Проклятая драконом

В груди теплеет; я хватаю её за руку и сжимаю. — Ты лучшая, ты в курсе?

— В курсе, — отвечает она без тени сомнения, и мы обе коротко ухмыляемся. — Но не надейся, что моя исключительность отвлечет меня от рассказа про Лукана.

— Ладно, раз уж заговорили о том, чтобы прикрывать друг другу спины… У Лукана было интересное предложение для меня — для нас.

— О! Значит, ты всё-таки пустила в ход свою внешность во благо. — Она не отпускает мою руку и притягивает меня ближе. — Я знала, что ты на это способна.

— Ничего подобного, и я не уверена, что это было бы «во благо», Сайфа, — отвечаю я с притворным возмущением.

— Здесь нам нужно использовать любое преимущество. — Она качает головой. — Хватит тянуть время, выкладывай, что он сказал.

Я пересказываю слова Лукана и в подробностях описываю, как он меня исцелил. Когда я заканчиваю, мы начинаем взвешивать все риски и выгоды от официального союза с ним. Если викарий за ним приглядывает… возможно, нам пойдет на пользу его присутствие в нашей компании. Может, он знает что-то важное. Способность использовать сигилы — тоже весьма весомый пункт в списке «плюсов».

Но он явно чувствует необходимость подчиняться любому, кто выше его по рангу — будь то викарий или инквизиторы. И страх, сможем ли мы доверить ему свои тайны, когда станет совсем туго, — это огромный риск. Я заявляю Сайфе со всей прямотой: я буду чувствовать себя последней идиоткой, если доверюсь ему, а он снова сбежит и заложит меня при первой же возможности.

Мы спорим об этом весь остаток дня — в тренировочных залах, где держимся особняком, за обедом и ужином, пока не наступает ночь и нас не разгоняют по комнатам.

Впервые с тех пор, как мы прибыли, у меня под головой подушка. Вечер, когда я могу просто расслабиться. Или… мне так казалось.

Сразу после заката приходят инквизиторы и забирают наши ключи. Это испытание, судя по всему, окончено. Теперь я могу думать только о том, что моя дверь не заперта и войти может кто угодно. Мой разум услужливо подбрасывает извращенные фантазии: те инквизиторы из первой ночи врываются и снова тащат меня на крышу. Уверена, именно этого они и добиваются — это лишь очередная форма психологической пытки, придуманная Трибуналом, чтобы вытянуть проклятие наружу. Интересно, это первый раз, когда другие суппликанты по-настоящему пробуют на вкус то, что их ждет?

В итоге сон в первую ночь в моей комнате выходит рваным. Хоть на четвертом этаже только мы с Сайфой, я клянусь, что слышу шаги в коридоре. Шепчущие голоса — такие отчетливые, что я мгновенно просыпаюсь, но такие тихие, что, когда я широко открываю глаза… я уже не уверена, не приснились ли они мне. Я постоянно принюхиваюсь, пытаясь уловить малейший запах гниющей земли, предвещающий кислоту зеленого дракона; слух напряжен, ловя каждый щелчок и стрекот механизмов, которые они могли припасти для новых пыток.

В конце концов глубокий сон берет верх, и я доживаю до утра. Но у меня нет иллюзий: инквизиторы еще не закончили с нами.

На следующее утро я просыпаюсь такой же уставшей, как и ложилась. Но в Трибунале нет места роскоши поздних подъемов. Медный ящик в коридоре оживает, его голос гремит даже в моей комнате: — Всем суппликантам немедленно явиться в центральный атриум.

Мы торопливо натягиваем форму и выстраиваемся внизу, как приказано. Инквизиторы отводят нас в сторону по одному. В одиночку.

К тому моменту, когда вызывают меня, сердце колотится как безумное. Те, кого уже уводили, вернулись немного потрясенными, но невредимыми.

Двое инквизиторов встают по бокам и ведут меня по длинному узкому коридору в конце главного зала. Мы заходим в плохо освещенную комнату, в центре которой стоит единственный стул. Высокий инквизитор стоит в стороне с пергаментом в руках, всё остальное погружено в тени — такие густые, что в них мог бы спрятаться целый отряд.

