные всеми газетами, не укладывались в голове.

Великий князь, столп империи, неприкасаемый паук в центре столичной паутины… уничтожен. Растерзан какими-то тварями прямо в зале заседаний. И виной всему — этот выскочка Градов. Нет, уже не просто Градов. Император Владимир Первый.

Игнатьев истерично хохотнул. Его щит, его покровитель, его главный козырь — обратился в пепел. А он остался один среди врагов. С торчащим из спины ножом компромата, с армией, которая теперь слушалась только Добрынина, с бюджетом, который утекал сквозь пальцы на «оборону», и с ненавистью всего Приамурья.

Сдаться? Приползти к этому новоиспечённому императору, вымаливая пощаду? Стать тем, кем он уже почти стал — жалкой марионеткой, которую терпят до поры до времени?

«Нет. Никогда».

Унижение, которое он пережил после мятежа, было ничем по сравнению с тем, что его ждало в случае капитуляции. Его бы судили. Лишили всего. Возможно, казнили.

Альберт не мог этого допустить. Он не для того шёл по головам, не для того лизал сапоги Островскому, чтобы закончить свою жизнь в каземате или на виселице для изменников.

Ему нужна была месть. Он хотел видеть, как горит всё, что они построили. Как империя этого выскочки рушится в кровавом хаосе. Если уж ему суждено пасть, он утянет за собой в преисподнюю всех: и Градовых, и Яровых, и Соболевых, и весь этот проклятый Владивосток, который так и не признал его своим хозяином.

Но как? У него остались лишь жалкие крохи власти в виде должности, кучка запуганных слуг да подпольные связи. Обычными средствами он ничего не мог сделать.

Тогда мысли Игнатьева рванулись в самое тёмное, самое отчаянное русло.

Если враг моего врага — мой друг… то кто враг этого нового императора? Кто уже доказал, что может бить его, сеять хаос и смерть?

Мортакс.

Существо, о котором он слышал лишь обрывки донесений. Какой-то древний дух, командир монстров, сила, сжигающая города. Градов объявил ему войну. Значит, Мортакс — его естественный союзник.

Идея была бредовой, самоубийственной. Но в разуме Игнатьева она засверкала, как единственная спичка в кромешной тьме.

Связаться с ним. Предложить сделку. Стать его глазами и руками в мире людей. В обмен на защиту, на силу и возмездие.

Но как связаться с древним злом, обитающим в аномальном архипелаге?

Альберт резко позвонил в колокольчик. В кабинет, крадучись, вошёл его личный слуга.

— Слушай сюда, — прошипел Игнатьев, хватая его за рукав. — Нужен маг. Настоящий. Тёмный. Тот, кто владеет элементом Призыва. Понимаешь?

Слуга побледнел, и его глаза забегали.

— Господин… такие… их вылавливают и казнят…

— Я знаю, что их казнят! — Игнатьев тряхнул его. — Но они есть! Среди контрабандистов или в тех проклятых сектах, что молятся монстрам! Найди! Деньги не важны. Угрозы, шантаж — всё что угодно. Приведи его ко мне.

— А… а зачем он вам, господин?

— Это не твоё дело! — Альберт оттолкнул слугу. — Иди! И чтоб никто не знал! Если проговоришься — тебя ждёт не виселица, а нечто похуже. Я обещаю.

Слуга выбежал из кабинета. Игнатьев остался один.

План был сумасшедшим. Но у него не было другого.

А пока… пока он не мог сидеть сложа руки. Он должен как-то показать свою лояльность будущему хозяину.

Мысль созрела мгновенно, отточенная годами подлой интриги. Склад боеприпасов на восточной окраине Владивостока. Игнатьев, как директор ведомства, имел доступ к графикам охраны и схеме размещения.

Небольшая диверсия… нет, не диверсия. «Трагическая случайность». Удар по снабжению армии Добрынина накануне большого наступления, слухи о котором уже бродили по городу.

Идеальный способ помочь новому владыке и послать сигнал в бездну: «Смотри, я тоже разрушаю то, что они строят».

Альберт сел за стол, дрожащими руками набросал на клочке бумаги план: время, когда смена охраны наиболее уязвима, путь через заброшенные туннели, ведущие почти к самому складу, место, куда можно подложить зажигательную смесь… Он не был подрывником, но принципы диверсии знал.

А исполнителей… исполнителей найдёт Муратов.

Игнатьев ухмыльнулся в полумраке кабинета. Он чувствовал, как страх отступает, сменяясь лихорадочным возбуждением.

Альберт ещё не проиграл. Пока он дышит, то будет бороться. И если ему суждено быть демоном в этой истории, то он станет самым подлым, самым коварным демоном из всех.

Он спрятал набросок плана в потайной карман. Теперь нужно было ждать, пока слуга найдёт тёмного мага. И ждать удобного момента для «несчастного случая» на складе.

А потом… потом он посмотрит, ответит ли бездна на его призыв. И каков будет ответ.

Глава 18 Ответ

Коридоры Зимнего дворца после событий переворота и битвы с тварями напоминали скорее проходы в большой казарме. Золочёная лепнина соседствовала с прибитыми к стенам схемами эвакуации и расписаниями дежурств. Я шёл в сторону бывшего бального зала, который теперь был превращён в оперативный штаб. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, пустом в это раннее утро.

Навстречу мне, вынырнув из бокового прохода, чётким, военным шагом двигалась прямая, как штык, фигура в чёрном мундире. Капитан Роттер. Его лицо, изуродованное шрамом и вечно небритое, казалось высеченным из гранита.

Никаких эмоций. Никогда. Удивительный человек.

Он остановился передо мной, щёлкнул каблуками и отдал честь.

— Ваше Величество.

— Докладывайте, капитан.

— Чёрный полк готов к отправке. Полная боевая готовность. Бойцы рвутся в бой. Говорят, сидеть в столице, когда там, — он кивнул куда-то в сторону, — творятся такие дела, не по-человечески.

Я кивнул. Чёрный полк — одно из лучших моих подразделений, прошедшее через ад. Их чёрные мундиры без знаков различия стали легендой и символом безжалостной эффективности.

— Хорошо. Но одного вашего полка мало, Константин. Другие силы собираются?

— Так точно. Сводный ударный батальон из Преображенского полка — отобраны только добровольцы. Два эскадрона всадников майора Лескова. Отряд боевых магов. И… — он слегка сморщился, — добровольческий корпус из столичного ополчения. Гражданские. Говорят, раз их государь сам ведёт войско на Расколотые земли, им дома сидеть негоже.

Неплохо. Даже гражданские, если их неплохо подготовить, смогут нам помочь. Станут, например, отрядами прикрытия.

— Передайте всем командирам: пусть готовятся. Граф Яровой прислал из Приамурья сводные данные по всем новым типам монстров, которые были замечены в последних атаках. Их повадки, уязвимости, тактика действий. Эта информация должна быть изучена каждым солдатом и офицером. Найдите за городом подходящую местность и проведите учения.

— Так точно. Будет сделано. Учения начнутся завтра на рассвете.

— Отлично. Держите меня в курсе.

Роттер снова отдал честь и зашагал прочь. Его чёрный мундир быстро растворился в полумраке коридора.

Я двинулся дальше, и скоро оказался в бывшей императорской библиотеке.

Зал был огромен. В центре, под светом мощных кристальных ламп, стояло около двух десятков человек. Мужчины и женщины разного возраста. Маги. Исследователи аномалий, заклинатели с опытом работы на разломах, теоретики пространственных искажений из академии, даже пара опальных тёмных магов, которых амнистировали специально для этой задачи.

Когда я вошёл, все разговоры смолкли. Они выстроились и поклонились.

Я не стал тратить время на церемонии.

— Благодарю, что пришли, — начал я, подходя к большому столу, на котором была разложена сложная диаграмма, изображающая слои реальности и возможные векторы пространственного напряжения. — Вы все знаете, зачем мы здесь. По крайней мере, в общих чертах. Мне нужен портал. Большой. Стабильный. Достаточный для переброски ударной группировки. И вести он будет сюда.

Я ткнул пальцем в условное обозначение на схеме, соответствующее Расколотым землям. По залу пронёсся гул.

— Это невозможно, — вырвалось у пожилого мага в очках с толстыми линзами. Профессор Аркадьев, ведущий теоретик по телепортации. — Ваше Величество, с должным уважением… энергетические затраты будут просто астрономическими! Удержать такой портал, тем более учитывая магические искажения на Расколотых землях…

— Я не прошу удержать его навечно, — перебил я. — Мне нужно пробить коридор на короткое время. Достаточное, чтобы пройти войскам.

— Чтобы пробить пространство на такое расстояние, нужна не просто энергия. Нужна идеальная форма заклинания, которая не развалится под давлением хаоса. Такой методики нет.

— Тогда мы её создадим, — спокойно сказал я. — Сейчас. Все вместе.

Маги переглянулись. Скепсис в их глазах сменился настороженным интересом. Я подошёл к чистой грифельной доске, которую принесли сюда специально.

— Все вы, — я обвёл взглядом собравшихся, — знаете кусочки пазла. Теорию, практику, неудачи, редкие успехи. Я предлагаю сложить их.

Я начал рисовать на доске. Схемы потоков энергии, волновые уравнения, точки синхронизации. Я не был великим магом-теоретиком. Но у меня было то, чего не было у них: многолетний опыт и такие знания магических техник, каких не было на земле.

— Смотрите, — говорил я, а моя рука выводила линии. — Вы пытаетесь построить жёсткий, неподвижный мост из энергии. А что, если мы создадим не мост, а… русло? Временное, направленное течение. Мы не будем противостоять хаосу. Мы используем его энергию, направим её, как воду направляют в турбину. Мы создадим здесь, — я поставил точку на схеме, обозначающую Петербург, — резонансную волну, которая, усиливаясь по цепочке магических «отражателей», которые выстроите вы, достигнет цели и создаст нужный проход.

В зале воцарилась тишина. Они смотрели на схему, и я видел, как в их глазах загораются искры понимания. Профессор Аркадьев снял очки и протёр их, бормоча что-то себе под нос о «нелинейной динамике».

— Это… это чудовищно рискованно, — сказала он, наконец. — Один сбой в синхронизации цепочки — и энергия развернётся вспять, сожжёт всех нас.

— Знаю, — согласился я. — Поэтому синхронизация должна быть идеальной.

Я отложил мел. Теперь нужно было не объяснять, а показывать.

— Встаньте в круг. Возьмитесь за руки для устойчивой связи.

Нерешительно, но они послушались и образовали неровное кольцо. Я встал в центр.

— Закройте глаза. Слушайте. Чувствуйте.

Я сам закрыл глаза. Вокруг меня было не двадцать человек, а двадцать разных источников магической силы. Я сосредоточился на своём собственном источнике — на холодной, глубокой, неумолимой силе, что текла в моих жилах.

Я начал с простого выдоха, в который вложил эту идею пути, пробивающего тьму. И выпустил тонкую струйку своей энергии.

Она коснулась первого мага в кругу. Он вздрогнул. Его собственная магия откликнулась, усилила импульс, придала ему чёткость и передала дальше.

Цепочка ожила. Я чувствовал, как моя изначальная идея, обрастая силой и сложностью двадцати разных сознаний, двигается по кругу. Каждый маг добавлял что-то своё, но не ломал общий ритм, а встраивался в него, как инструмент в оркестр.

И тогда, в центре круга начало происходить нечто.

Сначала это было лишь мерцание, как от жаркого воздуха над раскалённой плитой. Потом мерцание сгустилось, закрутилось, образовав вихрь. Вихрь вытянулся, превратившись в вертикальную, дрожащую полосу света.

