Проклятая драконом

— Кажется, всё идёт гладко, — говорит Майла, когда мы выходим из мастерской через заднюю дверь и бежим по другому коридору. В конце я вижу наклонный туннель — видимо, тот самый «штопор», о котором говорила Пия.

— Майла, не смей… — Речь Эмбер прерывает резкий удар колокола, возвещающий, должно быть, о смене караула. Мы все замираем: из наклонного прохода впереди доносится эхо тяжелых шагов. — …искушать судьбу, — заканчивает Эмбер, прищурившись на сестру.

— Всё в порядке, не отвлекайтесь. — Пия говорит спокойно, но её плечи напряжены так, что почти касаются ушей. — Как я и сказала, мы глубже, чем заходит большинство. Сюда может забрести разве что охотничий отряд, а по графику его быть не должно.

— Ты уверена, Пия? — Лукан косится на проход впереди. Шаги становятся громче.

Она вздыхает так, что мне становится больно — это слишком напоминает старшую сестру Сайфы. Но, надо отдать ей должное, она воспринимает угрозу всерьёз. Пия замирает, открывая одну из последних дверей перед «штопором». Это маленькая кладовка с запыленными припасами: бурдюками для воды и спальниками — всем тем, что может понадобиться рыцарю в походе. Её освещает единственное мерцающее бра. — Так, вы четверо ждите здесь. Я пойду вперед, проверю, не идёт ли сюда кто-нибудь на самом деле.

— Пия. — Лукан делает шаг к ней. На лбу пролегла складка беспокойства.

— Всё будет хорошо. Они годами меня не подозревали. И сейчас не заподозрят. — Она улыбается, но даже мне эта улыбка кажется натянутой. — Просто не открывайте дверь никому, кроме меня. Если кто-то попробует войти, пусть думает, что дверь заклинило или она забаррикадирована. Здесь половина помещений заброшена.

— Береги себя, — едва успевает сказать Лукан, прежде чем она уходит.

Как только дверь закрывается, Эмбер прижимается к ней спиной. Майла встает рядом, сжимая ручку. Это оставляет нас с Луканом в глубине очень узкого чулана, лицом к лицу.

— Наверное, у тебя ко мне много вопросов, — он потирает затылок, делая свою жалкую попытку завязать разговор.

— Не особо, — бросаю я, косясь в его сторону. Мы оба говорим едва слышным шепотом, чтобы никто за тяжелой дверью нас не услышал.

— Изола…

— Мне плевать, что ты там хочешь сказать, Лукан. Ты лгал мне. Снова и снова.

Он вздыхает. — Ты же знаешь, я не мог сказать правду. Это значило бы признаться в тягчайших преступлениях против Вингуарда.

— Ты имеешь в виду — так же, как я призналась в своих преступлениях тебе?

— О-о-о-оу, — тянет Эмбер.

— Тут она его умыла, — добавляет Майла.

Я закатываю глаза и подавляю стон. Мне меньше всего хочется выяснять отношения при свидетелях. Лукан бросает на близняшек выразительный взгляд, который действует на них примерно так же, как тренировочный меч на серебряного дракона.

— Знаю, ты можешь больше не поверить ни одному моему слову. Не после всей той лжи, что я наговорил — лжи, которую я должен был говорить, чтобы защитить себя и свой народ. Но клянусь тебе, Изола, то, что я собираюсь сказать сейчас — правда. И, возможно, это мой единственный шанс высказаться. Так что я скажу. А ты сама решай, слушать меня и верить мне или нет.

Скрестив руки на груди и прислонившись к задней стене, я перевожу на него взгляд. Пусть моё молчание будет лучшим поощрением, которое я могу предложить.

— Я родился за Стеной и провёл там детство с матерью, отцом и сестрой.

Я была права. Пожалуй, это первый раз, когда я искренне ненавижу свою правоту. — Ты говорил, что ничего не помнишь до нападения. Что знал только своё имя. Очередная ложь.

— Полуправда, — поправляет он несколько оборонительно. — Когда я впервые очнулся после нападения, я действительно ничего не помнил. Клянусь. Я не знал, кто я и что произошло. Просто огромное пустое пятно… Но со временем воспоминания возвращались — по кусочкам.

Верю ли я ему? Могу ли я вообще верить после всего?

— Когда воспоминания вернулись, они казались невозможными. Сначала я сам в них не верил. У меня были эти видения людей и мест, столь не похожих ни на что вокруг — ни на это место, которое все называли моим домом. Я думал, это просто сон, честное слово. Я был всего лишь ребёнком.

— Что заставило тебя поверить в обратное? — спрашиваю я, почти злясь на себя за то, что потакаю ему. Почти. Но я хочу знать истину, и он мне достаточно нравится, чтобы проверить — изменит ли это моё отношение ко всему.

— Твоя мать. Она нашла меня, когда выискивала информацию о дне нападения. — Это логично. Лукан был единственным выжившим, кроме меня. Мама наверняка допрашивала его для своих исследований — или хотя бы пыталась узнать, видел ли он что-нибудь, когда я высвободила Эфиросвет. — С этого и началось возвращение моей памяти. После того как её изгнали из Хранителей земли и свернули исследования, прошло пара лет, прежде чем я снова её увидел.

Моя челюсть отвисает. — Так вот как она всегда знала, что викарий со мной вытворяет. — Даже если я ей не рассказывала. Она всегда слишком хорошо умела читать между строк. Но она вовсе не читала. Она знала.

Он кивает. — Я… я годами хотел тебе всё рассказать. Но она заставила меня поклясться, что я этого не сделаю.

— Ты вёл себя так, будто даже не знаешь, кто она такая, когда я просила тебя прикрыть меня, чтобы я могла отпраздновать её день рождения, — выдыхаю я, глядя в пустоту.

— Я знал, какой замечательной женщиной она была. Как сильно она тебя любила и как хотела бы тебя увидеть. — Лукан делает полшага ближе, и пространство между нами мгновенно становится настолько интимным, что мои щёки вспыхивают. Остальные двое слишком близко. — Но она также больше всего на свете хотела тебя защитить, и для меня было честью помогать ей тогда — даже если это значило выдать тебя, чтобы мы все продолжали играть свои роли. Как для меня честь помогать тебе сейчас.

Пеплорождённый мальчишка в городе. Его сестра, внедрившаяся к рыцарям, чтобы найти его, присматривать за ним. Мама, раскрывшая правду и, конечно, пожелавшая выудить из его памяти сведения о мире за Стеной.

Остаётся только одно, что до сих пор не даёт мне покоя. — Если ты родился за Стеной, как ты сюда попал? — Я знаю, как это сделала его сестра. Но о Лукане упоминаний не было.

— Простите, что прерываю, — вклинивается Эмбер, — но прошло уже порядочно времени, а Пия так и не вернулась.

Лукан напрягается, словно осознание упущенного времени ударило его физически. Он моргает, глядя на дверь, будто Пия только что вышла. — Она велела нам ждать.

— И сколько ещё? — Майла косится на сестру; они обмениваются взглядами, полными тихой тревоги.

Лукан открывает рот, закрывает, затем снова открывает. — Мы ещё не… Не так уж много времени прошло.

— Прошло достаточно. — Майла засовывает руки в карманы и ворчит: — Наверное, больше, чем ты думаешь, любовничек.

Мои щёки пылают, и я не могу понять — от смущения или от раздражения.

Эмбер, в отличие от сестры, стоит прямо, уверенно и холодно. — Мы что, должны ждать здесь, пока нас не сцапают? Мы знаем путь, о котором говорила Пия — выход на ту сторону Стены. Тот самый, через который она провела нас и Дазни. Мы одеты как их рыцари. Мы легко сможем выскользнуть.

— Ты предлагаешь бросить Пию и Дазни? — Даже Майла в шоке.

— Дазни должна была встретить нас у туннеля, а Пия умная. Она разберётся. — Уверенность Эмбер непоколебима. — В конце концов, Пия могла сама пойти искать Дазни. Мы не знаем точно, но чем дольше мы ждём, тем больше шансов у рыцарей спуститься на эти нижние уровни.

Лукан качает головой. — Нужно ждать сигнала, что путь чист. У нас нет ни Золочения, ни сигила Пии, чтобы подделать золотой глаз. — Так вот как она это делает. — Любой с первого взгляда поймёт, что мы не настоящие рыцари.

— Это не будет иметь значения, если мы будем двигаться быстро и не станем откидывать капюшоны, — быстро парирует Эмбер.

Лукан жестом указывает на меня. — Она не одета как рыцарь и при этом самый узнаваемый человек во всём Вингуарде, не говоря уже о том, что она должна сидеть под замком как сочувствующая драконам… Это куда большая проблема, чем отсутствие Золочения.

Мне не очень нравится, что меня называют «куда большей проблемой», но он абсолютно прав, так что я держу язык за зубами.