Вопросов немного, и они прямолинейны. — Замечали ли вы у себя какие-либо признаки проклятия? — Видели ли вы у кого-либо признаки проклятия? — Клянетесь ли вы жизнью и Кридом немедленно докладывать о любом, кто может быть проклят?

Нет. Нет. Да.

Я сглатываю ком в горле, пока инквизитор буравит меня прищуренным взглядом. Но затем он отворачивается и кивает на дверь. — Свободны.

Когда я встаю, я чувствую на себе чей-то взгляд из дальнего угла комнаты. Волоски на затылке встают дыбом. Я не смею оглянуться, но я уверена — это прелат. Просто знаю это.

Тяжелая металлическая дверь гулко хлопает за спиной, и я на свободе.

Руки дрожат, пока я иду обратно по коридору. Допрос был слишком коротким, слишком «чистым». Это не то испытание, которого мы ждали. Как это может быть правдой? Я вижу тот же страх, грызущий остальных в главном зале — тех, кто еще ждет своей очереди. Воздух пропитан тревогой; люди косятся друг на друга, оценивая, не доверяя.

Никто не подает признаков проклятия. Я не могу решить, хорошо это или плохо. Обычно я бы сочла это хорошим знаком. Но знать, что кто-то проклят, и всё еще подозревать, что этот «кто-то» — я сама… это мучительно. Если это я, то я уже почти хочу, чтобы проклятие поскорее покончило со всем этим. Мысль, в которой я никогда не признаюсь вслух.

По пути к завтраку я прохожу мимо Лукана — он всё еще ждет вызова. Он ничего не говорит, но само его присутствие наполнено ожиданием. Его взгляд громко вопрошает: «Союзники?»

С бешено колотящимся сердцем я иду дальше. Я уже знаю, что отвечу, когда он наконец спросит прямо. Как бы мы с Сайфой ни крутили ситуацию, есть только один разумный вариант.

Эта мысль преследует меня, когда я вхожу в трапезную, где пахнет корнеплодами и грибами. Гремя подносы, голоса то затихают, то нарастают, люди снуют туда-сюда. Я встречаюсь глазами с Сайфой — она уже заняла стол. Я киваю и беру поднос с запеченным картофелем и шпажкой жирных грибов, после чего приземляюсь рядом с ней.

— Как всё прошло? — спрашивает Сайфа. — Нормально. Если честно, я ожидала большего. — Сказав это, я сама себе кажусь человеком, который жаждал испытаний. Хотя на самом деле я бесконечно благодарна, что всё обошлось.

— Аналогично. — А вот Сайфа, похоже, действительно надеялась на что-то посерьезнее. Я наблюдаю за ней, пережевывая гриб. Она накручивает прядь своих коротких рыжих волос на указательный палец, сдерживая ухмылку.

Я прекрасно знаю этот взгляд. — Что такое?

Она оглядывается по сторонам и понижает голос: — Когда я уходила с допроса, я подслушала, как один инквизитор спрашивал другого, всё ли готово к первому испытанию завтра. Думаю, это то самое «большое» испытание, о котором говорил викарий.

— Завтра? Завтра только пятый день. Слишком рано. — Я стараюсь прикрывать слова едой, внимательно следя за каждым, кто проходит мимо.

— Я тоже так подумала. Но в первый день викарий просто сказал, что за три недели будет три значимых испытания. Он не уточнял когда. С чего им делать всё по порядку, например, по одному в неделю? Мы ведь не знаем, может, они пойдут одно за другим. — Слова Сайфы звучат тяжело. Они сделают всё, чтобы поиграть с нашими нервами и отсеять слабых — проклятых. — Подумать только, после всего, что мы пережили, настоящие испытания даже не начинались…

«И каким бы оно ни было, ничего хорошего нас не ждет», — не произносит ни одна из нас, но я уверена, мы обе думаем об этом. Это явно будет нечто похуже всего того, что нам уже пришлось здесь вытерпеть. И оно грядет, хотим мы того или нет.