Портал. Небольшой, нестабильный, пульсирующий. Из его зыбкого центра было видно не противоположную стену библиотеки, а что-то другое — мелькающие, искажённые тени, вспышки непонятного света, обломки неведомых пейзажей.

Кто-то из магов ахнул. Кто-то застонал от напряжения. Цепочка дрогнула, и портал тут же исчез с тихим хлопком, выбросив сноп искр. Несколько человек отшатнулись, ослеплённые.

В зале воцарилась тишина, полная потрясения. Все смотрели на то место, где только что висел портал. Потом все взгляды медленно перешли на меня.

Профессор Аркадьев первым нарушил молчание. Его голос дрожал от невероятного, лихорадочного возбуждения.

— Это… это было… Это сработало! Ваш принцип верен! Энергозатраты на поддержание были колоссальны, но не запредельны! Нам нужны расчёты… точные расчёты, артефактные усилители на каждой узловой точке…

— И тренировки, — добавила женщина-маг, вытирая пот со лба. — Много тренировок. Чтобы синхронизация была не просто идеальной, а абсолютной. Один сбой — и нас всех разорвёт.

Я смотрел на их оживлённые лица. Скепсис исчез. Его сменила азартная, почти безумная решимость.

Это было всё, что мне нужно. Они поверили. Они увидели путь. Теперь оставалось лишь пройти по нему.

Несколько дней спустя

Я вошёл в приёмную залу, где меня уже ждали послы европейских государств. Угроза Мортакса, разбросанная по всему миру сыпь атак, заставила их наконец-то сбросить маску политкорректного безразличия.

Граф фон Райхенбах, посол Германской империи, человек с жёстким лицом и безупречно подстриженными усами, говорил отрывисто, без лишних слов:

— Его Величество Вильгельм Второй признаёт необходимость совместных действий перед лицом… необычной угрозы. Две дивизии, усиленные магическими корпусами, готовы к отправке в Прибалтику для защиты наших общих границ и, при необходимости, для операций поддержки.

Маркиз де Монтескью, француз, был более витиеват, но суть осталась та же:

— Республика, следуя духу союзнического долга и осознавая общность цивилизованного мира, готова предоставить экспедиционный корпус. Наши войска имеют опыт колониальных кампаний против… экзотической фауны. Они могут быть полезны.

Они не предлагали дружбу. Это был холодный расчёт: лучше бить чудовищ на дальних подступах. Но я был готов принять помощь на любых условиях.

— Благодарю ваши правительства за решимость, — сказал я. — Учтите, что время работает против нас. Каждый день даёт врагу возможность усилиться. Поэтому я прошу не просто войск. Я прошу прислать ко мне, в Петербург, ваших лучших магов. Специалистов по пространственным манипуляциям и работе с аномалиями.

Оба посла насторожились.

— С какой целью, Ваше Величество? — спросил фон Райхенбах.

— Цель — создать инструмент, который положит конец этой войне раз и навсегда, — ответил я. — Мы разрабатываем метод открытия стратегического портала прямо в логово врага — в так называемые Расколотые земли. Чтобы нанести удар в самое сердце угрозы, а не отбиваться на периферии. Ваши маги, объединившись с нашими, смогут не только помочь в этом, но и перенять технологию. Чтобы ваши войска тоже приняли участие в уничтожении врага.

Монтескью обменялся быстрым взглядом с фон Райхенбахом. В их глазах мелькало сомнение. Идея удара в самое логово была дерзкой, почти безумной. Но она же была единственно логичной.

И возможность получить доступ к подобным технологиям… для их правительств это было кушем, ради которого стоило рискнуть парой десятков магов.

— Мы передадим ваше предложение, — осторожно сказал маркиз. — Уверен, ответ будет положительным. Магия не должна знать границ, особенно перед лицом такого… вызова.

— Особенно если эта магия нацелена на уничтожение общего врага, — сухо добавил фон Райхенбах. — Я запрошу разрешение на отправку нашей группы из Берлинского магического института.

Я кивнул. Переговоры были окончены. Мы обменялись ещё несколькими формальными фразами, и послы удалились.

Шаг вперёд был сделан. Если европейцы пришлют своих специалистов, шансы на успех операции возрастали. Но это было «если» и «когда».

Я вернулся в свой кабинет. На столе уже лежала свежая пачка донесений. Я машинально начал их просматривать: отчёты о учениях Роттера, сводка от Туманова о ходе подготовки магов, запрос от комитета снабжения…

И тут за дверью раздались быстрые шаги, а следом — стук в дверь.

Плохие новости, как пить дать.

— Войдите, — приказал я.

— Ваше Величество! — гонец ввалился внутрь. — Только что донесли. Владивосток атакован крупной ордой. Говорят, разломы открылись прямо в городе, хотя это же технологический город…

— Мортакс на такое способен, — отрезал я. — Подробности?

— Докладывают о монстрах, не виданных ранее. Город окружён, бои идут на подступах и на улицах. Владивосток просит помощи, — ответил гонец.

Мортакс решил атаковать. Почему? Впрочем, предположения у меня есть. Он мог каким-то образом узнать о готовящейся атаке в его логово и пытался выбить опору из-под наших ног.

Я резко повернулся к стене, где висела большая карта. Мой взгляд устремился к точке на самом краю империи. Всё, что было западнее, все наши планы, союзы, порталы — всё это теряло смысл, если падёт Владивосток. Приамурье стало бы незащищённой раной, через которую хлынет бы зараза.

Но я не мог помочь им немедленно. Резервы здесь, в Петербурге, готовились для удара в самое сердце Мортакса. Да и пока они достигнут Приамурья…

— Передать капитану Роттеру и полковнику Туманову — подготовку ускорить. У нас нет больше недель. У нас, возможно, нет и дней, — велел я.

— Хорошо, Ваше Величество… А как же Владивосток?

— Они справятся сами. Я в этом уверен.

Расколотые земли

Мир горел. Не в одном месте, а в сотнях, тысячах точек одновременно. Его посланцы, его орудия безумия выползли из Расколотых земель и принялись за работу. Мортакс чувствовал каждый акт насилия, каждую вспышку страха, каждую каплю пролитой крови как чистую энергию, питающую великий Разлом.

Картина, разворачивающаяся перед его внутренним взором, была прекрасна в своей жестокости. Где-то в глубине Сибири стая когтистых тварей вырезала целый поселок лесорубов, и их ужас долетел до него. На другом конце света, в джунглях, неведомые ему люди гибли от ядовитых спор, выпущенных его порождениями.

Страх повсюду. Всепроникающий, разъедающий страх, который делал смертных слабыми, глупыми, предсказуемыми.

Да, они пытались сопротивляться. Их солдаты строили укрепления, их маги закрывали разломы. Но это было как пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Каждый залатанный разлом стоил им сил, каждый отбитый набег — жизней.

Они уставали. Они начинали сомневаться. Их единство, эта хрупкая иллюзия, которую они называли «империей», трещала по швам.

Особую радость доставил Мортаксу эпизод на востоке. Он заранее почувствовал приближение армады кораблей под красно-жёлтыми флагами. Они шли через бурное море, нагруженные пушками и солдатами, решившие атаковать его владения.

Он не стал посылать им навстречу орду. Он просто… ослабил реальность вдоль их курса. Там, где шторм был естественным явлением, он превратился в кошмар. Волны поднимались выше мачт, а из воды вырывались чудовища, чьи щупальца разрывали корпусы кораблей, как бумагу. С неба, из внезапно налетевшего тумана, пикировали летучие твари.

Бой оказался коротким. Люди дрались отчаянно, их пушки гремели без конца. Они потопили немало слуг Мортакса. Но море и небо были его союзниками. Корабли, один за другим, исчезали в бурной воде или разламывались пополам в объятиях гигантских щупалец.

Флот перестал существовать. Ещё одна попытка смертных проявить инициативу потерпела крах. Цена была высокой — много морских и летучих монстров полегло, их энергия рассеялась в хаосе.

Но это лишь расходные материалы. Их можно вырастить снова. А уверенность людей, их вера в свою силу — вот что было подорвано невосполнимо.

И всё это время в самом центре архипелага пульсировал великий Разлом. Он стал чем-то вроде чёрного солнца, висящего в полуметре от земли. Из его глубины непрерывно сочилась Пустота — тихий, всепоглощающий вакуум небытия. Земля в радиусе нескольких миль стала гладкой, холодной и мёртвой. Камни рассыпались в чёрный песок. Воздух стоял неподвижным и безвкусным.

Это место становилось идеальным плацдармом для финального акта. Здесь, в этой зоне не-существования, истинная форма Мортакса могла проявиться во всей мощи.

Он стоял на границе этой чёрной зоны, глядя на своё творение. Ещё немного — и Разлом откроется окончательно, выпустив сам принцип уничтожения, который поглотит этот мир.

Именно в этот момент абсолютной уверенности Мортакса словно пронзило ледяной иглой.

Ощущение пришло откуда-то с севера. Всего на несколько мгновений, пространство там дрогнуло, и в ткани реальности открылось… что-то. Аккуратное, сфокусированное, созданное.

Портал.

Он был крошечным, нестабильным, и сразу же захлопнулся. Но его эхо долетело до Мортакса. И в этом эхе он узнал знакомый, ненавистный почерк. Холодную энергию, подчинённую железной воле.

Этернис.

Имя, которое он ненавидел. Осколок прошлого, досадная помеха, которая уже однажды помешала ему. И теперь этот осколок воплотился в смертном по имени Владимир Градов.

Он пытался создать инструмент, чтобы добраться сюда.

Гнев потряс сущность Мортакса. Какая дерзость! Этернис считает, что может прийти сюда?

Нужно показать ему, что это невозможно. Нужно сломить его. И для этого…

О да.

Родина. Гнездо. Место, где оставались те, кого он, по глупости смертных, считал «родными» и «близкими». Поместье Градовых в Приамурье. Тот самый Очаг, который теперь, наверное, стал символом надежды для всех этих людей.

Уничтожить его. Стереть с лица земли. Вырезать всех, кто там есть. Пусть Этернис страдает. Пусть ярость и горе ослепят его, заставят бросить все свои хитрые планы и ринуться на выручку. И тогда… тогда он попадёт в ловушку.

Но даже этот мощнейший удар станет лишь частью плана. Отвлекающим манёвром. Основной удар будет нанесён в другом месте…

Мортакс отвернулся от чёрного солнца Разлома. Его глаза, лишённые зрачков, устремились на запад. Он протянул руку, и его воля пронзила пространство.

Это будет не просто нашествие. Это будет буря. Сокрушительная, предназначенная лишь для одной цели — стереть род Градовых с лица земли.

Глава 19 Переломный момент

г. Владивосток

Владивосток горел сразу с нескольких концов, и этот пожар был живым, яростным и многоголосым. Гул боя стоял над городом, как буря, в которой уже нельзя было различить отдельные выстрелы, взрывы или крики — только непрерывный, рокочущий грохот.

Никита Добрынин, стоя на крыше штабного здания в порту, чувствовал этот гул через ноги, через воздух, через самую кость. Его город, его ответственность, разрывали на части.

Северо-западная окраина была адом в чистом виде. Именно здесь кирасиры Станислава Соболева приняли на себя первый, самый мощный удар. Это была встреча двух бурлящих потоков.

Кирасиры в тяжёлых, магически усиленных доспехах, ударили монстров. Их кони, тоже закованные и обученные не пугаться тварей, неслись по пылающим предместьям, оставляя за собой кровавый след.

Против них шла волна бронированных тварей, каких не видели раньше: массивные, шестиногие существа, чьи спины были покрыты костяными пластинами, как у древних ящеров. Они двигались неспешно, неотвратимо, ломая заборы и круша дома. За ними, цепляясь за их броню, неслись юркие чудовища с костяными лезвиями вместо рук, которых прозвали «клинки».