— Мы можем разведывать путь или соврать, что конвоируем её в новую камеру, — говорит Эмбер, подгоняемая нетерпением. — Это лучше, чем ждать неизвестно сколько. Скоро они обнаружат, что её нет в камере, и тогда всех поднимут по тревоге.

Что-то не так… В воздухе будто разлился холод — неуловимая перемена, от которой волоски на руках встают дыбом. Кожа покрывается гусиной кожей. У меня нет видимых причин для этого, но ощущение такое, словно по комнате только что пронёсся злой призрак.

Но они правы. Мы не можем оставаться. И у меня нет веских причин возражать.

Собравшись с духом, я говорю: — Пошли.

Лукан резко оборачивается, всматриваясь в моё лицо. Он смотрит на меня так, будто я — единственный человек, принимающий решения. — Ты уверена?

Я не вздрагиваю. — Я хочу — мне нужно убраться отсюда. Эмбер права. Нужно уходить, пока по башне не разошлось больше Рыцарей Милосердия или пока не подняли тревогу.

Лукан медлит ещё секунду, затем один раз кивает. Он натягивает капюшон на лоб, и остальные двое делают то же самое. В этом движении чувствуется пугающая финальность, и сердце начинает биться о рёбра. Мы выходим в коридор; когда дверь за нами мягко защёлкивается, этот звук кажется громче, чем зловещий звон драконьих колоколов.

Эмбер и Майла идут впереди, опустив головы и низко надвинув капюшоны. Лукан остаётся рядом со мной, так близко, что я чувствую его неизменное тепло. Так близко, что я борюсь с желанием схватить его за руку ради утешения.

Мы выходим из бокового коридора в вертикальное сердце Шпиля Милосердия. Всё в точности так, как говорила Пия: плавный уклон вверх и вниз — словно штопор. Те же голые, оштукатуренные стены, украшенные драконьими бра, как и везде в Шпиле. Мы целенаправленно спускаемся; каждый шаг кажется громче предыдущего. Тишина давит на уши даже сильнее, чем шум.

Никаких признаков жизни, пока снизу не доносится эхо тяжёлых шагов.

Майла и Эмбер оглядываются. Нет времени на обсуждение: из-за поворота винтового прохода показывается Рыцарь Милосердия.

Когда тот вскидывает голову, Лукан крепко хватает меня за руку.

Близняшки кивают и ещё ниже натягивают капюшоны, пряча лица в глубокой тени. Лукан делает то же самое, когда Рыцарь Милосердия поднимает глаза. Перемена в нём мгновенна. Его челюсть отвисает. Сначала узнавание, затем подозрение, но под всем этим — нечто более уродливое. Нечто, чего я никогда не видела у жителей Вингуарда: ненависть.

— Посмотрите-ка, кого мы поймали, — торжествующе произносит Лукан, расправляя плечи. — Пыталась сбежать от наказания, не иначе. Сочувствующая драконам и трусиха. — У него слишком хорошо получается вкладывать ненависть в голос. Это почти задевает.

— Превосходно. Нужно поместить её в надёжное место, пока она снова не выскользнула у нас из рук. — Выражение лица рыцаря меняется: хмурая гримаса расплывается в широкой ухмылке.

— Полностью согласна. — Холод в словах Эмбер кажется более чем реальным.

— За мной. Сразу за поворотом есть комната с хорошим замком, запрём её там, пока не принесут кандалы. — Он разворачивается и начинает спускаться туда, откуда пришёл — в ту сторону, куда мы и направлялись.

Мы обмениваемся быстрыми взглядами на ходу. Майла и Эмбер переглядываются. Затем Майла смотрит на Лукана, тот кивает; Эмбер едва заметно поводит головой. Пока что мы подыгрываем, но я кожей чувствую недосказанное: они ждут удобного момента для удара.

Мы только огибаем поворот, когда мелькает серебро. Рыцарь бросается на Эмбер, едва не задев её подбородок. Майла с кряхтением кидается ему в бок, отталкивая. Сердце колотится в горле, пока я смотрю, как кинжал проносится над её головой.

Рыцарь восстанавливает равновесие, преграждая нам путь ниже по склону. Будто он знает, куда мы направляемся. — Ни с места.

— Нас четверо против одного. — Майла делает шаг вперёд, уже приседая для прыжка, сжимая кулаки. — Думаешь, успеешь уложить нас всех, прежде чем мы до тебя добьёмся?

— К тому же, у нас есть сила Валоры, — уверенно добавляет Лукан.

Меня пробирает паника, я тяжело сглатываю, пытаясь выглядеть уверенно. Пытаясь поддержать его игру. Но я не подписывалась на это. Я хотела сбежать — выбраться из-под гнёта Крида. А не нападать на случайных Рыцарей Милосердия.

В другом мире он мог бы быть Сайфой.

От этой мысли горло сдавливает.

— Брось кинжал, и останешься жив, — твёрдо говорит Эмбер.

Рыцарь лишь усмехается. Из глубины прохода доносятся шаги. Голос, вдвое более мерзкий, чем кислота зелёного дракона, сочится по туннелю.

— Не думаю, что он это сделает.

Викарий Дариус выходит из-за изгиба башни. Облачённый в кроваво-красное, его глаза горят триумфом.

Он пришёл не один. Двое Рыцарей Милосердия по бокам от него тащат Дазни и Пию. Пеплорождённые окровавлены, избиты и едва держатся на ногах. К их горлам прижаты лезвия. Ещё четверо рыцарей стоят за спиной викария.

— Если вам дороги их жизни, вы сделаете то, что я скажу.

Глава 63

Две вещи случаются одновременно — так быстро, что я едва успеваю понять, какая была первой.

Хватка Лукана ослабевает, и на смену его жару приходит холодный воздух. Я угадываю его намерение ещё до того, как он бросается вперёд. Это видно по тому, как он переносит вес, как сила скапливается в его ногах. Не раздумывая, я тянусь к нему и успеваю перехватить его за запястье.

Он резко оборачивается ко мне, в его широко раскрытых глазах вспыхивает удивление — точно искра Эфиросвета на крыльях жёлтого дракона. Я не отпускаю его, даже когда он хмурится и сжимает челюсти. Он рвётся, как пёс на привязи, но пока не вырывается.

— Отпусти их, — рычит он викарию. Его голос ниже, чем когда-либо; почти гортанный, почти нечеловеческий.

И почти в ту же секунду я чувствую холод металла под подбородком. Эмбер выхватила кинжал, который был частью её маскировки под Рыцаря Милосердия. Движение было настолько плавным, что я даже не заметила его, ведь всё моё внимание было приковано к Лукану.

Я каменею. Дыхание становится поверхностным. Настоящий ли это клинок или часть бутафории? А может, чтобы маскировка была убедительной, они раздобыли боевое оружие? Я не собираюсь проверять это на себе даже малейшим движением.

— Ты не единственный, у кого есть чем торговаться. — Голос Эмбер звучит чисто и твёрдо. — Не шевелитесь, иначе с вашей драгоценной Возрождённой Валорой кое-что случится.

Рыцари напротив нас заметно напрягаются. Их взгляды мечутся к викарию в ожидании реакции, ладони замирают над эфесами кинжалов. Даже мышцы предплечья Лукана под моими пальцами становятся жёсткими. В его взгляде, устремлённом на Эмбер, читается тихий ужас.

«Она ведь не сделает этого, верно?» — одновременно думаем мы оба.

Викарий опускает подбородок, тень падает на его глаза. Но вместо того чтобы нахмуриться, его губы кривятся. Он улыбается — так, словно его искренне восхитил подобный поворот событий. Как человек, нашедший особо любопытный сигил артифактора, с которым можно поиграть. — Что ж, давайте договоримся.

— Не слушай его! — выкрикивает Пия. Она держится стойко, несмотря на связанные запястья и синяки на лице. — Он не…

— Заткните её, — бросает викарий, и маска доброжелательности спадает с него, как старое одеяло.

Рыцарь, удерживающий Пию, дёргает её назад, обхватывая горло рукой. Она хрипит, вцепляясь руками в предплечье, сдавливающее ей шею; лицо её наливается багрянцем, пока она борется за вдох.

— Посмотрите, как силён ваш викарий — боится слов пеплорождённой, — язвит Дазни, обращаясь к остальным рыцарям.

— Ещё одно слово от любой из вас, и оно станет последним. — Другой рыцарь обнажает кинжал, направляя его на обеих. Этих людей не отвратить от Крида.

— Только посмейте. — Эмбер перехватывает меня удобнее и плотнее прижимает кинжал к моему горлу, напоминая им, кто здесь на самом деле всё контролирует.

Лукан буквально вибрирует от едва сдерживаемой ярости. Из его груди вырывается низкий рык, губы кривятся в оскале, взгляд мечется между Эмбер и викарием. Если я отпущу его руку, не знаю, на что он бросится первым: на нож у моего горла или на самого викария. В любом случае, это станет концом для всех нас.

— Довольно. — Взгляд викария возвращается ко мне, хотя нож держит Эмбер. — Это дело между мной и моей Возрождённой Валорой. Остальные не имеют значения.