Глава 24

После обеда мы с Сайфой расходимся. Она с радостью отпускает меня в библиотеку одну, а сама отправляется на очередную тренировку. Клянусь, Сайфа проводила бы в тренировочных залах каждую свободную минуту, будь её воля, но я могу поднимать, опускать и снова поднимать тяжести лишь до определенного предела, прежде чем мне потребуется передышка. Учеба никогда не была её коньком, так что она весело машет мне на прощание, и я, не теряя времени, иду в библиотеку.

Здесь столько свитков — больше, чем я видела за всю свою жизнь. Должно быть, в них найдется что-то, что даст нам преимущество. А когда на горизонте маячит первое испытание, я полна решимости как никогда.

Другие суппликанты, видимо, со мной не согласны: библиотека совершенно пуста. Я поднимаюсь на второй этаж, где расположены маленькие кабинеты для занятий и еще больше книжных полок, тесно сдвинутых в хаотичном, почти клаустрофобном порядке. По бокам к ним приставлены лестницы, и каждая полка забита свитками, перевязанными лентами всех мыслимых выцветших цветов. Чем дальше вглубь я захожу, тем гуще воздух кажется от пыли и старых чернил.

Я сворачиваю за угол — и замираю как вкопанная.

Лукан.

Он прислонился к полке, к которой я направлялась. Мышцы проступают под длинными рукавами его льняной рубашки, из-за чего он выглядит не как юноша, а как изваяние какого-то воина-ученого. В руках у него древний на вид свиток с наполовину выцветшими чернилами; Лукан изучает его так сосредоточенно, будто тот был написан специально для него.

Он не поднимает глаз, но его голос звучит в тишине низко и уверенно: — Ты определенно умеешь заставить парня подождать. — Он слегка поворачивает свиток, хотя я подозреваю, что он уже ничего не читает.

— Не припомню, чтобы я обещала встретиться с тобой здесь. — Я подхожу к нему и притворно изучаю полки, не желая, чтобы он заметил, как близость к нему выбивает меня из колеи. Словно я теряю почву под ногами, стоит ему оказаться рядом. Я чувствую призрачный прилив Эфиросвета, резонирующий между нашими телами, совсем как в прошлый раз.

Его взгляд скользит в мою сторону. — Вы с Сайфой приняли решение насчет моего предложения?

— Всё еще обдумываем.

— Сколько времени тебе на самом деле нужно?

Я хмыкаю и не могу удержаться от игривого взгляда в его сторону, проводя кончиками пальцев по краям свитков. Велен мягкий на ощупь. — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы я почувствовала, что могу тебе доверять.

Мое упрямство заставляет его улыбнуться. Не та реакция, к которой я привыкла: обычно оно приводит викария в ярость, расстраивает подругу и доводит отца до изнеможения в лучшие его дни. На самом деле, единственным человеком, который когда-либо ценил мою цепкость так же, как он, была мама.

— Тебе лучше решать побыстрее.

— А то что? Сделаешь предложение кому-то другому? — я зондирую почву, пытаясь понять, разузнал ли он об испытании завтра.

— Я могу начать в тебе сомневаться. — Он говорит это как само собой разумеющийся факт, без тени угрозы. Но я не могу унять укол обиды, прошивающий ребра при этой мысли. Я убеждаю себя, что это лишь потому, что не люблю разочаровывать людей, и это никак не связано конкретно с ним.

Я перевожу тему: — Что ты читаешь?

— Если я скажу, это поможет моим шансам стать твоим союзником? — спрашивает он.

— Уж точно не повредит.

Он сворачивает свиток. На деревянном валике, защищающем край велена, значится название: «Физиология Эфиротени и проклятия».

— Выглядит тяжеловато. — Но притягательно… если бы я не боялась выяснить эти подробности и то, как они могут касаться меня. Мысль о завтрашнем испытании лезет под кожу. Я еще не изменилась. Но они только начали делать всё возможное. Я далеко не уверена, что нахожусь в безопасности.