Встреча оказалась сокрушительной. Кирасиры не пытались пробить броню в лоб. Они проносились мимо, и их магические сабли, оставляющие в воздухе светящийся шлейф, били по суставам, по глазам монстров, подрезали жилистые ноги. Доспехи всадников звенели под ударами костяных лезвий, но выдерживали. Падали кони, падали люди, но разорванный строй тут же смыкался, и стальной поток заходил на новый круг, вырезая ещё один кусок из живой стены чудовищ.

Это был танец смерти, красивый и ужасный, где цена каждого па была жизнью.

На другом участке, ближе к железнодорожным путям, гремела технорота. Грохот пушек и треск пулемётов, и несколько чудовищных, наскоро сваренных «бронетракторов», изрыгающих из амбразур свинцовый град.

Они вели позиционный бой, отступая от одного заранее подготовленного рубежа к другому, выжигая и расстреливая всё, что пыталось прорваться к городу. Воздух там был густым от едкого дыма и запаха горелой плоти, а земля покрыта воронками и усеяна металлоломом.

Магия и техника уже не просто подавляли друг друга в этом хаосе. Технополе города было уничтожено вторжением Мортакса и происходило невесть что. В любой момент могло не сработать заклинание или пушка дать осечку. Никаких правил, никакой определённости.

Со стороны восточной бухты пробивались силы, ведомые графом Яровым и подоспевшими отрядами Карцевой. Там бой шёл уже в каменных дебрях складов и портовых кварталов. Узкие улицы стали ловушками и для людей, и для монстров. Бойцы Ярового, многие из которых были местными охотниками и следопытами, действовали небольшими группами: заманивали в засады, забрасывали с крыш гранатами и взрывными артефактами, дрались врукопашную в тесных проходах.

Графиня Карцева привела с собой личный, прекрасно вооружённый отряд. Её магически усиленные телохранители бились с холодной, почти эстетичной жестокостью, используя артефакты.

А на воде творилось нечто неописуемое. Залив кипел. Из воды всплывали и выползали на берег уродливые амфибии. Над водой носились стаи летающих тварей, атакуя с воздуха малочисленные канонерские лодки и береговые батареи. Бой шёл на островах — Русском, Попова — где небольшие гарнизоны отчаянно отбивались, отрезанные от большого берега.

Никита получал донесения одно тревожнее другого. Казалось, весь ад вырвался на свободу именно здесь, у восточных ворот империи. Его распоряжения летели во все стороны: перебросить резерв туда, заткнуть брешь здесь, запросить поддержку там.

И медленно, ценой чудовищных потерь и невероятного напряжения всех сил, ситуация начала меняться. Соболеву удалось остановить и отбросить бронированных гигантов на окраинах, превратив их в дымящиеся груды мяса и хитина. Технорота, получив подкрепление, перешла в локальную контратаку. Яровой и Карцева, объединившись, очистили от тварей ключевой портовый район и установили связь с силами Соболева.

Прорыв. Кровавый, изматывающий, но прорыв. Войска Градовых смогли, наконец, протиснуться на городские улицы, усиливая давление.

К вечеру третьего дня неистовых боёв орда внутри городской черты была рассечена на несколько изолированных очагов, которые методично давили. Разломы, через которые к врагам шло подкрепление, были один за другим найдены и закрыты.

К ночи наступила непривычная, зыбкая тишина. Не полная — где-то ещё слышалась редкая перестрелка, взрывы, крики — но основное бушевание стихло. Город был изранен, дымился, но держался. Его защитники, измотанные до предела, отходили на заранее подготовленные позиции для короткого отдыха.

Никита, спустившись с крыши, сам обходил госпитали, видел бесконечные ряды коек с ранеными и пытался верить, что худшее позади. Что они выстояли. Что теперь можно будет перегруппироваться и начать планировать ту самую десантную операцию.

Это оказалась иллюзия. И она развеялась с наступлением безлунной ночи.

Сначала разведка на самых дальних подступах перестала отвечать. Потом часовые на холмах вокруг города начали докладывать о странном, мерцающем свечении в лесу. Холодное, багрово-фиолетовое сияние, похожее на те, что исходили от разломов, но… ярче. Намного ярче.

А потом они открылись. Не в одном, не в двух местах. По всему периметру, на расстоянии двух-трёх километров от городских укреплений, воздух взорвался тихими, чудовищными разрывами.

Гигантские, пульсирующие разломы — десятки, если не сотни. Они не просто светились — они грохотали, издавая низкочастотный вой, от которого дрожала земля и звенело в ушах.

И из них хлынула орда. Ещё более многочисленная, ещё более разношёрстная, движимая единой волей.

Они шли молча, раздавались только лязг когтей, шуршание чешуи и тяжёлое дыхание тысяч глоток. Монстры заполонили всё: холмы, леса, побережье.

Они смыкали кольцо. Плотное, неумолимое кольцо из клыков, когтей и хитина.

Сигнальные ракеты и лучи сторожевых артефактов, взметнувшиеся с городских окраин, осветили жуткую картину: море тварей, подступающее к городу со всех сторон, без единого разрыва. Они не спешили атаковать. Они просто занимали позиции, сжимая тиски.

Владивосток, со всеми его защитниками, со всеми надеждами и планами, оказался в осаде.

Не просто в осаде. В ловушке.

Добрынин смотрел с крепостного вала на это надвигающееся море тьмы. В его ушах стоял гул разломов. Он понимал, что бои прошедших дней, вся эта яростная, кровавая схватка, была лишь разведкой боем.

Теперь начиналось генеральное сражение. И сил, чтобы прорвать это кольцо, у него, похоже, не было.

Поместье рода Градовых

В то же время

Воздух под куполом Очага звенел на высокой, едва слышной ноте, и с каждым ударом по внешнему барьеру этот звон становился пронзительнее, болезненнее. Татьяна стояла в центре главного зала, в самом сердце поместья Градовых, и чувствовала эту боль так, будто били по ней самой.

Вокруг, за толстыми стенами из векового дуба и камня, творилось что-то невообразимое. Со всех сторон, из леса, с полей, с неба, на барьер обрушивалась ярость. Монстры бились о сияющий купол с тупым упорством, сгорая сотнями, но их было так много, что их пепел уже лежал чёрным снегом за границей купола.

Среди этой физической ярости проскальзывали удары иного рода — копья чёрной энергии, яркие радужные взрывы, кислотные потоки, которые заставляли купол мерцать и трещать.

Оставшиеся дружинники стояли на своих постах. Их лица были бледны, руки дрожали, но они держались. Стреляли из арбалетов, когда тварь подбиралась слишком близко, били из лучемётов. Но их действия казались жалкими, беспомощными перед лицом бесконечной орды.

Татьяна знала, что это не так. Каждый их выстрел, каждое проявление воли был каплей, подпитывавшей Очаг. Но этих капель могло не хватить.

Она чувствовала Очаг. Не как прежде. Теперь он был как зверь, загнанный в угол. Его сознание сжалось, ушло внутрь себя, сосредоточив все силы на одном: удержать барьер.

Очаг не отвечал на её мысленные вопросы. Не пытался контратаковать, хотя раньше его гнев мог обрушить на врагов град ледяных осколков. Теперь он просто держался. Из последних сил. И эти силы таяли с каждым ударом.

Татьяна подошла к окну. Сквозь мерцающую стену купола она видела поле боя. Вернее, то, что от него осталось.

Лес вокруг был поломан, выжжен. На поле, усеянном трупами атакующих, копошилась новая волна. Существа, которых она не видела никогда: покрытые шипами шары, катящиеся к барьеру; высокие, тощие тени, плюющиеся чем-то липким и тёмным; летающие создания, похожие на гигантских ос, которые с разгону бились о купол, оставляя на нём трещины.

И разломы. Их было несколько. Не такие огромные, как описывали в донесениях с фронтов, но ужасающие в своей близости. Они висели в воздухе в полукилометре от поместья: багрово-чёрные, пульсирующие язвы.

Из них не только валили твари, но и извергались всплески хаотичной, дикой магии. Эти удары были особенно опасны. Каждый из них заставлял купол изгибаться.

Один из дружинников подбежал к ней, его лицо было в копоти, на рукаве — кровавая повязка.

— Госпожа… Татьяна Александровна, — он с трудом перевёл дух. — Южная стена… купол там еле держится. Долго не протянет. Может, отступить через тайный ход? Его Величество оставил инструкцию, как пройти через вихревик.

Татьяна покачала головой, не отрывая взгляда от приближающейся тьмы.

— И куда нам отступать? Монстры повсюду. И я не собираюсь бросать родной дом. Очаг пока что держится. И мы должны держаться с ним.

Но в её сердце, рядом с растущей в утробе новой жизнью, сжимался холодный узел страха. Она видела, как трещины на куполе множатся. Чувствовала, как свет Очага становится тусклым. Он умирал. Медленно. Мужественно. Но умирал.

Именно в этот момент, когда отчаяние готово было затопить её с головой, случилось нечто невозможное.

В тылу у наступающей орды засветился воздух. Словно невидимая рука сжала пространство, и оно, сопротивляясь, вспыхнуло ровным, холодным, сине-белым светом. Раздался мощный, нарастающий гул, как будто раскручивалась гигантская турбина.

Появился портал. Не похожий на разломы, более стабильный.

Первыми показались чёрные знамёна. Затем — люди в таких же чёрных мундирах. Они двигались молниеносно, занимая позиции.

И во главе их двигалась фигура, которую Татьяна узнала бы даже в кромешной тьме. Высокий, сухощавый, с лицом, будто вытесанным из гранита. Капитан Роттер. Его кривая сабля была ещё в ножнах, но один его вид был оружием мощнее любого клинка.

Чёрный полк! Он здесь!

Орда, увлечённая атакой на Очаг, заметила угрозу не сразу. Но когда заметила — стало поздно.

Роттер поднял руку и резко опустил.

Воздух наполнился новым звуком — сухим, отрывистым треском. Сгустки магической энергии, ударили по монстрам с тыла. Каждый сгусток находил свою цель.

Вслед за залпами из портала вышли другие фигуры — в длинных плащах, с посохами и жезлами. Маги. Они, сомкнувшись в круг, начали единый, сложный ритуал. Воздух вокруг них загустел, засверкал рунами, и на орду обрушился ураган из нескольких объединённых магических элементов.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Твари в панике закрутились, не понимая, откуда исходит новая, страшная угроза.

И в этот момент Очаг проснулся.

Татьяна почувствовала это как мощный, радостный толчок в самой своей сути. Гнев Очага был оказался беспощаден.

Барьер вокруг поместья преобразился. Из оборонительного купола он стал источником силы. Из него во все стороны ударили ледяные снаряды. Лёд сковывал, рвал, взрывал изнутри. Одновременно по всему поместью дружинники, а с ними и сама Татьяна, почувствовали прилив невероятных сил. Очаг делился с ними своей волей к жизни, своей яростью.

Старый дружинник, стоявший рядом, вдруг выпрямился, и его глаза загорелись диким огнём.

— Ну что, ребята⁈ — закричал он хрипло. — Государь нас не бросил! Подмога пришла! В атаку, за род Градовых!

Чёрный полк и дружина Градовых встретились в центре поля, сокрушая остатки орды.

Победа была уже не просто близка. Она была неизбежна. Портал за спиной Чёрного полка продолжал гудеть, из него выходили всё новые отряды, занимая периметр, добивая уцелевших, помогая магам закрывать багровые разломы, которые начинали скукоживаться и гаснуть.

Татьяна стояла на пороге родного дома, её руки инстинктивно обнимали живот. Она смотрела, как очищается их земля, как гибнет тьма под совместными ударами столичной стали и ярости родного Очага.