— Простите? — Эмбер издаёт короткий, недоверчивый смешок. Она притягивает меня чуть ближе, и я чувствую, как лезвие целует мою кожу. — Это у меня оружие у её горла. Или с годами ваше зрение начало вас подводить?

— У тебя нет здесь рычагов давления; мы все знаем, что ты её не убьёшь. — Его губы кривятся, улыбка превращается в злобную усмешку. От него веет чистым триумфом. — Ты ведь знаешь, кто она такая. Иначе зачем бы вам рисковать всем, включая собственные жизни, чтобы украсть её у меня? Но боюсь, я слишком много в неё вложил, чтобы отпустить сейчас.

Он переводит на меня лихорадочный взгляд, и я содрогаюсь. — Итак, Изола, договариваться я буду с тобой. Не позволяй им обмануть тебя, заставив поверить, будто у них есть власть. Даже не думай призывать свои жалкие огоньки. Абсолютная власть здесь — моя. Они тебя не тронут, потому что ты нужна им живой, но мы оба знаем, что я перережу их всех, не раздумывая ни секунды. — Он обводит взглядом Лукана и близняшек, прежде чем снова уставиться мне в глаза.

— Пришло время исполнить своё предназначение, своё великое призвание, право по рождению. — В его голосе сквозит жажда. — Согласись делать то, что я скажу, и я отпущу их.

Смех едва не вырывается из меня. Отпустит? Он сам выдал себя секунду назад. Этот хаос явно выбил его из равновесия. Я слишком хорошо знаю викария: он убьёт их в тот же миг, когда я стану ему не нужна. Но я сохраняю самообладание. Малейшая трещина — и они трупы. Они дышат только потому, что он считает их рычагом давления на меня.

И он не ошибается… Я не дам им умереть, если смогу это предотвратить. Но это не значит, что я просто сдамся и подчинюсь.

Он всё ещё считает меня слабой. Наивной. Податливой. Жетончиком в его игре. Но я больше не та девчонка.

— Хорошо, — говорю я, позволяя искреннему страху перед этим лезвием просочиться в мой голос, чтобы он дрогнул. Мне нужно звучать слабее, чем я себя чувствую, если я хочу, чтобы он поверил… — Я сделаю всё, как ты хочешь, клянусь. Пожалуйста, не причиняй им вреда.

Эмбер резко вдыхает. — Что?

— Борись, трусиха, — выплёвывает Майла, в её словах яда больше, чем в клыке зелёного дракона.

— Вам не победить. — Я кошусь на Эмбер, ставя на карту всё в надежде, что она прочитает между строк. Если мне удастся убедить её, Майла последует за ней. — Вас меньше, и сила не на вашей стороне. Сдайтесь и молите Крид о прощении. Викарий может быть милосердным к раскаявшемуся сердцу.

— Если ты думаешь, что я когда-нибудь… — начинает Эмбер с рычанием.

Но её перебивает Лукан. — Она права. — Плечи Лукана опускаются, вся его поза выражает поражение. Я чувствую его напряжение — его сопротивление под моими пальцами. Но он играет свою роль. — Нам не победить.

Не сейчас. Не так.

— Лукан? — голос Эмбер срывается на его имени; в нём поровну замешательства и боли. — О чём ты говоришь?

— Ты совсем рассудок потерял? — добавляет Майла с тихим ужасом.

— Они выиграли. Мы проиграли. Всё просто, Эмбер, — бесцветно произносит он.

А затем его глаза находят мои.

Время замирает на один вздох, тишина между нами ревёт. Он задаёт вопрос, на который я не уверена, что смогу ответить одним лишь взглядом. Доверяем ли мы друг другу? Даже после всего случившегося, сможем ли мы действовать заодно?

«Я не дам тебе умереть, Лукан». Я скорее чувствую это, чем думаю. Словно моё сердце отвечает тогда, когда разум и язык бессильны. Я спасла тебя однажды — спасу и снова. Но лучше тебе не заставлять меня об этом жалеть.

Его внимание возвращается к Эмбер, и время снова ускоряет бег. — У них больше власти, чем ты думаешь.

— Послушай его, — советует викарий с привычной лёгкостью, но я не упускаю резкую нотку в его голосе. Монстр внутри него скребётся о поверхность. — Лукану ли не знать нашу власть во всех деталях. Верно, сын? — Викарий поворачивается к рыцарям. — Ведите их всех в Главную часовню.

— Сэр? Даже пеплорождённых?

— Всех, — огрызается викарий. Его терпение на исходе. — Их присутствие гарантирует её послушание.

Никто больше не осмеливается спорить.

Эмбер опускает кинжал от моего горла. В процессе она шепчет мне одной: — Лучше бы ты знала, что делаешь.

Значит, она поняла: я пыталась подать сигнал.

Времени на ответ нет. Рыцари набрасываются на них, разоружая троицу с поразительной эффективностью и сбивая их на колени. Им заламывают руки, быстро стягивая запястья верёвками. Я плотно сжимаю губы, чтобы не заступиться за них. Любые мои слова только ухудшат ситуацию.

Связанных, их заставляют подняться. И хотя на их лицах написано вынужденное смирение, я вижу, как напрягаются мышцы на руках Лукана — он проверяет путы на прочность. Рыцари Милосердия толкают их вперёд, бросая на меня холодные, настороженные взгляды.

Я остаюсь наедине с викарием, который теперь взирает на меня, точно мстительный бог, взвешивающий мою судьбу. Он протягивает костлявую руку и обхватывает мою щеку. Его прикосновение холодное и сухое; в нём не больше жизни, чем в той голове дракона в ямах разделки. Я борюсь с желанием вздрогнуть и отстраниться.

— Идём, — шепчет он. — Навстречу твоему предназначению.

Он хватает меня за локоть, точно гнусный жених, ведущий невольную невесту под венец, и выводит прочь из Шпиля Милосердия.

Глава 64

Меня выворачивает от одного прикосновения викария. Стоит ему коснуться меня, и я едва не опорожняю желудок прямо на его туфли. Каждый шаг даётся с боем: его хватка на моём локте не ослабевает ни на мгновение.

Мир вокруг расплывается в мешанину из красок, теней, гладких стен и драконьих бра. Я не могу ни на чём сосредоточиться, когда он так близко. Когда он меня трогает. Я кожей чувствую его близость. Его удушающее присутствие заставляет меня содрогаться от отвращения.

Дыши, — приказываю я себе. — Дыши и держи голову выше.

Мы доходим до каретного сарая, выходящего на улицы Вингуарда. Так странно видеть город с мостовой после недель, проведённых за созерцанием его с высоты монастыря. Нас ждут две богато украшенные кареты: их лакированные бока сверкают — привычно и безупречно, как и всегда.

Эти штуки никогда не появляются, если происходит что-то хорошее.

— Возрождённая Валора — со мной, — распоряжается викарий Дариус. — Мой сын тоже. — Слово «сын» он выплевывает с ноткой брезгливости. — Остальных — в карету следом.

Количество Рыцарей Милосердия вокруг нас удвоилось. Теперь у них в руках ещё и арбалеты. Посыл ясен: беги — и умрёшь.

Викарий подводит меня к дверце кареты, ни на секунду не убирая руки. — После вас. — Эта вежливость — чистое издевательство.

Я забираюсь внутрь и мгновенно забиваюсь в самый дальний угол. Облегчение от того, что физический контакт разорван, настолько велико, что я практически валюсь на сиденье, вжимаясь в мягкий бархат. Карета тесная, и мне нужен каждый дюйм дистанции, который я могу отвоевать. К моему удивлению и радости, викарий не следует за мной немедленно; вместо этого он выкрикивает дополнительные приказы — вероятно, кучеру, судя по тому, как покачивается экипаж.

Следом рыцарь заталкивает внутрь Лукана.

Он садится рядом, и наступает миг, когда мы остаёмся только вдвоём. Викарий всё ещё там, по ту сторону полуприкрытой дверцы, вместе с небольшой армией Рыцарей Милосердия. Но я не обращаю на них внимания. Всё, что я вижу — это Лукан, его взгляд, прикованный к моему. Он слегка поворачивается ко мне лицом.

Сердце пускается вскачь, и внезапно вся моя злость испаряется. Я не хочу этого терять. Что бы там ни было между нами. Пусть всё запутано и странно… это реально. Это моё. И это — одно из последнего, что у меня осталось.

— Я вытащу нас отсюда, — выдыхает он так тихо, что даже в тесноте кареты мне приходится напрягать слух. — Ты уже спасла меня однажды. Теперь мой черёд.

— Лукан, пожалуйста… — начинаю я, голос срывается.

— Он не получит твою силу. Он не получит тебя. — В этом заявлении столько яростной защиты, что у меня перехватывает дыхание.

Я тяжело сглатываю, слова с трудом прорываются сквозь комок в горле. Всё, что я могу сказать в ответ: — Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.