— А что ты ищешь в этом отделе?

— Что-нибудь о Скверне, — лгу я и тут же жалею о своем выборе. С чего я это взяла? Интерес к Скверне в Вингуарде опасен. Я виню во всём маму. Единственные исследования, которые мне когда-либо нравились, я проводила ради неё.

— А, тоже легкое чтиво. — Он сдвигается и тянется к свитку на полке слева от себя. — Тогда этот может показаться тебе интересным.

Я разворачиваю его и пробегаю глазами начало — стандартная сводка всего, чему Крид учит о Скверне: Эфиротень отравила землю и исказила животных. Венцом этой деформации стали драконы — оскверненные люди, навсегда превращенные в ужасных тварей Эфиротени, одержимых уничтожением Эфиросвета. Первым и величайшим среди них был Древний дракон, который теперь ведет свои орды против остатков человечества — чтобы уничтожить людей как существ Эфиросвета, дабы Эфиротень воцарилась безраздельно.

Пока я пытаюсь сосредоточиться на словах, Лукан прислоняется к полке рядом со мной. Его широкая фигура заслоняет свет фонаря в конце ряда.

Я болезненно осознаю, как близко он стоит; по телу пробегает дрожь беспокойства. Я поднимаю глаза и обнаруживаю, что он изучает меня, будто я — загадка, которую он вот-вот разгадает. Слишком близко. — Ничего нового. Пожалуй, посмотрю в следующем ряду что-нибудь более занимательное. — Я возвращаю ему свиток и поворачиваюсь, чтобы уйти.

Он перехватывает меня за предплечье. К слову о близости. Наши носы почти соприкасаются, и слова застревают у меня в горле. Его яркие карие глаза, кажется, готовы прожечь дыру в моей душе. — Изола, я серьезно. Я хочу помочь тебе. Не ради викария и не ради твоего титула.

Крошечная, опасная часть меня хочет ему верить. Жаждет верить. Я позволяю ему удерживать меня на месте, сердце колотится.

— Как я могу быть уверена, что ты не побежишь докладывать викарию или инквизиторам мои секреты в ту же секунду, когда станет трудно? — шепчу я, жалея, что мой голос не звучит тверже, что в нем слышны страх и обида.

— Я сказал им только то, что они и так знали или узнали бы, — парирует он. — Викарий с легкостью выяснил бы, что ты уходила, даже если бы я солгал. Инквизиторы сами видели, как ты схватилась за огонь.

— Но…

— Но я не сказал им, что ты прокралась в библиотеку, — прерывает он меня, и я осекаюсь. Я была права. — И не сказал, что ты использовала сигил. И не скажу — хотя инквизиторы, вероятно, и это видели. Клянусь, я больше никогда не побегу к викарю, или инквизиторам, или к кому-либо еще с твоими тайнами.

— И ты ждешь, что я поверю тебе на слово? — Всё не так просто, и всё же… где-то в глубине души мне хочется, чтобы это было правдой. Мое сердце хочет верить в хорошее и игнорировать плохое.

— Да. — Он обращается именно к этому крошечному уголку моей души.

— Почему?

— Неужели так безумно думать, что ты мне нравишься? — Он сияет, и блеск в его глазах действительно делает его немного похожим на сумасшедшего. — Что ты нравишься мне с каждым днем всё больше? Особенно теперь, когда викария нет рядом и нам не нужно вести себя неестественно?

— Да. — Мы ведь толком даже не знаем друг друга. Всё, что ему во мне нравится — это лишь образ меня. Как и всем остальным…

Лукан отпускает меня, всё еще не сводя глаз с моих, с улыбкой, способной разогнать полуночную тьму. — Значит, я окончательно лишился рассудка.

Эта фраза застает меня врасплох. Он удерживает меня одним лишь взглядом. Оцепенела. Застряла. Хочу прильнуть к нему и сбежать одновременно.

Я делаю шаг назад, потом еще один. На этот раз он позволяет мне уйти.