И впервые за много часов, дней, а может, и недель, она позволила себе глубоко, свободно вздохнуть.

г. Владивосток

Никита Добрынин сражался в гуще битвы — на баррикаде из перевёрнутых вагонов и мешков с песком, перекрывавшей въезд на Китайскую улицу. Отсюда открывался вид на горящий порт и на волны тварей, которые, казалось, никогда не кончатся.

Три дня. Три дня плотной осады. Кольцо вокруг города сжималось. Запасы магических болтов и кристаллов для лучемётов таяли на глазах. Патронов для огнестрельного оружия оставалось в обрез, их берегли для самых отчаянных моментов. Люди сражались, будто во сне. Они уже не кричали, не ругались. Они просто били, стреляли, кололи — механически, пока хватало сил, а потом падали замертво или их утаскивали в тыл, в переполненные лазареты, больше похожие на бойни.

Никита сам не помнил, когда последний раз спал. Его мир сузился до нескольких метров вокруг: воронка от взрыва слева, тело убитого дружинника справа, хриплое дыхание бойцов за спиной и нескончаемая, ползущая на них стена клыков и когтей.

Чуть левее, у полуразрушенной каменной ограды, держали оборону Михаил Градов и графиня Карцева. Они были ядром этого участка. Миша работал как живой таран. Он крушил, разрывал, отшвыривал тварей, бросавшихся в баррикаду. Его движения были грубыми, мощными, лишёнными изящества, но невероятно эффективными.

Эмилия действовала иначе — точно, почти изящно. Её магия была точечной и коварной: она находила слабые места в панцирях, посылала тонкие лучи морозной энергии, создавала под ногами у тварей скользкий лёд. Они были странной, идеальной парой: грубая сила и хитрая точность.

Но даже их силы были на исходе. Никита видел, как Миша пошатнулся после особенно сильного удара, как его живая рука дрожит, сжимая эфес сабли. Видел, как побледнело лицо Эмилии, и её знаменитая улыбка сменилась гримасой предельного напряжения.

Именно в этот момент всё пошло наперекосяк.

Из-за угла горящего склада, с рёвом вырвалось нечто новое. Не бронированный гигант и не юркий «клинок». Это было существо, похожее на помесь скорпиона и обезьяны, с длинным, гибким хвостом и парой дополнительных, хитиновых конечностей, вооружённых кривыми когтями. Оно двигалось с пугающей скоростью, петляя между трупами, его маленькие, горящие красным глаза искали цель.

Эмилия в этот момент развернулась, чтобы ударить ледяным шипом другую тварь. Монстр, не издав ни звука, сделал молниеносный рывок. Его серповидные когти занеслись для удара, нацеленного в спину Карцевой.

Михаил, не раздумывая, просто бросился вперёд, заслонив Эмилию собой.

Удар пришёлся по нему.

Когти с хрустом встретили металл его артефактной руки, отрикошетили, но один из них проскользнул под пластиной и вонзился в бок, чуть выше таза. Миша взревел от боли, но не упал. Наоборот, ярость придала ему нечеловеческую силу. Его артефактная рука схватила тварь за шею и сдавила. Хруст ломающейся шеи показался оглушительно громким в общем гуле боя. Монстр забился и обмяк.

Но Миша тоже пошатнулся. Из раны на боку хлестала тёмная, почти чёрная кровь. Эмилия, обернувшись, вскрикнула — впервые за всё время Никита слышал в её голосе ужас. Она бросилась к Мише, оттаскивая прочь от боя, в то время как двое бойцов заняли их место в строю.

— Дурак! Идиот! — шипела она, прижимая к ране платок, который мгновенно пропитался кровью.

— Всё в порядке… — прохрипел Михаил.

Но это была ложь. Его лицо стало цвета мела, губы побелели.

Никита видел, как линия обороны на этом участке дрогнула, как твари, почуяв слабину, начали напирать сильнее. Он чувствовал, как последние силы покидают и его собственных людей.

Они проигрывали. Медленно, с боем, но проигрывали. Через час, может, через два, баррикада падёт. И тогда начнётся резня.

Отчаяние начало заполнять Добрынина изнутри. Он посмотрел на бухту, уже почти потеряв надежду. Там, среди дыма, мелькали лишь силуэты горящих катеров и покачивались на волнах трупы морских тварей.

И в этот самый момент, когда чёрное отчаяние готово было сомкнуться над ним, раздался звук.

Сначала это был низкий, нарастающий гул, заглушающий даже рёв боя. Потом — серия оглушительных, могучих взрывов, от которых задрожала земля и посыпалась штукатурка с уцелевших зданий. Грохот боевых артефактов корабельного класса.

Никита резко обернулся к бухте.

Из-за мыса Эгершельд, окутанного дымом, выплывали силуэты. Сначала как призраки, затем обретая чёткость. Большие, стальные, грозные. Линейные корабли. Крейсеры, более юркие. Десантные суда, похожие на плавучие крепости.

Над ними развевались имперские штандарты. Обещанная Владимиром армада для штурма Расколотых земель.

Она не просто пришла. Она пришла вовремя.

Борта кораблей вспыхнули десятками огней. Залпы лучемётов и магических бомбард били по кольцу осады, по скоплениям тварей на берегу, по пульсирующим разломам. Там, куда попадал такой луч, возникали ослепительные вспышки, и целые участки орды просто испарялись.

Но и это было не всё.

Прямо в центре города, воздух заискрился. Не так, как вокруг вражеских разломов — с багровыми всполохами. Пространство сложилось, вспыхнув чистым, бело-синим светом, и раскрылось.

Портал.

Из него появились конные гвардейцы в синих мундирах с императорскими вензелями на плечах. За ними — строем, в полной боевой выкладке, пехота. Свежие, собранные, с холодными, решительными лицами солдаты регулярной имперской армии. Знамёна с двуглавым орлом реяли над их головами. За пехотой выкатили полевые артефактные орудия, которые тут же начали разворачивать.

Это было как удар грома посреди бури. Орда, уже почувствовавшая победу, вдруг оказалась атакована с двух сторон: с моря — сокрушительным магическим огнём, а из центра города — полными сил войсками.

Твари, лишённые разума, но обладающие инстинктом, почуяли катастрофу. Их натиск захлебнулся. Те, что были на передовой, в замешательстве закрутились на месте. Те, что сзади, уже получили сокрушительный удар с фланга от корабельных лучемётов. Паника прокатилась по их рядам.

Никита, не веря своим глазам, увидел, как стена монстров начала колебаться, затем попятилась, и, наконец, просто побежала. Давя друг друга, бросаясь под удары имперских солдат, которые методично продвигались вперёд, расчищая улицы.

— В атаку! — закричал Никита, и его сорванный голос прозвучал так громко, что даже он сам удивился. — Все, кто может держать оружие! Вперёд! Закончим дело!

Истощённые бойцы при виде подмоги обрели второе дыхание. С рёвом, в котором смешались ярость, ненависть и внезапно вспыхнувшая надежда, они перелезли через баррикаду и бросились вдогонку. К ним присоединились и имперские части.

Это уже была не битва. Это было избиение. Монстры, обращённые в бегство, теряли всякую организацию. Их давили, расстреливали, рубили. Корабли в бухте продолжали методично выжигать отступающую орду на холмах, лишая её последних укрытий.

Никита стоял, опираясь плечом на обгоревшую стену, и смотрел, как очищают его город. Он видел, как к Михаилу, которого Эмилия всё ещё пыталась удержать на ногах, уже бежали маги-целители. Слышал ликующие, хриплые крики своих людей, смешавшиеся с чёткими командами имперских офицеров.

Победа. Горькая, запоздалая, купленная невероятной ценой, но победа.

Кольцо осады было не просто разорвано. Оно было уничтожено. Армада для штурма Расколотых земель прибыла. Имперские войска были в городе.

Война только что переломилась. И следующим шагом будет наступление. Туда, откуда пришёл весь этот ужас.

Глава 20 Вторжение

Донесение из Владивостока лежало на столе передо мной. Сухие фразы, за которыми виднелись горы трупов, реки крови и чудо спасения.

«Порталы открыты успешно, подкрепления доставлены. Осада с Владивостока снята. Основные силы противника разбиты. Потери значительны, но боеспособность сохранена. Город удерживаем».

Я откинулся в кресле, закрыв глаза на мгновение. Облегчение растеклось по груди. Они выстояли. Мой брат Михаил, Никита, Яровой, Соболев, Карцева… все те, кто оставался там, на краю гибели.

Маги, которых мы собрали и обучили за эти безумные дни, справились. Они не просто открыли портал — они открыли его точно, в нужном месте, и удержали достаточно долго, чтобы перебросить войска. Это доказывало, что теория верна. Что наше оружие работает.

Но цена…

«Потери значительны». Я знал, что стоит за этими словами. Знакомые лица, которые больше никогда не улыбнутся, голоса, которые больше не прозвучат. Поместье Градовых было спасено Чёрным полком, но донесение от Роттера было кратким и безрадостным. Многие погибли в бою.

Я встал и подошёл к окну. Ночь над Петербургом была тревожной, но уже не такой, как раньше. Улицы патрулировали, разломы в столице и окрестностях были запечатаны. Мелкие атаки монстров продолжались по всей империи, словно судорожные подёргивания умирающего зверя. Но их ярость спала. Уже не было той всесокрушающей мощи, того единого напора.

И именно это насторожило меня больше всего.

На столе, рядом с донесением из Владивостока, лежали другие отчёты — с наблюдательных постов, оснащённых самыми чувствительными магическими сенсорами, какие только смогли собрать. Их сводки были короткими и пугающими.

«Станция № 4 (Татарский пролив). Уровень фоновых магических искажений превышен в 20 раз. Характер — пульсирующий, ритмичный. Источник — архипелаг Расколотых земель».

«Станция № 7 (Охотское море). Фиксируется нарастающая пространственная дестабилизация. Расчёты указывают на формирование массивного, стабильного поля искажения в эпицентре архипелага».

«Академия магических наук. Анализ спектров указывает на процесс беспрецедентной концентрации энергии негативного спектра. Аналоги не зафиксированы в истории наблюдений».

Мортакс не просто зализывал раны. Он не пытался собрать новую орду для контратаки. Он делал нечто иное. Невероятное. Копил силу, и не рассеянную энергию страха и смерти, которую он собирал раньше. Он сосредотачивал её, сжимал в одной точке, в сердце своего царства. Зачем?

Ответ был очевиден, и от него стыла кровь. Он собирался призвать в этот мир саму Пустоту и уничтожить его. Создать стабильный, вечный разрыв в самой ткани мира.

Он готовил финальный акт. Не завоевание. Окончательное уничтожение.

Медлить было нельзя. Каждый час, каждая минута давала ему возможность завершить начатое. Мы выиграли время, спасли ключевые точки, перебросили войска. Но всё это было прелюдией. Настоящая битва ещё впереди. И её нельзя было вести на нашей территории.

Я повернулся от окна к огромной тактической карте, занимавшей всю стену кабинета. На ней красными булавками были отмечены последние известные очаги сопротивления монстров. Синими — расположение наших сил. А в самом центре, на схематичном изображении архипелага, зияло большое чёрное пятно с пометкой «Эпицентр».

— Дежурный! — мои слова прозвучали резко в тишине кабинета.

В дверь тут же вошёл молодой поручик.

— Ваше Величество?

— Немедленно собрать военный совет. Здесь, через час. И передать приказ по всем частям, задействованным в операции «Копьё»: перейти в состояние полной боевой готовности. Выдвижение начинается завтра на рассвете.

— Слушаюсь! — офицер вытянулся и выбежал.