— Даже после того, как я тебя предал? — Он не шевелится. Он так напряжён — должно быть, заставляет себя не тянуться ко мне. Я почти чувствую, как его рука скользит по моей щеке, словно стирая след от оскверняющего прикосновения викария.

Драконьим пламенем выжженные бездны, как бы я хотела, чтобы он меня коснулся.

— Мне больно, я злюсь… И я могла бы возненавидеть тебя за это. Наверное, стоит. Но это не значит, что я хочу твоей смерти.

— Ты меня ненавидишь? — в вопросе сквозит отчаяние.

— Ненавижу? Конечно, нет. — Я изучаю его лицо, словно сигил. Хочу запомнить его в совершенстве, сколько бы времени мне ни осталось. — Лукан, я…

Слова испаряются на языке. Любое понятие, которое приходит на ум, кажется недостаточным, неполным — или и то, и другое сразу. Как назвать это чувство, проросшее, словно надежда, посреди выжженной Скверной пустоши? Моё сердце будто сошло с карты всего изведанного и устремилось прямиком в неизведанные земли.

Какое слово для этого подобрать?

Это не любовь. Пока нет… Любовь — это нечто большее. По крайней мере, я так её себе представляю.

Это чувство — как бутон. Возможность. Хрупкая и драгоценная. Когда-нибудь это могло бы стать любовью. Могло бы — после всех извинений, объяснений и прощения с обеих сторон… Наверное, это стало бы любовью, будь у нас время.

— Ты? — Лукан замер в ожидании моей неоконченной мысли.

Сердце щемит. Оно не замирает и не трепещет. Оно просто болит в своей тоске по нему.

Но времени нет. Викарий забирается в карету, Лукан отстраняется и устраивается на сиденье. Дверца закрывается, и со вспышкой Эфиросвета карета дёргается вперёд. Единственный звук — скрежет колёс по гравию.

Викарий наконец прерывает тишину театральным вздохом. — Должен признать, это… разочаровывает. Я столько вложил в вас обоих. — У него тон любящего отца, а не монстра, которым — мы оба знаем — он является.

Я едва не бросаюсь на него. Почти невозможно удержаться и не сомкнуть пальцы на этой его жилистой шее, сжимая до тех пор, пока он не перестанет дышать.

— У вас обоих был такой потенциал. Ты, моя Возрождённая Валора, — его взгляд переходит с меня на Лукана, — и ты. Ты должен был стать моим преемником. Когда бы я вознёсся, ты возглавил бы Крид — мою армию, стал бы моей земной дланью.

— Я лучше умру. — Перед нами тот Лукан, которого я видела в Трибунале. Человек, который презирает викария. Который пять лет прикусывал язык. Который раз за разом играл свою роль, даже когда совершал собственные ходы в тени.

— Это будет устроено. — Викарий улыбается, его глаза блестят безумной жестокостью.

Карета останавливается. Путь от Шпиля Милосердия до Великой часовни недолог. Экипаж ещё не перестал раскачиваться, когда дверца распахивается.

Викарий выходит и протягивает мне руку. — Идём. Пора встретить свою судьбу.

Желание ударить по этой руке становится почти невыносимым.

— Если только тебе больше не дороги их жизни? — зловеще и тихо роняет викарий.

Я оглядываюсь на Лукана: он сидит неподвижно, лицо нечитаемо. Минуту назад он был полон надежды, обещал вытащить нас. Теперь он в такой же ловушке, как и я.

Я вкладываю руку в ладонь викария, борясь с подступающей к горлу желчью. Он помогает мне выйти из кареты, и две шеренги ожидающих куратов ведут нас в Главную часовню Милосердия. Голова идёт кругом: каждая фибра моего тела отвергает то, что грядёт. Отвергает саму мысль о том, что я нахожусь во власти викария Дариуса.

Над землёй часовня технически всего в один этаж, но её крыша дерзко взмывает ввысь — выше четырёх этажей. Каждый остроконечный шпиль пронзает изваяние дракона, чьи пасти застыли в мучительном оскале. Каменные люди в доспехах Рыцарей Милосердия карабкаются по стенам, вскидывают арбалеты и насаживают драконов на копья из резных молний и стали.

— Держать по два кинжала у горла каждого. Если хоть один из них посмотрит не в ту сторону — убить, — инструктирует Рыцарей Милосердия викарий Дариус. Пию, Дазни, Майлу и Эмбер выводят из второй кареты; они следуют позади, пока меня конвоируют мимо двух рядов молящихся куратов на площади перед часовней.

Никогда прежде Главная часовня не была такой пустой. Здесь нет никого, кто бы произносил молитвы. Нет куратов, совершающих обряды. Нет подношений перед статуей Валора.

Солнце на исходе дня сочится сквозь высокие окна, вытягивая длинные багряные полосы на пустых скамьях. Статуя Валора у дальнего алтаря озарена золотым светом; она держит воздетый меч — тот самый, что по легенде станет оружием, которым будет сражён Древний дракон.

— Что ты собираешься со мной сделать? — Ужас делает мой голос тише, чем мне хотелось бы. Я изо всех сил стараюсь сохранить мужество перед этим извращенным человеком. Он нуждается во мне, и я как-нибудь использую это против него — напоминаю я себе.

— Я так долго ждал, когда твоя сила созреет… но больше ждать не могу. Пришло время встретить свою судьбу, и это вовсе не судьба Возрождённой Валоры, — мягко говорит он, похлопывая меня по руке, словно выражая соболезнование. Рыцари Милосердия втекают в зал вместе с пятью пеплорождёнными. Я пытаюсь оглянуться на Лукана, но не нахожу возможности, пока всё внимание викария приковано ко мне одной. — Ты — катализатор, благодаря которому в этот мир вернётся истинный Возрождённый Валора.

Сердце колотится в груди с каждым шагом к алтарю и статуе. Я осознаю: дело не только в солнечном свете — изящный клинок на самом деле сияет Эфиросветом. На нём скрыты сигилы? Внутри него?

Магия танцует в воздухе вокруг него, узловатая и искажённая. Это Эфиросвет, но движется он так, как я никогда раньше не видела. Неестественно.

И тут я это замечаю. Кое-что ещё. Магия, вибрирующая тугими багряными узлами, борющаяся с нитями Эфиросвета. Магия того же оттенка, что драконья кровь, — что сама Скверна.

Эфиротень.

— Ты была выбрана судьбой и направляема мной. — Викарий Дариус отпускает мою руку и поднимается к алтарю. Его пальцы смыкаются на рукояти оружия, и он снимает его. Кажется, Эфир бунтует от его прикосновения. Мне почти чудится его крик. — Жертва редко бывает красивой. Но она всегда необходима.

— Что тебе от меня нужно? — Я удерживаюсь от того, чтобы отступить, пока он спускается с мечом в руках.

Викарий лишь улыбается. — Чтобы ты умерла.

Без предупреждения и колебаний, не проронив больше ни слова, он вонзает клинок мне в живот, пронзая насквозь.

Глава 65

Крик застревает в горле. Клинок режет не только плоть; кажется, он прошивает саму мою первородную суть.

Воздух покидает лёгкие лишь жалким клокотаньем. Я не могу дышать. Не могу даже думать.

Где-то вдалеке слышится глухой крик. Лукан? Расслышать невозможно. Чувство такое, будто меня погрузили глубоко под воду.

Меч пульсирует силой, вибрирующей во внутренних органах. Словно он живой и зарывается ещё глубже — вплетается в само моё естество. Руки тянутся к рукояти, но я не могу за неё ухватиться; она слишком скользкая от моей собственной крови.

Затем земля подо мной вспыхивает светом.

Эфиросвет, золотой и чистый, столь яркий и мощный, что он озаряет весь собор, разлетается рваными разломами прямо из-под моих ног. Он расходится от меня паутиной зазубренных трещин; поначалу они кажутся случайными, пока не начинают соединяться. Пока линии не сливаются, являя собой узор.

— По— По— слов нет. Я всё пытаюсь схватить рукоять, но в руках нет сил. Пальцы неистово дрожат, и всё тело начинает сотрясаться. Единственное, что удерживает меня в вертикальном положении — это клинок.

Голос викария прорезает мой ужас: «У меня ушли годы, чтобы собрать части, необходимые для его повторной активации. Но я это сделал. Величайшее творение Валора, самый величественный сигил артифактора из когда-либо задуманных, станет фундаментом, благодаря которому твоя сила перейдёт ко мне. Ничто не обретается без жертвы». Викарий нависает надо мной ещё мгновение, словно любуясь шедевром. А затем он отпускает клинок и отворачивается, прогуливаясь так непринуждённо, будто я не умираю прямо здесь и комната не залита золотым сиянием Эфира.