Глава 25

Я почти не смыкаю глаз. Знаю, что нужно поспать, но я слишком взвинчена: всё тело буквально вибрирует — всю ночь я балансирую где-то между тревогой и неприкрытым ужасом.

За завтраком на следующее утро мы с Сайфой сидим так тихо, что когда её нож скрежещет по тарелке, этот звук бьет по ушам, словно вскрик. Мы переглядываемся. Проглатываем сухую галету. И снова утыкаемся в тарелки. Что тут скажешь? Думаю, мы обе чувствуем, что совершенно не готовы. Особенно после того, как во вторую ночь нам дали прикусить и почувствовать, на что способны инквизиторы.

Сразу после завтрака нас сгоняют в центральный атриум.

Инквизиторы собираются в передней части зала, под кованым железным балконом, на котором сейчас восседает викарий Дариус. Он вцепляется в перила, его глаза лихорадочно блестят.

— Снова приветствую вас, мои дорогие суппликанты. Прошло пять дней из тех трех недель, что вы проведете здесь, — его голос звучит так громко, что каждый без труда его слышит. — Отрадно сознавать, что ни у кого из вас до сих пор не проявились признаки проклятия.

До сих пор. Мы с Сайфой обмениваемся взглядами. Я перевожу взор туда, где за её плечом стоит Лукан. Наши глаза встречаются. Он выгибает бровь, вопрошая взглядом: «Союзники?»

Я неопределенно пожимаю плечами.

Он закатывает глаза.

— Но мы должны быть предельно тщательны. Мы должны убедиться, что проклятие выжато из костей тех, кто уже мертв, но всё еще ходит среди живых. Не должно быть никаких сомнений: когда вы пройдете Золочение, вы будете свободны от тяги Эфиротени. Для этого мы бросим вам вызов. Проверим вашу стойкость, вашу любовь и преданность Вингуарду. Во время этих испытаний вы будете служить Криду и его Рыцарям Милосердия. Вы не только больше узнаете о нашем городе, его истории и нашей славной цели, но и каждый из вас получит возможность доказать, что у него есть всё необходимое, чтобы встать в прославленные ряды Рыцарей Милосердия, защитников Вингуарда.

По залу проносится восторженный шепот. Суппликанты выпрямляются, особенно Сайфа. Уверена, они уже представляют, как какой-нибудь рыцарь заприметит их и сделает своим пажом в ту же секунду, как они выйдут отсюда.

— А теперь следуйте за инквизиторами и внимайте приказам рыцарей, которые хранят наш покой, — заканчивает викарий.

Инквизиторы окружают нас, словно затягивающаяся петля, и мы выстраиваемся за прелатом. Она отпирает одну из дверей в атриуме, которые раньше были заперты, и ведет нас к лестнице. Мы спускаемся всё ниже и ниже по спирали; на мгновение мне кажется, что мы окажемся в том самом подвале, где нас с Сайфой пытали ядом зеленого дракона. Но мы спускаемся еще глубже, пока стены лестничного колодца не исчезают, и перед нами, окутанный дымкой, открывается подземный мегаполис. Он сияет звездами сквозь лабиринт мостов и подвесных дорожек, прикрепленных к сводчатому потолку этой исполинской пещеры.

Мы на самой вершине Андеркраста.

— Вечно забываю, насколько он огромный, — шепчет Сайфа.

— Я тоже. — Мама приводила меня сюда давным-давно, всего один раз. Она тогда проводила какое-то исследование Источника, когда еще была Хранительницей Земли. Отсюда сверху Источник не разглядеть. Весь город Андеркраст встроен в сталактиты, свисающие под Верхним городом, и прилепился к уступам на стенах, которые нависают над бездонной пропастью. Далеко-далеко внизу, где-то в этом золотистом мареве Эфиросвета, находится легендарный Источник. Последний родник Эфиросвета в мире. Единственное, что дает нам шанс на борьбу.

Сайфа замирает у перил моста, по которому мы идем, но лишь на секунду. — Трудно поверить, что люди предпочитают жить здесь. — Её взгляд скользит к Хоровину и его группе.