Час спустя мой кабинет был заполнен. Лица, знакомые и не очень, были напряжены, но в глазах уже не было той растерянности, что виднелась в первые дни после переворота. Была усталость, была горечь потерь, но была и решимость. Они видели, что их действия приносят результат. Теперь им предстояло увидеть финальную цель.

— Господа, — начал я без преамбул, указывая на чёрное пятно на карте. — Мортакс не отступает. Он концентрирует силу. Все данные указывают на то, что в эпицентре Расколотых земель идёт подготовка к активации некоего сверхмощного и стабильного Разлома. Мы не можем позволить этому случиться. Если он откроет то, что собирается открыть, никакие армии нас не спасут. Война будет проиграна в один миг.

В зале повисло тяжёлое молчание.

— Значит, нам нужно нанести удар первыми, — сказала княгиня Эристова. — Пока он не закончил свои приготовления.

— Именно, — кивнул я. — Завтра на рассвете основная ударная группировка под моим личным командованием пройдёт через портал на архипелаг. Цель — уничтожить источник энергии, стабилизировать пространство или, как минимум, нарушить ритуал Мортакса. Одновременно морская группировка под командованием Добрынина начинает десантную операцию на периферийные острова. Их задача — оттянуть на себя максимальное количество сил противника, создать видимость главного удара с моря и не дать ему перебросить резервы в эпицентр.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Капитан Роттер, ваш Чёрный полк будет авангардом. Вы первыми войдёте в портал и обеспечите плацдарм.

— Так точно, — отчеканил Роттер, его каменное лицо не дрогнуло.

— Полковник Туманов, ваши маги и артефактчики — обеспечивают работу портала и подавление магических аномалий на месте. Княгиня, князь — тыловое обеспечение и удержание столицы ложится на вас. Если что-то пойдёт не так, вы должны будете действовать самостоятельно.

Они молча кивнули. Все понимали, на что идут. Штурм Расколотых земель — это не битва за город или крепость. Это вторжение в место, где сама реальность была больна и враждебна. Мы шли в самое сердце безумия.

— Вопросы? — спросил я.

Их не было. Только сосредоточенное, мрачное принятие. Они видели карту. Они читали отчёты. Они знали, что другого пути нет.

— Тогда приступайте. У нас есть ночь на последние приготовления. Завтра мы заканчиваем эту войну. Так или иначе.

Совет разошёлся. Я снова остался один перед картой, глядя на чёрное пятно. Где-то там, в хаосе искажённых островов, ждал древний враг. И завтра мы встретимся с ним для последнего, решающего разговора.

Или он уничтожит нас, или мы уничтожим его. Третьего не дано.

г. Владивосток

Смятение во Владивостоке после снятия осады было похоронным и деловым одновременно. Город был жив, но искалечен. И в этой суматохе пострадавших, перемещающихся войск и налаживающейся новой власти Альберт Игнатьев почувствовал леденящую душу ясность: его время истекло.

Взрыв склада боеприпасов на восточной окраине, который он организовал в самый разгар боёв, не принёс ожидаемого. Да, грохот был оглушительным, пожар — ярким, паника на пару часов — полной.

Но это не сломило оборону. Не посеяло того хаоса, на который он рассчитывал. И уж тем более не стало сигналом в бездну. Никакой древний дух не протянул к нему щупальца помощи, не предложил сделки. Только огонь, дым и новые, ненавидящие его глаза солдат, которые тушили пожар и хоронили своих.

«Каким же я был глупцом! Как я мог поверить, смогу договориться со стихией? Мортаксу не нужны союзники. Он не признаёт договоров. Он хочет одного — уничтожить всё», — с сожалением думал Альберт.

И такие, как он, были для Мортакса лишь спичками, которыми можно чиркнуть, чтобы поджечь чужие амбары, а затем бросить в то же пламя.

Союз с Муратовым? Теперь, оглядываясь, он понимал, что и это была авантюра. Муратов использовал его так же, как он пытался использовать Мортакса — как инструмент, как источник ресурсов и прикрытия.

А теперь, когда баланс сил окончательно качнулся в сторону Градовых и нового императора, от Муратова не было ни слуху ни духу. Крыса сбежала с тонущего корабля первой.

А корабль Альберта не то что тонул — он уже был на дне. Просто вода ещё не успела хлынуть в каюты. Но её холод уже ощущался в каждом взгляде, в каждом коротком докладе подчинённых, в зловещей тишине, которая воцарилась вокруг его персоны.

Они знали. Или догадывались. И собирали доказательства. Склад стал его последней, отчаянной попыткой что-то изменить, и она провалилась. Теперь Игнатьев был не просто ненужным чиновником. Он был предателем, диверсантом, убийцей своих же солдат.

Бежать. Это было единственное, что оставалось. На юг, в Китай, или на запад, в Сибирь. Затеряться, сменить имя. У него ещё были деньги, спрятанные в тайных счетах и в надёжных местах. На них можно было начать новую, тихую жизнь где-нибудь подальше.

План созрел быстро. Игнатьев приказал своему слуге, подготовить незаметный автомобиль. Вещи? Только самое ценное и компактное: золото, драгоценности, документы на подставные имена. Всё уместилось в один небольшой чемодан.

Альберт выбрал момент на рассвете, когда город, измученный боями, погрузился в глубокий, тяжёлый сон. Машина с потушенными фарами мягко выкатилась из гаража его запасной резиденции и поползла по пустынным, заваленным обломками улицам к западному выезду.

Сердце бешено колотилось, каждый силуэт в темноте казался засадой. Но выезд был свободен. Часовые, увидев номерные знаки Дворянского ведомства, молча пропустили машину.

Когда за спиной остались последние догорающие дома пригорода и машина вырвалась на пыльное шоссе, Игнатьев позволил себе выдохнуть. Казалось, самый страшный участок пути пройден. Ещё несколько часов, и он будет вне зоны быстрой досягаемости.

Он уже представлял себе, как сменит машину на лошадей в какой-нибудь глухой деревне, как начнёт свой долгий путь к забвению.

Именно в этот момент, когда первые лучи солнца начали золотить верхушки сосен, он увидел в маленькое зеркальце заднего вида движение.

Сначала это были просто точки в облаке пыли за ним. Но они быстро приближались, росли. Не автомобили. Всадники в доспехах, которые отливали в первых лучах солнца холодным стальным блеском. Их кони неслись с неестественной, пугающей скоростью, явно усиленные магией.

Кирасиры Соболева!

Ледяной ужас сдавил горло Игнатьева. Как они узнали? Как нашли его след так быстро?

Он вдавил педаль газа в пол. Двигатель автомобиля взревел, машина рванула вперёд, подскакивая на кочках. Но дорога была слишком ухабиста, а всадники, казалось, не знали усталости и преград. Они сокращали дистанцию с неумолимой быстротой.

И тогда, на повороте дороги, перед ним возникли другие фигуры. Солдаты имперской армии с карабинами на изготовку. Они стояли, перегородив дорогу срубленным деревом.

Альберт отчаянно рванул руль, пытаясь свернуть в лес, но машину с визгом занесло на рыхлом грунте, и встала почти поперёк дороги.

Игнатьев сидел, стиснув зубы, его руки в перчатках стискивали руль. Сзади уже слышался топот копыт и тяжёлое дыхание лошадей. Вокруг него смыкалось кольцо. Кирасиры спешились. Солдаты впереди подходили ближе, стволы карабинов смотрели прямо на Альберта.

Двери автомобиля распахнулись с двух сторон. Перед ним предстал широкоплечий кирасир с лицом, скрытым под забралом шлема. Его голос прозвучал глухо, без эмоций:

— Альберт Андреевич, именем императора вы арестованы. Выходите.

— На каком основании? — попытался блеснуть Игнатьев остатками былого высокомерия, но голос его дрожал и срывался. — Я директор Дворянского ведомства! У меня иммунитет! Вы не смеете…

— Государственная измена и диверсия, приведшая к гибели военнослужащих, — перечислил кирасир тем же ровным тоном. — Приказ исходит лично от императора и подтверждён генералом Добрыниным. Выходите. Не заставляйте применять силу.

Игнатьев медленно, как в кошмаре, выбрался из машины. Его ноги подкашивались. Он огляделся. Лица вокруг были чужими и безжалостными. Это были не интриганы, с которыми он умел играть. Это были солдаты, видевшие ад и знавшие цену его «диверсии».

— Вас ждёт суд, — сказал один из пехотинцев. — Военно-полевой. После того, что вы устроили со складом… — он помотал головой. — Виселица, скорее всего.

«Виселица. Публичный позор. Последние секунды жизни под свист и улюлюканье черни», — эта картина живо пронеслась перед глазами Альберта.

Нет. Этого он не вынесет. Не может вынести.

«Мне конец… но пусть это будет конец на моих условиях».

Его рука, дрожа, потянулась к внутреннему карману сюртука. Там лежал его небольшой, но надёжный револьвер. Изящная вещица, подарок от одного промышленника.

— Руки на виду! — резко крикнул кирасир, но было уже поздно.

Игнатьев выхватил револьвер. Он видел, как кирасиры инстинктивно бросились вперёд, как солдаты вскинули карабины. Но их движения казались такими медленными.

У него было время. Время на последний свободный выбор.

Стрелять в солдат было бы бессмысленно. Альберт поднёс холодный ствол к своему виску. Его взгляд скользнул по лицам окружающих.

«Вы не возьмёте меня живым, — подумал он с какой-то искажённой гордостью. — Вы не получите своего судилища. Я уйду сам».

Он нажал на спуск.

Раздался щелчок. Сухой, пустой, жалкий щелчок.

Игнатьев замер, не веря. Он снова нажал. Щелчок. Револьвер был заряжен, он проверял его перед побегом! Альберт потряс оружием, безумно глядя на него.

Только тогда он понял, что от кирасиров, от их доспехов, пропитанных магией, исходила мощная, подавляющая аура. Аура, которая не дала пороху воспламениться.

На лице Игнатьева застыла гримаса окончательного поражения. Он попытался сыграть свою последнюю партию по своим правилам, и даже оружие предало его, подчинившись чужой силе.

Он не успел ничего больше сообразить. Мощная, закованная в сталь рука кирасира выбила револьвер из его ослабевших пальцев. Двое других солдат грубо схватили его за руки, скрутив за спину.

— Всё, директор. Твоя игра окончена.

Альберта поволокли к ожидающей повозке. Его мир окончательно рухнул, оставив после себя только холод железа на запястьях и пустоту впереди.

Даже свою смерть он не смог выбрать.

Расколотые земли

Ярость Мортакса была холодной как лёд в межзвёздной пустоте, и всесокрушающей, как падающий астероид.

Приамурье. Очаг Градовых. Владивосток. Три удара, которые должны были выбить почву из-под ног Этерниса, сломить его волю, заставить метаться и ошибаться. И все три — отбиты. Он чувствовал, как погасли тысячи связей с его слугами. Он почувствовал отголоски той странной, упорядоченной энергии порталов, которые не рвали мир, а аккуратно прошивали его, как иглой.

Люди учились. Адаптировались. Использовали его же тактику мгновенных перемещений против него.

Но больше всего Мортакса бесила не неудача сама по себе. Его бесило то, что он почувствовал в момент гибели орды под Владивостоком. Не страх. Не отчаяние. Уверенность. Твёрдую как гранит веру смертных в свою победу.

Они больше не дрожали в ужасе и сражались с яростью защитников, а не с паникой жертв. И эта перемена, этот крошечный сдвиг в коллективной душе человечества, был для него оскорблением страшнее любого военного поражения.