Я падаю на колени. Зрение затуманивается, а когда фокус возвращается, я вижу, что он поднялся по ступеням алтаря. Там он ложится перед статуей Валора, и эфирная привязь тянется напрямую от меча, застрявшего в моем теле, к его распростёртой фигуре. На алтаре тоже должен быть какой-то сигил, что-то, связывающее его с мечом… Я бы разобралась в этом, если бы не собиралась прямо сейчас сдохнуть. Раздаются далёкие крики — в точности такие же, какие я слышала у Источника.

Превозмогая боль, всё ещё держа ладонь на окровавленной рукояти меча, я оглядываюсь. Один из Рыцарей Милосердия вопит, схватившись за свой золочёный глаз. Расплавленное золото течёт сквозь его пальцы и рассыпается звездной пылью, не долетая до пола. Это было бы красиво, если бы не было так чудовищно. Со стороны входа доносятся новые вопли агонии.

Пеплорождённые смотрят на это с ужасом. Все, кроме Лукана. Он стоит неподвижно, не сводя с меня глаз, и они сияют, будто подсвеченные собственным Эфиром. Его лицо перекошено от чистого ужаса за меня.

Мои губы приоткрываются, я хочу закричать. Протянуть к нему руки. Но я не могу пошевелиться. Я сейчас умру, и я не хочу умирать одна. Неужели Сайфа чувствовала то же самое в свои последние мгновения, когда я оттолкнула её?

Эта мысль вспарывает меня так же жестоко, как и меч.

Я снова смотрю на викария, но сквозь бушующий поток Эфиросвета его почти не видно. Мир расплывается и исчезает — Эфир поглощает моё сознание. То же самое чувство было, когда взорвался Источник, но сейчас оно более полное. Словно моё тело перенеслось в другое время и место, где исчезла и боль, и моя физическая оболочка.

На мгновение нет ни начала, ни конца. Нет меня. Нет Эфира. Просто… однородность.

Медленно мир снова обретает чёткость, но я больше не в Главной часовни Милосердия.

Я стою в кавернозном пространстве, которое напоминает мне глубокие термальные заводи Андеркраста. Прозрачная вода служит окном в радугу люминесцентных прожилок, заливающих пространство бледным, белесым сиянием.

Мужчина в расцвете сил, со светлой кожей, светлыми волосами и голубыми глазами, с обнажённым торсом, входит в воду. Его кожа покрыта линиями, похожими на сигилы артифактора. Родник настолько чист, что я вижу на дне бесчисленные кости зверей всех форм и размеров.

В тот миг, когда он погружается в воду, происходит всплеск Эфиросвета — я вздрагиваю, будто на меня обрушилась стена огня, и группируюсь, словно я снова у Источника. Я вскидываю руки, чтобы защититься, но боли нет. Когда я опускаю их, я оказываюсь на вершине одной из заснеженных гор, в тени которых я выросла.

Мужчина снова там — на этот раз одетый. Его глаза сияют ослепительным золотом. Он обращается к группе людей внизу с пылкой речью. Для меня слова звучат приглушённо и неясно, словно под водой. Я не могу разобрать ни единого слова. Слушатели отвечают ему ликующими криками.

Человек передо мной оборачивается, его золотые глаза встречаются с моими, будто он меня видит.

Один взгляд — и склон горы под моими ногами осыпается. Я лечу назад, падаю. На секунду я слышу шум тысяч крыльев. Он затихает, поднимаясь на восходящем потоке. Остаётся лишь одно.

Лукан.

Я чувствую его в своей крови. Он здесь, рядом с моим сердцем, где и был всё это время. Я тянусь к тени. Мои ступни касаются края стены, и мир переворачивается. Я больше не падаю — я стою на краю пропасти.

Это башня, которая когда-нибудь станет стеной Вингуарда. Но города внутри нет. Это полая яма, уходящая глубоко-глубоко в недра земли — к последнему оставшемуся Источнику в мире. По краям ямы высятся другие башни. Между ними — кратер, заполненный…

Костями.

Тысячи и тысячи костей. Кости половины человечества, сваленные в эту бездну небытия, очерчивают глубины, которые станут Андеркрастом. Мужчина с золотыми глазами стоит рядом с кем-то ещё и осматривает работу, отдавая указания. Снова слова теряются — их проглатывает ветер. Но я успеваю заметить пергамент.

Меня тянет к нему ближе.

Это не план города… Это массивный сигил артифактора. То, что я знаю как башни и дороги — всё это линии, по которым должен течь Эфиросвет. Даже в этом бестелесном состоянии мой желудок сводит судорогой.

Эфиросвет течёт в каждом. Люди — его катализаторы в этом мире. Если свалить в кучу груду трупов и связать их каким-то сигилом…

Можно создать Источник.

— Зачем? — думаю я, и вопрос резонирует вслух. Мир разжижается от вибрации моих слов, как спокойный пруд от брошенного камня.

— Чтобы выжить, — отвечает новый голос.

Я оборачиваюсь, и всё вокруг меняется, колышется и замирает на месте — посреди бескрайней равнины. Высокие травы качаются от ветра, которого я не чувствую. Небо над головой синее — такого яркого цвета я не видела за всю свою жизнь. Мне никогда не приходило в голову, что Скверна настолько плотна, что она застит даже небо.

Мужчина снова оказывается в фокусе, на этот раз в простой одежде, странно напоминающей ту, что я носила неделями в Трибунале.

— Кто ты? — спрашиваю я, не произнося ни слова. Хотя в глубине души я уже знаю.

Прежде чем он успевает ответить, он шатается назад, вскидывая лицо к небу. Крики превращаются в рёв. Вихрь Эфиросвета поглощает его, и он начинает меняться. Из его спины прорастают массивные серые крылья.

Я спотыкаюсь, делаю два шага, прихожу в себя и обнаруживаю, что стою лицом к лицу с самым могучим драконом, которого я когда-либо видела. Статуя в монастыре не передавала и доли его величия.

Один его глаз настолько велик, что я могла бы с комфортом улечься в его глазнице. Серебристый оттенок напоминает мне подёрнутые дымкой глаза глубокого старика. И всё же, несмотря на отсутствие зрачка — даже того вертикального, как у драконов, — я остро чувствую: он меня видит. Из его головы растут четыре огромных закрученных рога. Среди аспидных и серебристых вееров шипов и зазубренной чешуи от подбородка тянутся длинные пряди белых волос — они уходят за уши и спускаются по длинной шее. Его крылья испещрены дырами от древних битв. Шрамы пересекают всё его тело яростными сплетениями.

В горле у меня пусто и сухо, как в выжженной Скверной земле. Вихрь первобытного Эфира, исходящий от существа, бьёт по мне. Я в благоговении. Я смиренна. Это напоминание о том, как я мала. О том, насколько мир велик, прекрасен и ужасен одновременно. И хотя я никогда прежде не видела этого чудовища, я знаю, вне всяких сомнений…

Это Древний дракон.

Я смотрю в его золотые глаза, тону в вихре его Эфиросвета, видения продолжают атаковать меня. Они колотят меня, как падающие звезды — слишком жаркие и слишком яркие. Но в моем ментальном ландшафте они складываются в созвездия. Линии соединяют их в слово.

Я смотрю в почти мёртвый, невидящий глаз Древнего дракона и шепчу имя:

— Валор?

Дракон отстраняется. Поднимается ветер. Волоски на моем затылке мгновенно встают дыбом от колоссального прилива мощи.

Древний дракон открывает пасть, обнажая три ряда похожих на лезвия зубов, каждый из которых больше всего моего тела. Я осознаю на мгновение позже, чем следовало: он собирается напасть. Но когда он кидается на меня, он исчезает, превращаясь лишь в шепот Эфиросвета.

Я выдыхаю; рука по-прежнему сжимает меч, вонзенный мне в живот.

Я снова в Главной часовне Милосердия. Крики возвращаются в мои уши — хор агонии в исполнении каждого жителя Вингуарда. Золотые линии всё ещё вырезаны на полу. Кажется, будто весь Источник целиком вычерпали на поверхность, туда, где мы все стоим.

Но сейчас всё это не имеет значения. Я знаю правду, скрытую от каждого гражданина.

Древний дракон — это Валор.

Валор — это Древний дракон.

Он создал Источник, а затем превратил себя в Древнего дракона с помощью этого места.

Вингуард не был последним оплотом человечества. Он не был крепостью Валора. Он никогда даже не был городом.

Это был сигил артифактора, созданный, чтобы перекачать мощь в одного человека. Но эта мощь… В ней было что-то чрезмерное. Или извращенное. И Валор стал Древним драконом.

Не знаю, как сила Источника смогла показать мне всё это. Возможно, внутри неё осталась частица её создателя — как клеймо мастера на изобретении. Или же сама магия взывала к равновесию?

И теперь, если я это не остановлю, история повторится. Только в еще более жутком виде.

«Что ты можешь сделать?» — тихий, полный сомнений голосок той девчонки, которой я когда-то была, всплывает на поверхность. «Ты не Возрожденная Валора».

Я — нет. В конечном счете я была лишь инструментом в плане, который даже не до конца понимаю. Я считала себя такой умной, такой способной. Но у меня никогда не было и половины информации, пока судьба насмехалась надо мной, придерживая остальное.