— Здесь, внизу, не слышно колоколов, — говорю я. — В этом есть свое спокойствие.

— Верно, но это похоже на капитуляцию. Там, наверху — последний клочок нашей земли.

Сказано как истинным Рыцарем Милосердия.

Мы проходим один перекресток, затем другой, и сворачиваем на пандус. Я пытаюсь сообразить, где мы находимся относительно города наверху, но отсюда это понять невозможно. Прелат с тяжелым лязгом открывает металлические ворота в дальнем конце.

Следующий лестничный пролет освещен так плохо, что нам приходится держаться за стены, чтобы не упасть. Мы снова входим в скальное основание, на котором стоит Верхний город. Я слышу, как суппликанты позади меня спотыкаются. Ругательства. Но никто не останавливается.

Пока мы поднимаемся, камень стен кажется моим пальцам каким-то мягким. Я представляю, как ногти погружаются в него, ища опору. Во тьме проносится рябь, словно сквозняк, которого здесь быть не может. Нет, не во тьме — это происходит прямо под моей кожей.

Я вздрагиваю, в голове гудит. Зрение на секунду становится неестественно острым, но тут дверь впереди открывается, и всё возвращается в норму.

Я чувствую на себе взгляд Лукана, но не смею оглянуться, боясь привлечь внимание инквизитора. И я не смею коснуться грудины, где мой шрам горит так, будто его подожгли.

Мы оказываемся в огромном помещении, похожем на подземелье. Во тьму уходит множество проходов, почти все они перегорожены решетками. Справа — массивная дверь, старое дерево которой укреплено железными полосами. Потолок здесь такой низкий, что высоким суппликантам, вроде Лукана, приходится пригибаться. А воздух…

Воздух густой от гнили.

Суппликантов вокруг меня тошнит. Один парень с волнистыми каштановыми волосами, которого я пару раз видела в библиотеке, покачнулся, оперся о стену, и его завтрак оказался на полу. Инквизиторы бесцеремонно хватают его за локти и утаскивают прочь, волоча через всю комнату.

— Я не… Я просто… — Остальные слова суппликанта обрываются хлопком тяжелой двери.

Не показывай слабости. Инквизиторы знают, что среди нас есть проклятый, и они на взводе. Они сделают что угодно, чтобы его вычислить.

— Кажется, я знаю, где мы, — шепчет Сайфа. Я смотрю на неё. — Ямы разделки.

Челюсть у меня слегка отвисает. Это объясняет вонь, это странное пограничное ощущение от этих комнат — уже не Верхний город, но еще не Андеркраст — и то пугающее чувство, что я испытала по дороге.

Убитых драконов приносят в ямы разделки. Согласно учению Крида, их нельзя оставлять гнить на поверхности, потому что они могут привлечь падальщиков — других драконов. Более того, Крид утверждает, что при разложении они выделяют Эфиротень, что может вызвать вспышку Скверны прямо в Вингуарде.

В ямах разделки туши убитых драконов расчленяют. Считается, что когда туша разобрана на части, Эфиротень становится менее мощной. Менее концентрированной, у неё меньше шансов навредить Вингуарду или Источнику под защитой толстой земной коры. Драконов разбирают до тех пор, пока Эфиротень не станет минимальной, и их можно будет оставить гнить в этих проходах, которые выглядят как оживший ночной кошмар.

Хотя мама, конечно, со всем этим не согласна.

— Вас распределят по двое в комнату, инструкции вы получите от наших рыцарей, — произносит прелат, и её голос остер, как кинжал Милосердия.

Мы все начинаем оглядываться, прикидывая, с кем нас поставят в пару. Я вцепляюсь в руку Сайфы.

— Ваша работа будет тщательно изучена и оценена. Помните: всё, что вы сейчас будете делать — во славу Вингуарда, Крида и тех, кто отдает свои жизни на бастионах, храня наш покой.

Никто не смеет проронить ни слова, плечи у всех напряжены.