Он стоял перед своим величайшим творением — гигантским Разломом. Чёрное солнце в центре архипелага пульсировало, но его пульсация была уже не такой мощной, как прежде. Расколотые земли, этот неиссякаемый, казалось бы, источник хаотической энергии, начал иссякать. Он выкачал из него слишком много и слишком быстро, чтобы поддержать глобальные атаки и питать этот Разлом одновременно.

Аномалии вокруг стали бледнее, туман — реже. Его царство истощалось.

Но монстров ещё было много. Целое море их копошилось на островах, ждало приказа. Они были последним, нерастраченным ресурсом. И теперь не было смысла копить их для какого-то идеального момента.

Идеальный момент должен наступить сейчас. Пока у него ещё есть сила, чтобы его создать.

Если они отбили периферию — отлично. Значит, они чувствуют себя уверенно и готовятся к чему-то своему — вероятно, к дерзкому удару в самое сердце, следы подготовки к которому он чуял. Значит, их внимание приковано к востоку, к его владениям.

Прекрасно. Он ударит на западе. Туда, где его сейчас не ждут. Туда, где бьётся сердце этой внезапно воспрявшей империи.

Взгляд Мортакса, преодолевая тысячи километров, устремился на северо-запад, туда, где на болотах стоял город горделивых людей. Петербург. Столица. Символ всего, что он ненавидел в этом мире: порядка, амбиций, веры в собственное величие.

Там сейчас, наверное, ликовали, получая вести с востока. Там ковали свои планы, готовили своих магов.

Он сделает так, чтобы они забыли и о ликовании, и о планах.

Мортакс не стал тратить силы на десятки мелких разломов. Он собрал всю оставшуюся мощь Расколотых земель, всю ярость и волю в один-единственный, титанический импульс.

Он не просто открывал дверь. Он собирался пробить стену.

Сознание Мортакса нашло слабое место. Не в самой столице — её наверняка теперь прикрывали сильнейшими щитами. На окраине. В месте, где сходились несколько старых, забытых магических линий, где земля помнила ритуалы и кровь. Идеальная точка для вторжения.

Мортакс, стоявший у великого Разлома, поднял обе руки. От него потянулись не лучи, а целые реки багрово-чёрной энергии, которые впивались в ткань реальности.

Воздух на выбранном месте под Петербургом, в заболоченной, безлюдной местности, сначала задрожал. Птицы взметнулись в небо с пронзительными криками. Затем земля под ногами вздулась, как будто под ней вздулся гигантский пузырь.

Из разлома хлынула тьма. Абсолютная, живая тьма, которая тут же начала разъедать края раны, расширяя её. Стабильный, прямой канал от Расколотых земель к столице империи.

И по этому каналу, с тихим, но нарастающим, как прилив, гулом, хлынула орда. Всё, что оставалось у Мортакса. Всё, что ещё могло двигаться и убивать.

Волна за волной, от мелких, шипящих паразитов до громадных, неуклюжих исполинов, чьи шаги отдавались грохотом. Они неслись к городу, к его огням, к его жизни, ведомые одной-единственной, всепоглощающей командой, вложенной в их примитивные сознания.

Жги. Убивай. Уничтожай всё.

Пусть их жалкая столица горит! Пусть их император, их князья, их солдаты почувствуют, каково это — терять то, что считают своим домом. Пусть их надежда обратится в пепел ещё до того, как они решатся нанести свой удар.

Мортакс наблюдал за этим исходом, чувствуя, как его собственные силы, и без того истощённые, тают окончательно. Но в этом была своя, извращённая справедливость. Он бросал в бой последнее.

И если эта ставка не сработает… что ж, тогда ему и правда нечего будет терять. Тогда он обратит всю оставшуюся мощь великого Разлома не вовне, а внутрь. И покажет им, что такое настоящий конец.

Глава 21 Черное солнце

Шум начался как далёкий, глухой гул, похожий на грозу за горизонтом. Но небо было ясным, и никакой грозы быть не могло.

Я стоял у карты в кабинете, готовясь к финальному совещанию перед выдвижением, когда этот гул прокатился по дворцу и заставил дребезжать стёкла в окнах.

Лесков, находившийся со мной, мгновенно насторожился.

— Что это? Артиллерия?

— Не артиллерия, — ответил я, уже чувствуя сквозь толщу дворца знакомую магическую вибрацию. — Это Мортакс. Он не стал ждать.

Мы выбежали на балкон, выходящий на Неву. Город спал, точнее, пытался спать. Но на юго-восточной окраине, там, где городская застройка сменялась пустырями, небо горело багрово-чёрным, пульсирующим сиянием, от которого сжималось сердце.

Из этого сияния, как из вулкана, извергалась тьма. Плотная, живая масса тел, когтей, щупалец. Один огромный, чудовищный разлом, как рана на самом теле мира, и из него вместо крови хлестала орда.

Сигнальные ракеты взмыли в небо с десятков караульных вышек. Затрезвонили колокола. Город, закалённый недавней битвой, не впал в панику. Он мобилизовался. Со стороны казарм уже неслись звуки горнов, на улицы высыпали солдаты имперской гвардии и наши кризисные части.

Но масштаб был несоизмерим. На нас надвигались тысячи, если не десятки тысяч тварей.

Последний бросок Мортакса. Его ставка ва-банк.

— К оружию! — мой голос прозвучал резко, но без паники. Внутри всё застыло, превратившись в лёд. — Лесков, поднимай всех. Артефактчиков — на южные подступы, к Обводному каналу. Там они попытаются прорваться в центр. Пехоте — занять заранее подготовленные рубежи. Магов — в опорные пункты.

Лесков бросился исполнять. Я остался на балконе ещё на мгновение, глядя на надвигающийся ад.

Мортакс пытался выиграть время, отвлечь нас, сорвать наше наступление. Он играл на опережение.

«Нет, — подумал я. — Не получится».

Я спустился во двор, где уже кипела деятельность. Кони, солдаты, телеги с боеприпасами. Я не стал брать коня и пошёл на юг, навстречу волне. Мои офицеры, увидев это, бросились за мной, образуя импровизированную свиту.

Бой завязался на линии бывших фабричных окраин. Здесь не было мощных стен, только баррикады, наскоро возведённые за последние дни. Наши солдаты уже стояли на них, их лица в отблесках багрового света были напряжены, но не испуганы. Они знали, к чему готовиться. И видели цель: не дать этой тьме прорваться в город.

Первая волна монстров, лёгких и быстрых, накатила на баррикады с воем и визгом. Залп арбалетов скосил передние ряды, но за ними шли другие. Завязалась рукопашная.

Здесь, на узких улицах между кирпичными корпусами, преимущество было не на стороне огромных чудовищ. Наши бойцы бились отчаянно, используя тесноту, заманивая тварей в ловушки, забрасывая их с крыш бутылками с зажигательной смесью.

Но их было слишком много. Баррикады начали рушиться под напором массивных существ. Я увидел, как на одном из участков солдаты дрогнули и попятились, не в силах сдержать натиск трёх гигантов, похожих на ходячие груды камня.

Я просто пошёл вперёд, расчищая себе дорогу через своих же солдат. Мой элемент Воды был рядом. В сыром, промозглом воздухе петербургской ночи, в лужах крови и воды на мостовой, в самом дыхании людей.

Я поднял руку. Сконцентрировался. И сжал.

Влажный ночной воздух над головами гигантов вдруг сгустился, стал видимым. Затем с резким, хлюпающим звуком, он обрушился вниз водяной тюрьмой — сферой из сжатой, неистово бьющейся воды. Она облепила тварей, залепила им глаза, жабры, любые отверстия.

Монстры забились, пытаясь сбросить с себя эту удушающую хватку, но вода, управляемая моей волей, была неодолима. Она проникала внутрь, в их странную биологию, и разрывала её изнутри. Через минуту от трёх гигантов остались лишь бесформенные груды плоти.

Это ненадолго остановило натиск. Солдаты, увидев мою атаку, с новыми силами бросились вперёд, отбрасывая врага. Но я знал, что это — капля в море. Где-то там, у источника разлома, продолжалась нескончаемая вакханалия вторжения.

— Маги! — крикнул я, обращаясь к группе заклинателей, которые пытались тушить пожары и поддерживать щиты. — Со мной! Нам нужно контратаковать. Закрыть этот разлом!

— Ваше Величество, он слишком мощный! — закричал в ответ один из магов. — Мы пытаемся стабилизировать периметр, но…

— Не стабилизировать! Пробить! Создать свой портал прямо рядом с ним!

Идея родилась мгновенно. Если Мортакс открыл гигантскую дыру, значит, пространство здесь невероятно ослаблено, разорвано. Значит, его легче всего пронзить именно здесь.

Нужно было создать локальный, но сокрушительный разряд энергии, который, как клин, вбили бы в край его разлома, нарушив его стабильность и вызвав контрвзрыв.

Маги окружили меня. Мы отошли на безопасное расстояние от линии фронта, к полуразрушенной кирпичной стене, которая хоть как-то защищала от летящих обломков и случайных выбросов энергии. Я снова стал центром круга, как тогда, в библиотеке. Только теперь вокруг грохотал ад, пахло смертью, и счёт шёл на минуты.

— Соединитесь! — скомандовал я. — Не думайте о точности. Думайте о силе. Как молот. Как таран. Всю вашу энергию — через меня!

Я снова стал ядром. Но на этот раз я направлял их силу не на тонкую работу, а на один-единственный, разрушительный импульс. Их магия, разная в своей основе, текла ко мне, смешивалась, уплотнялась под давлением моей воли.

Это было больно. Казалось, всё тело горит. Но я сжимал энергию, ковал из неё клинок. Острый, тяжёлый, смертоносный.

И когда сгусток энергии достиг критической массы, когда пространство вокруг нас уже звенело и плавилось от напряжения, я направил его туда, к пульсирующему, багровому чреву разлома на окраине.

Раздался звук, от которого на миг оглохли все. Резкий, пронзительный визг рвущегося пространства. Из нашего импровизированного круга в сторону вражеского разлома метнулся сгусток чистейшей бело-голубой энергии, оставляя за собой искрящийся след.

Он достиг цели.

Край гигантского разлома, где реальность и так была истончена до предела, не выдержал удара. Багровое сияние вспыхнуло ослепительно ярко, затем дрогнуло, и по всей его громадной поверхности побежали чёрные, как трещины, молнии.

Разлом будто закашлялся. Из него вырвался неконтролируемый выброс хаотической энергии, который смел сотни тварей, уже вышедших и ещё пытавшихся выйти. Орда на подступах к нашему фронту всколыхнулась, потеряв слаженность. Канал, по которому шло подкрепление, был серьёзно повреждён.

Этого оказалось достаточно.

Наши войска, увидев замешательство в стане врага, перешли в общую контратаку. Теперь уже твари, лишённые непрерывного потока подкреплений и управления, начали отступать, а потом и просто разбегаться, подставляя спины под удары.

Бой длился ещё несколько часов, но его исход был предрешён. Мы оттеснили остатки орды к самому разлому, который теперь пульсировал неровно, болезненно, как раненый зверь. Маги, воодушевлённые успехом, под усиленной охраной подобрались к нему и начали сложный, но теперь уже возможный ритуал «зашивания» этой раны.

А я, стоя на развалинах баррикады, смотрел на затихающее поле боя. Мы отбили и этот удар. Ценой новых потерь, ценой невероятного напряжения сил. Но отбили.

И теперь Мортакс остался без своего последнего козыря. Огромный разлом в Петербурге закрывался. Его орды по всему миру теряли силу.

Оставалось только его логово.

Я повернулся к ожидавшим меня офицерам.

— Передать всем частям, — сказал я. — Мы победили в битве. Но война ещё не окончена. Приготовления к операции «Копьё» завершить в ускоренном порядке. Мы выдвигаемся не завтра на рассвете. Мы выдвигаемся сейчас. Пока он оглушён и ослаблен.