Я смотрю на лезвие, торчащее из моего живота. Единственная причина, по которой я всё еще жива — должно быть, Эфиросвет, текущий сквозь меня. Но есть и многое другое, чего я не понимаю. Я зажмуриваюсь, моля о том, чтобы всё изменилось, стало другим; чтобы я проснулась в самом начале Трибунала и нашла способ всё это исправить.

Но когда я снова открываю глаза, меч всё еще там. Как и эфирная привязь, соединяющая меня с викарием Дариусом. Мои пальцы снова соскальзывают с рукояти, когда я тянусь к ней; теперь мой взгляд прикован исключительно к человеку, который годами превращал мою жизнь в сущий ад.

— Нет. — Я выдавливаю это слово сквозь стиснутые зубы. Наперекор сокрушительной агонии и бесконечным сомнениям, которые пытались затянуть меня на дно последние шесть лет.

Он отнял у меня всё. Мою свободу. Мое будущее. Мои надежды и мечты. Моих друзей и мою семью. Я не позволю ему забрать эту силу.

«Может, ты и не Валора», — тихо возвращаются ко мне слова Лукана, будто он шепчет их прямо мне на ухо. Я почти чувствую его тепло за спиной. «Но это не значит, что ты не можешь спасти этот мир. Если кто и найдет способ, то только ты».

Вингуард заслуживает героя. Но всё, что у него есть — напуганная восемнадцатилетняя девчонка.

Так что, черт возьми, мне придется соответствовать.

Я решительно хватаю рукоять клинка, мои пальцы наконец смыкаются на ней. Стиснув зубы, я дергаю лезвие и начинаю вытягивать его из своего живота. Кожа натягивается, цепляется и рвется с каждым дюймом. Я терплю боль, сосредоточившись на викарии и на том, что должна сделать. Когда кажется, что я вот-вот сорвусь, меня удерживает лишь моя ярость.

Каким-то чудом даже это меня не убивает. Пытается — о, еще как пытается — но не может. Не тогда, когда сквозь меня пульсирует столько Эфиросвета.

Клинок, который я вырываю из себя, уже не тот, что вошел в мое тело. Сталь исчезла, и на её месте — меч, будто выкованный из багрового Эфира; словно моя кровь сгустилась в сияющее оружие. Прижав ладонь к животу, я обнаруживаю, что кожа затянулась. Раны больше нет — лишь пропитанная кровью прореха в одежде.

— Изола! — кричит Лукан за моей спиной, пока я на дрожащих ногах иду к помосту, где покоятся алтарь и викарий. Звук его голоса придает мне сил, как всплеск Эфира.

Мой взор прикован только к викарию. Я поднимаюсь по каменным ступеням к алтарю, где он лежит. Его глаза распахиваются, когда я нависаю над ним, воздев меч — почти вертикально, навершием к потолку, острием вниз, на него. Эфиросвет больше не соединяет нас. Он бушует только вокруг меня, и всё, что я вижу — это красный цвет.

— Что ты… — Его расширенные, полные паники глаза мечутся, изучая меня. В ужасе он шепчет: — Это должно было стать моим.

— Ничто из моего никогда не было твоим. — Я опускаю клинок, вонзая острие ему в горло — до самого камня внизу — и убивая его мгновенно.

Глава 66

В тот миг, когда викарий умирает, почва стонет и содрогается. Кажется, будто сама земля бунтует. Эфиросвет искрит и взрывается, раскалывая камень и оставляя щербины на изваяниях Главной часовни. Крики продолжаются снаружи и внутри — за моей спиной всё ещё воют Рыцари Милосердия, закрывая лица, пока золото стекает прочь. Большинство из них рухнули на пол. Некоторые замолкли навсегда.

Но всё, что я вижу — это викарий Дариус. Его багровая кровь, пятнающая алтарь и Эфир вокруг нас, источает ядовитое марево, похожее на Скверну, словно всё это время он гнил изнутри. Он и был той истинной заразой, что терзала наш город.

Чья-то рука смыкается на моей, оттаскивая от трупа викария. Меня разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с Луканом. Другая его рука поднимается, обхватывая мою щеку.

— Изола… — выдыхает он.

— Всё кончено… Наконец-то всё кончено, — шепчу я, даже когда мир вокруг нас рушится. Даже когда мои колени вот-вот подогнутся.

— Нет. — Глаза Лукана расширены настолько, что, кажется, вмещают в себя все ужасы мира. — Всё только начинается.

Я открываю рот, но слова не идут. Земля продолжает содрогаться.

— Нам нужно уходить. — Не говоря больше ни слова, он перемещается мне за спину и обхватывает за талию, поддерживая. Возможно, я и исцелилась каким-то чудом, но я совершенно истощена.

— Куда? — я в оцепенении. Остальные ждут с такими же паническими выражениями лиц.

— Далеко отсюда. — Лукан быстро тащит меня через часовню, остальные прикрывают нас с флангов. Рыцари Милосердия с трудом пытаются встать и ничего не могут сделать, чтобы нас остановить. Тот, что на полу, всё ещё дышит, но это дыхание тонкое, хриплое. Его щеки впали.

— Мы должны им помочь. — Я тяну Лукана за руку. — Мы не можем уйти. Вингуард нуждается в нас.

Не успеваю я это произнести, как какой-то незнакомый человек кричит: — Она убила викария!

— Она… Всё, что происходит, исходит от неё! Викарий пытался убить её, чтобы спасти нас! — Одна из Рыцарей Милосердия пытается подняться на ноги.

— Нет. Вы не понимаете. Вингуард — это сигил. Его создал Валор — он создал Источник.

— Ересь! — в дверном проеме появляется еще один курат. Должно быть, они бегут с площади снаружи.

— Я знаю, в то, что я говорю, трудно поверить, но…

— Изола Таз прикинулась Возрожденной Валорой, чтобы убить викария!

Курат бросается на нас. К счастью, он безоружен, и Лукан отбивает его, увлекая меня прочь. Эмбер бросается в бой, Пия не отстает. Майла и Дазни по бокам от нас, настороженно поглядывают на других куратов.

— Изола, я знаю, ты хочешь помочь, — говорит Лукан мягко, но торопливо, его глаза рыщут вокруг, оценивая каждую угрозу, пока под ногами зловеще рокочет дрожащая земля. — Но я не думаю, что они станут слушать.

— У нас нет другого выбора. — Мы загнаны в угол. Целый город, который увидит в нас врага. — Мы должны заставить их поверить.

— У нас есть один другой выбор.

Слова Лукана привлекают внимание Пии. Она отступает назад, всё ещё сжимая кулаки, и встречается взглядом с Луканом. — Ты уверен? — в её голосе сквозит тревога.

— Я ни в чем не уверен. Но другого варианта у нас нет. — На лице Лукана выражение чистой решимости, глаза сужены, челюсть плотно сжата.

— Мы выберемся так, как я думаю? — Майла переводит взгляд с одного пеплорожденного на другого. Она буквально вибрирует от возбуждения. В ней гораздо больше энергии, чем осталось в моих усталых костях.

— Майла, сейчас не время вести себя так, будто тебе сейчас перепадет сахарный тростник, — сухо говорит Эмбер. Пия просто бросает на Майлу взгляд.

— Я годами мечтала это увидеть. — Майла указывает на Лукана. — Это он.

— Нет. Не я. — Лукан не оставляет места для сомнений, глядя на меня. — Это Изола. Это всегда была Изола. Каждое признание, каждая похвала и каждая надежда — это она.

Я потираю живот там, где должна быть рана. Там, где теперь затянувшаяся кожа и нет даже намека на боль. Я инстинктивно применила магию, которую даже не осознаю.

Пеплорожденные прокладывают нам путь сквозь куратов, способных стоять на ногах, наружу — во внутренний двор перед Главной часовней. В ход идут кулаки. Но в основном это толчки и размахивание кинжалами Милосердия. Есть причина, по которой у Крида есть Рыцари Милосердия для поддержания учения — кураты почти не сопротивляются.

Всё проходит легче, чем я ожидала, потому что большинство куратов на земле, они воют от боли, как Рыцари Милосердия внутри часовни. Они доползли до ступеней, но один или два не дотянули. Мужчина и женщина лежат на земле, их глаза остекленели, кожа сморщилась, словно из них выкачали всю жизнь.

Лукан останавливается, чтобы отпустить меня, выжидая, пока я твердо встану на ноги. — Жди здесь.

— Что ты собираешься делать? — я почти хватаюсь за него, чтобы удержать рядом.

С печальной улыбкой он осторожно заправляет прядь волос мне за ухо. Он с трудом подбирает слова, и всё, что ему удается выдавить: — Прости меня.

Когда он отступает, я тянусь к нему. — Лукан…

Пия преграждает мне путь своей сильной рукой. — Дай ему место.