Прелат указывает на тяжелую дверь, в которую только что утащили парня. — Работайте усердно. Не давайте нам повода увести вас за эту дверь и подвергнуть более суровому испытанию, чтобы убедиться, что ваше сердце не смягчилось по отношению к дракону из-за проклятия.

Лишние предупреждения не требуются. Прелат начинает выкрикивать имена, распределяя людей по парам. Хоровин идет с Ровином, еще одним парнем из Андеркраста. Синдел с Бенджем. Нелли — та суппликантка, что сцепилась с Синдел в первый вечер, — с Дейзи, которую я знаю лишь шапочно, еще одной девчонкой из Верхнего города.

Список продолжается, суппликанты выходят вперед; в их глазах — страх, но челюсти решительно сжаты. Пока прелат читает, из коридоров появляются Рыцари Милосердия в полном облачении. Глаза Сайфы расширяются, пальцы судорожно сжимают мою ладонь. Она смотрит на них так, будто не выросла, видя эти плащи цвета драконьей крови и кожаные доспехи с серебряными пластинами, которые трещат от пламени, искрят молниями или переливаются почти радужным серебром — в зависимости от того, какие сигилы вытравлены на внутренней стороне.

Рыцари разводят пары по коридорам, идущим в случайных направлениях. Мысль о том, что мы больше не под присмотром инквизиторов, почему-то приносит облегчение.

— Изола Таз, — выкрикивает прелат.

Я выпрямляюсь, делаю ровный выдох, чтобы успокоиться, и бросаю последний взгляд на Сайфу; та едва заметно кивает. Я выхожу вперед. И хотя я не вижу глаз прелата под тенью капюшона, я чувствую её пронзительный взор. От этого ощущения по коже пробегает мороз, словно при первых зимних заморозках.

— Лукан Дариус, — называет она следующее имя.

Лукан подходит ко мне легким, уверенным шагом. Лицо спокойное, взгляд отстраненный, словно он где-то очень далеко. Я раньше не замечала, насколько сильно меняются его манера поведения и мимика, когда мы остаемся наедине в Трибунале. Вот Лукан, которого я знаю лучше всего: приемный сын викария, бесстрастный и покорный слуга Крида.

Наши глаза встречаются, и я быстро отворачиваюсь. Из всех людей меня поставили в пару именно с ним. Здесь явно не обошлось без руки викария. Но… может, это и не худший вариант? Предложение Лукана о союзе с нами по-прежнему висит в воздухе. Это может стать отличной возможностью проверить его слова на деле и официально закрепить очевидный выбор.

Рыцарь выступает вперед и ведет нас за собой. Путь по коридору кажется бесконечно долгим и невероятно клаустрофобным; я заставляю себя дышать ровно. Кажется, мы прошли два или три городских квартала, когда наконец останавливаемся перед дверью.

Комната, в которую мы заходим, оказывается еще хуже прохода.

Перед нами — голова зеленого дракона. Та самая, которую я узнаю. Тварь, напавшая на Вингуард в тот день, когда мы с Сайфой пробрались к Стене. Она гниет, чешуя едва держится на жиже, которая когда-то была плотью и мышцами. Шея бесцеремонно отрублена. Сухожилия и кости торчат под странными углами. Я не могу сдержать дрожь, пробегающую по спине, когда понимаю, что его глаза теперь — лишь пустые, сочащиеся красным дыры.

След запекшейся крови тянется от дракона к колоссальному желобу, выступающему высоко из стены. Судя по несмываемым пятнам у его отверстия, я догадываюсь, что он соединен с городом — удобный способ для Рыцарей Милосердия наверху сбрасывать куски драконов в толщу скалы, подальше от неба и Источника.

— Ваши инструменты. — Рыцарь Милосердия небрежно указывает на стену слева от нас.

Я смотрю на стену и на развешанные на ней инструменты. В животе всё переворачивается: я точно знаю, что нас сейчас заставят делать.

Глава 26

На стене передо мной висят всевозможные пилы, толстые металлические иглы, долота, молотки и клещи. Туши драконов быстро обрабатывают на поверхности — ровно настолько, чтобы куски пролезли в желоба. Видимо, здесь их разделывают окончательно, чтобы довершить работу по рассеиванию Эфиротени.