Я посмотрел на юго-восток, туда, где в сердце магического безумия ждал наш последний враг.

— Открыть портал на Расколотые земли. Пора заканчивать это.

Где-то в водах Расколотых земель

Вода была неспокойной, но не от ветра. Она кипела, бурлила и вспучивалась от движений существ, для которых физические законы были лишь досадной помехой. Воздух гудел от непрерывного рёва магических двигателей, грохота корабельных артефактов и пронзительных, нечеловеческих криков.

Никита Добрынин стоял на капитанском мостике флагманского броненосца «Петропавловск», вцепившись ладонями в холодные поручни. Его взгляд был прикован к тому, что открывалось за стеклом рубки.

Армада, обещанная императором, шла в бой. Это были десятки судов разной степени свежести: мощные, но тихоходные броненосцы, юркие крейсеры и миноносцы, неуклюжие транспорты с десантом, и целый рой мелких катеров и барж. Борта кораблей испещряли вспышки — залпы лучемётов, выжигающих ярко-синими лучами всё, что поднималось из воды или пыталось спикировать с неба.

Их встречали. Не так, как под Владивостоком. Здесь, на подступах к самому архипелагу Расколотых земель, море принадлежало врагу. Из глубин вырывались исполинские твари, чьи спины были похожи на плавучие острова, усыпанные шипами и щупальцами. С неба, из низко нависших, ядовито-зелёных туч, пикировали летучие создания с кожей, как у скатов, и гарпунами вместо хвостов. Вода кишела более мелкими, но не менее смертоносными амфибиями, которые пытались вскарабкаться на борта.

«Петропавловск» содрогнулся от мощного удара. Что-то огромное ударило в борт ниже ватерлинии, и металл застонал.

— Левый борт! Цель у воды! — закричал боец у лучемёта.

— Огонь! — рявкнул капитан корабля.

Толстый, как бревно, луч ударил в тёмную массу у борта. Раздался звук, похожий на шипение гигантского куска мяса на раскалённой сковороде, и тварь, взметнув фонтан брызг, скрылась в глубине, оставив после себя лишь пятно маслянистой, дурно пахнущей пены.

Никита видел, как в полумиле от них транспортный корабль «Варяг», переполненный десантниками, атаковала стая летучих тварей. Они спикировали, вонзая свои гарпуны в палубу, в мачты, в живых людей. Огненные трассы пулемётов прошивали воздух, сбивая некоторых, но их было слишком много. На палубе вспыхнула рукопашная — солдаты пытались отбиться от вцепившихся в корабль чудовищ. Потом один из гарпунов, должно быть, попал во что-то важное — в трюме раздался глухой взрыв, и «Варяг» окутался дымом, начав крениться набок.

— Не можем помочь, — сквозь зубы прошипел капитан «Петропавловска», глядя на гибнущий корабль. Его лицо было каменным. — Держим курс. Прорыв любой ценой.

Этот «прорыв любой ценой» был сутью их миссии. Они не должны были высадиться и завоевать архипелаг. Их задача была иной, о которой знали лишь командиры: быть приманкой. Самой большой, самой шумной, самой дорогой приманкой в истории. Оттянуть на себя как можно больше сил Мортакса, создать видимость главного удара, заставить его смотреть на море, в то время как настоящий удар будет нанесён с другой стороны.

И это работало. Никита чувствовал это по ярости атак, по тому, как из туманной дали самого архипелага продолжали выплывать и вылетать новые волны тварей. Мортакс клюнул. Он видел армаду, угрозу своим берегам, и бросал на её уничтожение всё, что мог. А это означало, что где-то там у Владимира было чуть больше шансов.

Ещё один удар потряс корабль. На сей раз сверху. Что-то массивное и липкое шлёпнулось на кормовую башню, заставив механизмы поворота скрежетать и дымиться. Солдаты на палубе открыли по твари бешеный огонь из всего, что было.

Никита оторвался от наблюдения и взглянул на картографический стол. Они уже вошли в зону, обозначенную на картах как «зона нестабильности». За бортом не просто плавали монстры. Сама реальность здесь была больна.

Иногда прямо по курсу, без видимой причины, возникали водовороты, закрученные против всех законов физики. Столбы тумана внезапно становились твёрдыми, как камень, и корабль, на полном ходу врезавшийся в такой, получал повреждения, будто ударился о скалу. Небо то и дело пронзали молнии неестественных цветов — лиловые, изумрудные, чёрные.

— Маги экранирования на пределе! — доложил офицер, отвечавший за магическую защиту корабля. — Эти аномалии высасывают энергию из щитов!

— Держите, сколько сможете! — крикнул Никита.

Он понимал, что каждый потерянный здесь корабль, каждый погибший солдат — это не просто статистика. Это цена, которую они платили за то, чтобы Владимир получил свой шанс. И цена эта росла с каждой минутой.

Внезапно самый мощный крейсер эскадры, шедший в авангарде, окутался ослепительным светом. Казалось, само пространство вокруг него сжалось, а затем разорвалось. На секунду корабль исчез, замещённый клубком искажённого света и теней, а когда свет рассеялся, от него осталась лишь дымящаяся, оплавленная груда металла, медленно погружающаяся в воду. Попадание неведомой магической аномалии или целенаправленный удар откуда-то из глубин архипелага.

На мостике «Петропавловска» повисла гробовая тишина. Гибель такого корабля с сотнями людей на борту… это был чувствительный удар.

— Курс прежний, — тихо сказал Никита, ломая эту тишину. Он не мог позволить сомнению или отчаянию проникнуть в команду. — Мы знали, на что идём. Они тоже знали, — он кивнул в сторону тонущих обломков. — Их долг выполнен. Наш — продолжать.

Армада, хоть и поредевшая, продолжала двигаться вперёд. Она уже втянулась в самую гущу архипелага. Острова из чёрного базальта и искажённой реальности мелькали по бортам. Здесь атаки стали ещё ожесточённее. Казалось, каждый клочок земли, каждый камень был против них.

Никита смотрел на это безумие, на своих гибнущих людей, на корабли, превращающиеся в факелы, и мысленно обращался к своему другу детства, к человеку, который теперь был императором.

«Вот, Владимир. Мы отвлекаем их. И будем делать это столько, сколько можем. Мы оттянули на себя всё, что смогли. Теперь вся надежда на тебя. Сделай, что должен. Покончи с этим. Покончи с ним ради всех нас».

Расколотые земли

Переход через портал показался падением в бездну. Не физическим — мои ноги твёрдо ступили на почву — но душевным. Это место отвергало саму идею порядка, жизни, логики. Воздух звенел от гула, который впивался прямо в зубы. Небо было не небом, а калейдоскопом изломанных полос багрового, лилового и ядовито-зелёного света, которые извивались, как змеи. Земля под ногами была чёрной, скользкой, и от неё тянуло холодом, который пробирал до костей.

Расколотые земли. Источник всех аномалий этого мира. Логово Мортакса.

Вокруг меня, волна за волной, из сияющего, гудящего овала портала выходили мои люди. Чёрный полк Роттера, за ними — гвардейцы, маги, артефактчики. Их лица, обычно такие собранные, исказились гримасами шока от этого места.

Но дисциплина взяла верх над ужасом. Они занимали периметр, образуя боевой порядок вокруг точки входа.

Нас ждали. Со всех сторон — с обнажённых чёрных скал, из трещин в земле, с искажённого неба — на нас хлынула орда. Их формы были ещё более чудовищными, будто слеплёнными наспех из обломков разных существ и прошитыми багровыми нитями чужеродной энергии. Они шипели, скрежетали, издавали звуки, похожие на ломающееся стекло. Это была плоть и кровь этого места, и она яростно защищала его.

— В круг! Огневой вал! — закричал Роттер, и его голос, хриплый и резкий, прорезал вселенский гул.

Залп лучемётов и магических болтов пронзил наступающую тьму. Вспышки, взрывы, шипение — первые ряды тварей обратились в пепел и кровавую жижу. Но за ними шли другие. И ещё.

Их было бесконечно много. Они накатывали, как прилив, не обращая внимания на потери. Наши маги поставили щиты, солдаты активировали сферогенераторы, но наши барьеры дрожали и трещали под ударами не только когтей, но и выбросов дикой, хаотической магии, которая била из аномалий.

Я стоял в центре нашего быстро сжимающегося периметра, рядом с магами, поддерживавшими портал для возможного отхода (хотя об отходе никто не думал). Моя стихия здесь была чужой. Элемент Воды внутри меня едва откликался, а элемент Призыва и вовсе замолк.

Собственная магия стала казаться мне враждебной. Я пытался вырвать её из-под контроля этого места, создавать ледяные барьеры, сбивать летящих тварей сгустками чистой маны, но каждый раз мне приходилось пробиваться через сопротивление самой реальности. Это была тяжёлая работа, и силы таяли с катастрофической скоростью.

Именно в этот момент, когда казалось, что нас вот-вот сомнут, я почувствовал нечто иное. Далёкое, тонкое, но невероятно чистое. Как луч холодного, ясного света в кромешной тьме.

Он шёл издалека, с востока. С той самой точки, где находилось Приамурье.

Мой Очаг.

Связь с ним была всегда, тихая, фоновая. Но сейчас она усилилась в сотню, в тысячу раз. Я не просто чувствовал его — я слышал. Не ушами, а всей своей сутью. Голос звучал как низкий, мощный гул, в котором угадывались слова.

«Глава рода… Я здесь. Я стал сильнее. Они пытались сломать меня… но я выстоял. Давай уничтожим врагов!»

Очаг, едва не погибший, рвался в бой. И он действительно стал сильнее, я это ощущал всей своей сутью.

И тогда я перестал сопротивляться. Перестал пытаться вырвать здесь, в этом безумии, ресурсы для борьбы. Я просто… открылся.

Я стал проводником.

Энергия хлынула в меня. Она была холодной, как вода горных родников, и твёрдой как гранит. Она наполняла душу, вытесняя усталость, сомнения, даже физическую боль. В глазах у меня вспыхнуло серебристо-синее сияние.

Я поднял руки.

И земля Расколотых земель взбунтовалась.

Под ногами наступающих тварей чёрный, скользкий грунт внезапно ожил. Из него вырвались потоки магии. Они хлестнули, как бичи, сковывали, как кандалы, впивались в плоть монстров и разрывали их, не встречая сопротивления. Камни на скалах вокруг покрылись инеем и с треском лопались, осыпая тварей градом острых ледяных осколков.

Сам воздух вокруг нашего периметра превратился в непроницаемую стену, внутри которой бушевала метель из бритвенно-острых кристаллов льда.

Это было вторжение другого закона, другой воли в самое сердце хаоса. Наша маленькая зона внезапно стала неприступным островком порядка, который не просто оборонялся, а яростно контратаковал, расширяя свои границы. Твари отхлынули в панике.

Мои солдаты, увидев это, рванули вперёд. Уже не просто отбиваясь, а сокрушая. Их оружие, казалось, било сильнее, их движения становились точнее — отголоски силы Очага касались и их, укрепляя дух и тело.

Очистив пространство вокруг, я почувствовал главное. Ту самую, чудовищную пульсацию, что исходила из самого центра архипелага. И она была… знакомой. В самом ужасном смысле этого слова.

Это был не просто разлом, а нечто гораздо худшее. Само воплощение Пустоты. Отрицание всего.

Оно не просто убивало — оно стирало, возвращало в изначальное ничто. От него веяло таким холодом, рядом с которым ледник казался тёплым — холодом абсолютного отсутствия.

Великий Разлом Мортакса. Он был здесь. Совсем близко. И он работал.