Я яростно смотрю на неё, но не двигаюсь. Не из-за её приказа, а потому что это явно то, чего хотел Лукан. И всё же кажется, будто часть меня тянется к нему невидимой нитью, натянутой от моего сердца к его. Чем-то гораздо более мощным, чем то, что текло между викарием и мной.

Лукан шагает к дальнему краю двора перед Главной часовней, подальше от всех остальных. Он кажется маленьким и почти незначительным посреди трескающегося фундамента Вингуарда и сверкающего марева Эфиросвета, который, кажется, течет в обратном направлении из Источника глубоко внизу. Он меняет стойку и в последний раз оглядывается на меня, прежде чем Эфиросвет собирается вокруг него, закручиваясь, как вихрь.

Мои губы приоткрываются в беззвучном крике, сердце колотится в груди. Я знаю, что сейчас произойдет, ещё до того, как это случается, потому что я видела это раньше.

— Лукан! — кричу я, когда его поглощает густой черный дым и неистовое пламя.

Из вихря разворачиваются крылья. Сначала маленькие, затем вырастающие до массивных размеров. Дым и пламя снова сгущаются на его фигуре в виде чешуи огненно-оранжевого и дымно-черного цветов. Из его головы у висков, чуть выше ушей, закручиваются два рога. Его глаза полностью оранжевые, по краям вспыхивают искры пламени.

На секунду я всё ещё вижу человека, даже наполовину покрытого чешуей и облаченного в дым и пламя. Но затем он исчезает полностью, когда огонь выжигает остатки плоти. Со снопом искр и углей отрастают когти, чешуя покрывает всё тело, кости хрустят, и крик агонии раздирает воздух, когда огромная фигура дракона заполняет площадь.

Кажется, земля уходит из-под ног, и я протягиваю руку, чтобы ухватиться за Пию.

Это он… Тот дракон из того далекого дня. Тот, что напал на меня.

Ужас подступает к горлу, как желчь. Этот человек напал на мой город. Я думаю о телах и пламени. О разрушении.

Но затем медный дракон опускает свою массивную морду к нам и смотрит прямо на меня — прямо в меня.

Его глаза — не того пылающего оранжевого цвета, который я помню по событиям шестилетней давности. Его зрачки — не щелочки. Он смотрит на меня знакомыми ореховыми глазами.

— Лукан? — шепчу я.

Наклон подбородка. Это он. Это не пустые глаза драконов, нападающих на Вингуард. Это человек внутри, просто в другой форме. Это как тот проблеск Сайфы внутри её дракона, но более осязаемый и устойчивый.

Лукан говорил, что долго ничего не помнил после дня нападения. Что, если есть личность и есть зверь? Это единственное, в чем Крид оказался прав. Дракон запирает людей внутри, когда они трансформируются. Но что-то может вернуть их назад, что-то, чего я пока не понимаю.

Одна рука на моей груди, над шрамами у сердца, другая — на его морде.

— Это был ты. Это всегда был ты. — То, как его тянуло ко мне. То, как я, даже считая его невыносимым, не могла перестать на него смотреть. То, как я была вынуждена доверять ему снова, и снова, и снова.

Метка на моей груди — сигил, как сказал отец — это он дал его мне. Эфиросвет течет между нами, как в танце. Мы связаны так, как я едва ли могу осознать. Я вдыхаю, и он делает то же самое, в унисон, будто у нас одно дыхание и одно тело на двоих.

— Невероятно, — шепчет Майла, прерывая момент.

Эмбер упала на колени рядом с сестрой. По её лицу текут слезы. — Это возможно. Это возможно, — повторяет она снова и снова. — Их можно вернуть назад.

— Нужно уходить! — Дазни осматривает стены. — Дракон в Вингуарде.

Пия кивает в знак согласия и хватает меня за локоть. Дазни помогает близняшкам.

Лукан опускает живот на землю и расслабляет крыло. Дазни начинает карабкаться по широким, покрытым чешуей мышцам и костям, соединяющим перепонку крыла. Пия — следующая, она протягивает мне руку.

Я не колеблюсь. Я принимаю её и начинаю ползти вверх по крылу. Пусть я знаю далеко не всё, но я знаю: хоть тело и то же самое, это не тот дракон, что напал на меня шесть лет назад. Это Лукан. Мой Лукан.

Дазни, Эмбер и Майла уже на его спине, Пия почти забралась, когда всплеск Эфиросвета заставляет меня резко повернуть голову в сторону башни.

— Лукан, улетай! — кричу я. — Улетай немедленно!

Его чудовищная голова поворачивается, и он видит то же, что и я. Мощным взмахом крыльев он взмывает в небо как раз в тот момент, когда пушечный залп прорезает воздух над городом, и мне не остается ничего другого, кроме как вцепиться в него изо всех сил.

Глава 67

Я изо всех сил стараюсь удержаться за толстую чешую Лукана, когда он взмывает в небо, прочь от двора Главной часовни Милосердия, но не могу. Из-за ветра и резкого движения крыла я теряю хватку, и меня отбрасывает.

Пеплорождённые кричат на спине Лукана, когда лента смертоносного Эфиросвета из пушки проносится между нами. Я смотрю вверх на драконий облик Лукана, пока Эфиросвет безвредно рассеивается. Он спасётся. Они спасутся — думаю я, падая в воздухе и готовясь к удару.

Но его не происходит. С рёвом Лукан протягивает когтистую лапу и ловит меня прямо перед землёй. Моё тело слегка обмякает в его хватке, волосы задевают камни там, где я должна была расшибиться головой.

Я смотрю на него затаив дыхание одну секунду — ровно столько времени ему требуется на один взмах крыльев. Затем мы выстреливаем в небо. Ветер кружит вперемешку с дымом и искрами, пока мощные крылья Лукана несут нас всё выше и выше.

Хотя в его когтях я не более чем тряпичная кукла, я вцепляюсь в один из четырёх массивных когтей, сомкнутых вокруг меня, — будто это я держу его, а не просто лечу следом. Мир внизу стремительно уменьшается, пока мы набираем высоту. Холодный воздух хлещет по щекам, выбивая из глаз слёзы.

Под нами всё выглядит так, будто кто-то окунул кисть в чистый Эфир и провёл ею по Вингуарду. Древние улицы подсвечивают пути к первоначальным башням, ныне встроенным глубоко в современные стены. Главная часовня находится в самом центре, извергая Эфир в небо столпом света.

Трещины раскалывают землю, она содрогается вновь. Куски Вингуарда между линиями Эфиросвета едва заметно сдвигаются. Здания рушатся, люди высыпают на улицы города как раз вовремя, чтобы их не раздавило. Но я знаю, что спаслись не все. Это было невозможно. И моё сердце замирает при мысли о тех, кто не смог. Слёзы жгут глаза — от скорби и от ненависти к человеку, который навлёк это разрушение ради своих эгоистичных желаний.

Величайшей опасностью Вингуарда никогда не были драконы, даже не Скверна, а жадность людей внутри него.

Я кричу снова, на этот раз за Вингуард. Единственный дом, который я когда-либо знала. Больше нет «правильно» или «неправильно», нет добра или зла. Всё изменилось в мгновение ока, и я больше не знаю, во что верить.

Всё вышло из-под контроля.

Мы парим выше, стремясь убраться подальше от хаоса и разрушения. Осквернённые земли расстилаются под нами за стенами, как лоскутное одеяло из призрачных руин. Сияющий мегаполис Вингуарда резко контрастирует с морем тлена, оставившим шрамы на самой земле. Стены, которые когда-то казались такими… надёжными, такими важными, превратились в не более чем тонкие линии, отделяющие город от природы. С такой высоты почти жалко думать, что мы верили, будто камень и известняк действительно могут удержать нас в безопасности.

Очередной гул сотрясает облака вокруг нас.

— Влево! — кричит Пия со спины Лукана, крепко вцепившись пальцами в одну из его чешуй размером с обеденную тарелку.

Он резко закладывает вираж, и ещё один луч Эфира из пушки прошивает ночное небо. Я осматриваю башни внизу. Новые пушки и баллисты готовятся к залпу.

Думай, Изола. Думай обо всех тех случаях, когда Сайфа показывала, где стоят пушки. Обо всех тех разах, когда отец упоминал, где они строят новые опоры для массивного оружия.

— Вправо, Лукан! Следующий — вправо! — кричу я.

Он делает крен вправо прямо перед очередным выстрелом.

Прижав крылья, он несётся к горам вдалеке. На такой скорости мы скоро выйдем из зоны досягаемости. Пушечный огонь достаёт только до крутых предгорий.

У меня слезятся глаза, когда я вцепляюсь в чешую на его когтях. Она мягче, чем я ожидала, хотя у медных драконов нет стальной чешуи серебряных.

Лукан — дракон. Эта сюрреалистичная мысль мечется в голове, пока я крепко держусь за него. Изумление пляшет в груди вперемешку с обидой. Пытается пробиться гнев. Лукан не сказал мне. Он знал и пытался помешать мне спасти Сайфу.