Я чувствовал, как его влияние ползёт по архипелагу, высасывая последние крохи жизни и стабильности, готовясь к финальному, всепоглощающему удару.

— Вперёд! — закричал я, и мой голос прозвучал с нечеловеческой мощью, усиленной силой Очага. — К центру! Туда! Его нужно остановить!

Я бросился вперёд, не оглядываясь, зная, что за мной последуют. Сила Очага лилась через меня, расчищая путь. Ледяные вихри сметали заслоны тварей. Мы двигались, как таран, как живое лезвие, вонзаемое в самое сердце болезни.

И чем ближе мы подбирались, тем сильнее становилось давление. Мысль начинала затуманиваться, воля — ослабевать. Это была атака Пустоты на идею существования. Но во мне горел Очаг, и его пламя, холодное и ясное, отсекало эти чёрные щупальца, не давая им коснуться моего разума.

Наконец, мы вырвались на открытое пространство — огромную, неестественно ровную равнину из чёрного, полированного камня. И в центре её…

Висело Чёрное солнце. Великий Разлом. Сфера абсолютной тьмы, вокруг которой клубились и гасли последние всполохи искажённой реальности.

Она, казалось, втягивала в себя всё: свет, звук, надежду. Земля вокруг Чёрного солнца была гладкой, мёртвой, без единой трещины, без намёка на жизнь. Это было преддверие небытия.

И перед ним, маленькой, но чудовищной точкой, стояла фигура. Искажённое, покрытое серебристыми росчерками тело, которое когда-то было человеком по имени Николай Зубарев. Теперь это был лишь Мортакс.

Он стоял, раскинув руки, будто обнимая это чёрное солнце, питая его собой и впитывая его силу.

Он обернулся. Его глаза, две угольные ямы с точками багрового огня в глубине, встретились с моими. В них не было ни ярости, ни ненависти. Было лишь холодное, всепоглощающее ожидание. Ожидание конца.

— Этернис, — прозвучал голос, исходящий из самого пространства вокруг. — Ты пришёл, чтобы увидеть рождение новой эры?

Мне нечего было ему ответить. Слова были бессмысленны здесь, на краю Пустоты. Имело смысл только действие.

Его Разлом нужно было уничтожить. Или умереть, пытаясь. Вместе со всем миром.

Никаких слов. Никаких угроз. Всё, что могло быть сказано, уже сказали наши действия. Теперь оставался только язык силы.

Я бросился вперёд, оставляя позади солдат, которые, застыв в благоговейном ужасе перед чёрным солнцем Разлома, всё же приготовились прикрывать меня.

Мортакс не двинулся с места. Он лишь развернул ладонь в мою сторону. Из неё вырвалась волна искажения. Пространство передо мной сжалось, заплакало, и из этих слёз реальности выплеснулись чудовища, не похожие ни на что виденное ранее — сгустки негативной энергии, принявшие форму когтистых теней.

Они налетели на меня с тихим шелестом, грозя разорвать не плоть, а саму душу.

Я не стал их останавливать. Я прошёл сквозь них. Сила Очага, протекающая сквозь меня, была противоположностью этой пустоте. Тени, коснувшись серебристо-синего сияния, что окружало меня, растворялись с тонким визгом.

Каждый шаг вперёд давался тяжело — будто я шёл не по камню, а по густой, вязкой смоле. Но я шёл.

Мортакс сделал шаг навстречу. Его тело двинулось с неестественной, змеиной плавностью. Рука описала в воздухе дугу, и из-под земли передо мной взметнулись шипы чёрного обсидиана, острые как бритвы. Я не свернул. С силой ударил по пространству перед собой. Воздух сгустился, превратившись в ударную волну из сжатой влаги и моей воли. Шипы разлетелись в пыль.

Мы сошлись в центре мёртвой равнины, под беззвёздным небом и всепоглощающим взглядом Чёрного солнца.

Удары Мортакса были не физическими. Это были всплески хаоса, попытки разорвать ткань реальности вокруг меня, чтобы Пустота из Разлома хлынула внутрь и поглотила. Он метал в меня сгустки пламени, которое не жгло, а вымораживало душу, лезвия из сжатого воздуха, режущие на ментальном уровне.

Каждый его выпад встречал ледяной барьер, сгусток энергии жизни, который гасил негатив. Это была дуэль на глубинном, почти инстинктивном уровне. Он был воплощённым разрушением. Я стал воплощённым сопротивлением. Защитой. Стремлением к жизни и порядку, каким бы суровым он ни был.

Но я чувствовал, как сила Очага, лившаяся через меня, начинает иссякать. Расстояние было слишком велико, а сопротивление реальности Расколотых земель — слишком сильно. Я не мог поддерживать такой накал вечно. А он питался от Разлома. От самой Пустоты. Его ресурс казался безграничным.

Мортакс почуял, что я ослаб. Его атаки стали чаще, яростнее. Один из выбросов чёрного пламени пробил мою защиту и опалил плечо. Я отшатнулся, и он воспользовался моментом.

Его рука метнулась вперёд. Мортакс хотел не просто убить меня. Он хотел поглотить. Втянуть в себя силу Очага, смешать её с Пустотой и использовать как топливо.

И в этот миг, когда его пальцы были в сантиметрах от моей груди, я понял. Я не могу победить его в этой войне. Не могу пересилить Пустоту силой жизни — её всегда будет больше, пока существует этот Разлом. Нужно было бить не по нему. Нужно было бить по связи.

Я прекратил сопротивление. Перестал тратить силы на защиту. Вместо этого я собрал воедино весь остаток мощи Очага, всю свою волю, всю память о доме, о семье, о людях, которые сражались и гибли, чтобы я стоял здесь. И направил этот сконцентрированный луч не в Мортакса, а сквозь него. В ту нить энергии, что связывала его искажённое тело с пульсирующим сердцем Великого Разлома.

Багровая нить вспыхнула ослепительно белым светом, потом затрещала, как лёд. Мортакс замер, его тело затряслось в немой судороге. Он пытался удержать связь, но в канал, по которому он черпал силу, теперь хлынула чужая, враждебная энергия.

Разлом на мгновение дрогнул. Его идеально чёрная поверхность покрылась паутиной серебристых трещин.

И в этот миг слабости, разрыва связи, я нанёс свой удар.

Не магией. Физически.

Моя рука, сжатая в кулак, обёрнутая последними крохами силы Очага, ударила Мортакса прямо в грудь, туда, где в его человеческой оболочке должно было биться сердце, а теперь пульсировал сгусток чужеродной мощи.

Тело Мортакса, лишённое подпитки, рассыпалось. Будто пепельная статуя от дуновения ветра. Плоть обратилась в чёрный прах, который тут же унесло странным, безвоздушным вихрем, струившимся к Разлому.

Он исчез. Не оставив ничего, кроме тишины, которая вдруг обрушилась на остров.

Я стоял, переводя дух, чувствуя страшное изнеможение. Сила Очага отступила, оставив после себя лишь истощение и холодный пепел на губах. Но это была победа. Тело Мортакса уничтожено. Связь разорвана.

Я поднял взгляд на Великий Разлом. Без своего хозяина, без направляющей воли, он всё ещё висел, но его пульсация стала хаотичной, беспомощной. Он не закрывался, но и не расширялся. Он был нейтрализован. Обезврежен. На время.

Осколок души Мортакса был уничтожен. Но он был лишь одним из многих, разбросанных по этой и другим Вселенным. Я уничтожил лишь тот осколок, что проник сюда, что обрёл плоть и волю в этом мире. Но другие… другие могли ждать. Они могли быть слабее, могли дремать. Но они были.

Уничтожив одного, я не уничтожил угрозу. Я лишь отсрочил её. И, возможно, привлёк внимание других.

Я медленно развернулся к своим людям. На их лицах читалось облегчение, занималась, как заря, радость победы. Они видели, как исчез враг. Для них война, возможно, закончилась.

Для меня она только что обрела новое измерение.

Мне предстояло остаться на страже этого мира. Насегда.

Эпилог НОВАЯ ЭРА

Прошло десять лет. Десять лет, которые вошли в историю как Эпоха Восстановления, но для тех, кто жил в её начале, они были просто временем тяжёлого, ежедневного труда. Трудом по спасению того, что ещё можно было спасти, и строительству нового на пепелище старого мира.

Российская империя, возглавляемая императором Владимиром Первым, больше не была тем громоздким, ветхим колоссом на глиняных ногах. Она закалилась в огне войны с безумием. Новый государь правил не через бесконечные комитеты и интриги, а через ясные приказы и личную ответственность. Он не боялся окружить себя сильными людьми — наоборот, искал их и возвышал. Бюрократию потеснили советы из военных, инженеров, магов и даже выборных от горожан и крестьян — тех, кто знал реальную цену хлебу и безопасности.

Сам Владимир изменился. Морщины у глаз стали глубже, взгляд — спокойнее и тяжелее. В нём не осталось и тени того яростного барона с окраины, что штурмовал Зимний дворец. Это был правитель, несущий на плечах груз спасённого мира и знающий, что угроза не исчезла навсегда.

Но он не позволял этой тени омрачать настоящее. Он строил, укреплял, искал союзов с другими державами, наконец-то осознавшими общую опасность. Академии магических наук и технологические институты работали день и ночь, изучая природу Разломов и разрабатывая средства противодействия.

Рядом с ним всегда была Анастасия, ставшая его императрицей. Их свадьба, скромная по меркам имперского двора, стала символом начала новой жизни.

Анастасия была не просто украшением трона. Она была советчиком государя, его опорой в минуты сомнений, тем тёплым светом, который возвращал его из мрачных глубин памяти о войне. Она подарила ему двух сыновей — Александра и Андрея, и дочь Марию.

Никита Добрынин, герой обороны Владивостока и многих последующих кампаний по зачистке аномалий, стал главнокомандующим всеми вооружёнными силами империи. Его уважали и немного побаивались — он не терпел интриг и пустой показухи. Армия под его началом стала профессиональной, технически оснащённой и готовой встретить любую угрозу, с какой бы стороны реальности она ни пришла.

В Приамурье, на замирённых и укреплённых границах, по-прежнему правил генерал-губернатор Базилевский. Под его началом край превращался в процветающий регион, а дружины, обученные графом Яровым, теперь охраняли не от монстров, а от контрабандистов и помогали в освоении новых земель.

Михаил Градов и Эмилия Карцева… их союз многие поначалу считали временным безумием. Но прошедшие годы доказали обратное. Их брак оказался прочнее многих. Михаил стал правой рукой императора на Востоке. Эмилия же, используя свои связи и ум, создала целую сеть торговых и промышленных предприятий, став одной из самых богатых и влиятельных женщин империи. У них родились дети — дочь, унаследовавшая глаза матери, и сын, молчаливый и упрямый, как отец. Их дом, полный страстей, споров и безудержной радости, стал ещё одной опорой в новой жизни семьи.

Император Владимир иногда поднимался на самый высокий шпиль Адмиралтейства, откуда был виден весь Петербург, и смотрел на восток. Он помнил холод Пустоты. Помнил шёпот Мортакса о других осколках. Тень древнего зла лежала на краю его мира, и он знал, что когда-нибудь, через год, через десять, через сто лет, она может снова попытаться прорваться.

Но страх не владел им. Потому что он был не один. Рядом с ним была империя, которую он спас и которая теперь была сильна как никогда. Рядом были друзья, прошедшие с ним через ад и оставшиеся верными. Рядом была семья — его тихая гавань и источник его силы.

Пусть тень ждёт. Он был готов защищать то, что любил. Готов встретить любую угрозу. И с такими людьми рядом, он верил, победит.

Внизу, на улицах возрождённого города, гудел мирный шум жизни. И этот шум был лучшим ответом на зловещую тишину Пустоты.