Из-за того, что я отвлеклась, я слишком долго не смотрела на стену. Пушечный залп грохочет сзади, я едва успеваю повернуть голову. Мы почти вышли из зоны обстрела — холмы внизу сменяются скалистым подножием гор. Так близко, и всё же…

Лукан пытается уклониться, дико бросая тело в сторону. Но слишком поздно. Его правое крыло пробито насквозь, почти у самого основания.

Мы все вскрикиваем в унисон. Рёв Лукана разносится эхом от гор. Коготь, держащий меня, разжимается, обмякнув. Я пытаюсь удержаться, но мои пальцы не находят опоры. Чешуя слишком скользкая, а мои силы всё ещё на исходе. Безопасность драконьей хватки покидает меня, сменяясь открытым небом.

Я паду.

Глава 68

Это настолько сюрреалистичное ощущение, что я не издаю больше ни звука. Странное чувство спокойствия овладевает мной, пока ветер воет в ушах, а холод горных пиков окутывает меня.

Пия, Дазни, Майла и Эмбер тоже отброшены. Они — не более чем тёмные пятна на фоне чернильного неба. Едва различимые под массивной, окутанной искрами фигурой Лукана.

Моё сердце начинает биться быстрее и беспорядочнее, чем когда-либо. По коже пробегает рябь. Каждый рваный, панический вдох, кажется, разрывает лёгкие в клочья.

Мир вращается, пока мы находимся в свободном падении. То, что было низом, стало верхом. Верх — это низ. Мой череп расколется задолго до того, как разобьётся о скалы внизу.

Рёв Лукана наполняет ночь, сотрясая мои кости леденящим ужасом. Ещё одна вспышка света — на этот раз с оранжевым оттенком — взрывается вокруг него. Когда магия угасает, он остаётся в облике, похожем на тот, что я хорошо знаю. За исключением того, что из его спины всё ещё торчат драконьи крылья — одно сломано и висит под странным углом. Половина его тела залита кровью. Залп задел его сильнее, чем я думала.

Я должна спасти их — спасти его.

Я извиваюсь в ледяном воздухе. Пытаюсь добраться до него — до них всех. Не то чтобы я знала, что буду делать, если смогу.

Медная чешуя поднимается вдоль его шеи и заползает на щёки. Его руки едва похожи на человеческие, ногти чёрные и острые. Он совершенно обмяк; кажется, его тело пыталось вернуться в нормальное, человеческое состояние, но не смогло завершить процесс до конца.

Случайная мысль о той ночи, когда я упала во время Трибунала, возвращается ко мне — тот пульсирующий ветер, который я чувствовала. То, как он поймал меня вопреки всему. Он и тогда осмелился использовать эту магию, чтобы спасти меня.

Он рискнул всем ради меня тогда — и сейчас.

Я должна сделать то же самое для него. Мы не можем умереть вот так. Нам всем ещё слишком многое предстоит сделать. Истина о Валоре, исследования мамы, Скверна, способ спасти этот мир и магия внутри меня… Ничто из этого не может закончиться здесь.

— Это не будет концом, — клянусь я, пока ветер проносится мимо ушей, а моё тело всё ещё стремительно падает к земле.

Думай, Изола. Думай. Во мне столько силы. Я должна суметь использовать её для себя. Используй её, Изола. Используй!

Я черпаю любой Эфир, что окружает меня. Мне плевать. Неважно, даст ли он мне силу остановить их. Крик вырывается из меня, когда поток захлестывает меня волной внезапной мощи.

Чувство того, как Эфир Лукана и мой сливались в тот день в Трибунале, возвращается, пульсируя между нами даже на этом расстоянии.

Дым наполняет мой нос, шлейфом тянясь от моего избитого тела. Вокруг меня вспыхивают искры огня, гаснущие прежде, чем они успеют превратить воздух в пекло. Струи серого дыма вьются в воздухе там, где раньше были всплески Эфиросвета.

Словно разогретые изнутри, я чувствую шрамы, полученные в двенадцать лет. Он был частью меня всё это время, выжженный на моём сердце. Превращая меня в то, кем я всегда подозревала себя, — в то, чего я всегда боялась больше всего.

Перестань так бояться, Изола. Викарий и его Крид были теми, кто велел тебе бояться. А что, если я поддамся? Что, если я перестану бороться?

Скрежет, бурление, хруст, щелчки.

Я вскрикиваю, барахтаясь в воздухе. Суставы ноют. Кожа слишком тесна, и я впиваюсь в неё когтями, пуская кровь, словно это ужасное пальто, которое я должна сбросить. Два невидимых меча пронзают мою грудь, насквозь прошивая лёгкие, медленно проступая из спины. Они пробивают кожу с болью настолько острой и яркой, что она почти кажется удовольствием.

Я кричу так громко, что мой голос перерастает в рёв. Два перепончатых крыла разворачиваются за моей спиной. Я вижу их очертания в тени на снегу внизу. Они ловят ветер, замедляя моё падение. Инстинкт заставляет меня пытаться взмахнуть ими — чтобы спасти свою жизнь, — но я никогда не делала ничего подобного; они непокорные и странные.

Мои руки и ноги удлиняются. Чешуя покрывает их, и по мере этого боль начинает исчезать. Всё медленно начинает затухать. Вещи, которые были так важны, внезапно перестают ими быть. Вингуард — не более чем далёкое воспоминание, тускнеющее с каждой секундой. Боль от потери отца, от Сайфы…

Сайфа.

Нет. Я стискиваю слишком острые зубы в слишком длинной морде. Я не забуду её. Я не поддамся зверю. Я не позволю ему забрать меня. Моя магия — моя собственная.

Всплеск Эфиротени вырывается из меня багровыми лентами. Здесь нет золота и нет оранжевого пламени. Оно такое же красное, как кровь, которую я пролила на алтарь Главной часовни Милосердия. Я представляю, как оно окутывает остальных, подхватывая их, словно когтистые руки.

Вдох. А затем ударная волна багрового света и едкого тумана. Кажется, весь мир делает коллективный вдох и погружается во тьму.

Я силой открываю глаза, затем моргаю. Я на земле, хотя не помню самого удара. Остальные тоже здесь. Они перекатываются по глубокому снегу широкого утеса, на который мы приземлились, — без сознания, но слегка шевелясь. Вздрагивая. Дыша. Раненые и залитые кровью, но живые.

Сердце сжимается, когда я замечаю Лукана. Он там, совсем рядом, но до него не дотянуться. Его крыло всё ещё висит под тошнотворным углом. Но я вижу, как поднимается и опускается его грудь. Он держится, но ему нужна помощь.

Снег там, где я приземлилась, растаял кругом вокруг меня. Я кладу руки на почерневшую скалу между нами, готовая подползти ближе, но замечаю нечто… неестественное. Камень не почернел от дыма, огня или даже ударной волны Эфира. Он тёмно-серый, в точности такой же, каким был у Источника, когда моя кровь капала на камень. Только теперь он покрыт тусклыми красными пятнами.

Кровь? Нет… Пятен становится больше.

Поднявшись на колени, я откидываю голову назад и смотрю в небо. Крошечные частицы, похожие на ярко-красный пепел, падают подобно снегу. Некогда усеянное облаками ночное небо теперь затянуто зловещей тёмно-красной дымкой, из которой он сыплется.

Дрожа, я тяну руку назад и вскрикиваю, увидев её. Мои пальцы покрыты багровой чешуёй — обсидиановые когти выходят из кончиков пальцев, заострённые до предела. Крыло изгибается навстречу моим изменившимся рукам. Я вижу его боковым зрением, затем вытягиваю шею, чтобы рассмотреть получше.

Костяная структура крыла покрыта крошечной багровой чешуёй того же оттенка. Перепонка серая, испещрённая разводами красного, словно раскрашенная в тон Скверне, затянувшей небо над нами. От крыльев исходит марево, которое я в последний раз видела в ямах разделки.

В ужасе я зажмуриваюсь, ожидая пробуждения, надеясь, что это не более чем видение, как когда сила Источника втекала в меня, — но это не так, и я это знаю. Я открываю глаза и моргаю, глядя на свои когтистые и покрытые чешуёй руки. Красные…

Я качаю говолой. Существуют медные, зелёные, пурпурные, синие, жёлтые и серебряные драконы. Есть могучий бело-серый Древний дракон. Но никогда в своей жизни я не слышала о красном драконе.

Что… Что я такое?

Слова Лукана, сказанные несколько дней назад, возвращаются ко мне: «Нравится тебе это или нет, Изола, ты — нечто особенное».

Я смотрю на осквернённую землю под собой. С каждым вдохом Скверна, которую источает моё тело, наполняет лёгкие — обжигая, но не причиняя боли. Она не разрушает моё тело, как делает это с землёй. Она ощущается… могущественной. Откинув голову назад, я издаю крик, в котором поровну ужаса и триумфа — крик, который превращается в рёв, подобного которому никто никогда не слышал.