— Разделайте череп на куски достаточно мелкие, чтобы он целиком влез в тот бочонок. — Рыцарь Милосердия указывает на сосуд справа от двери, который явно слишком мал. Чтобы всё вошло, нам придется превратить череп в кашу… — Я вернусь через час, чтобы оценить ваш прогресс и убедиться, что ни один из вас не выказывает особой восприимчивости к Эфиротени.

«Проклят», — вот что он имеет в виду. Вот ради чего мы на самом деле здесь. Ткнуть нас носом в гору Эфиротени и посмотреть, не начнет ли кто-нибудь превращаться.

— Наденьте это, — говорит он, указывая на две пары перчаток; на вид они такие длинные, что достанут до локтей. Они лежат на паре таких же высоких сапог из толстой кожи, рядом с тяжелыми кожаными фартуками, висящими на стене. Всё красное, под цвет облачений Рыцарей Милосердия, но цвет неровный — и меня тянет вырвать, когда я осознаю, сколько драконьей крови впитывалось в них год за годом без нормальной стирки.

Что ж, по крайней мере, если мы прокляты, то умрем не в драконьих потрохах. Я начинаю понимать: в Трибунале всё строится на маленьких победах.

С этими словами рыцарь уходит, и дверь закрывается за ним с зловещим стуком. По спине бегут мурашки от отчетливого звука поворачивающегося снаружи ключа.

Лукан ничего не говорит. Он просто смотрит на голову дракона, сжав губы в жесткую линию.

Я подхожу к стене, натягиваю сапоги и перчатки, затем накидываю на шею фартук и завязываю его. Всё мне великовато, но я предпочту лишнее пространство в ботинках сдавленным пальцам. Затем я поворачиваюсь к инструментам. Рядом с ними висит базовая анатомическая схема дракона. В нижнем правом углу стоит печать Милосердия — пронзающий клинок, обвитый драконом.

— Что тебе подать первым? — Я выбираю пилу для костей. Когда Лукан не отвечает сразу, я оглядываюсь. Он всё еще пялится на голову дракона, слегка ссутулившись. Жиза. Я подхожу и протягиваю ему молот. — Надо начинать.

Его взгляд переползает на молот, затем на мое лицо. Лукан бледен как полотно, на лбу выступила испарина, будто он вот-вот свалится в обморок. Я подавляю вздох. Мне не хотелось искать с ним ничего общего, но если он ненавидит это так же сильно, как я…

— Они вернутся раньше, чем мы успеем опомниться, — говорю я тише. Чего я не произношу вслух, так это того, что он и так прекрасно понимает: им нужны результаты, и их отсутствие — серьезный риск.

— Верно. — Он забирает у меня молот, его челюсти сжимаются.

— Вон там схема. Отмечены мягкие места и точки разлома. — Я указываю рукой, а сама иду прямо к голове.

Зрелище поистине омерзительное. Желчь подступает к горлу, когда я наклоняюсь ближе. От такой близости к голове дракона — даже очень, очень мертвого — спазм перехватывает дыхание. Врожденный страх борется с отвращением, пока моя пила погружается в хлюпающую гнилую плоть. Чешуя отделяется легко, мясо под ней уже ни за что не держится.

— У тебя… отлично получается. — Лукан до сих пор не шевельнулся.

— Почти половину сознательной жизни я провела под опекой Крида.

— Как и я. Поэтому я знаю, что этому они тебя не учили.

Следовало ожидать, что эта дежурная отмазка с ним не прокатит. Выпрямившись, я раздумываю, могу ли сказать ему правду. Если он хочет быть союзником, это хорошая проверка. — Моя мама.

На его лице отражается понимание.

— Она изучает драконов так же пристально, как и Скверну. Она считает, что драконы не являются причиной Скверны, — я эхом повторяю её слова.

— Изучение чего-либо, связанного с Эфиротенью, запрещено, если оно не служит интересам Крида или Милосердия. — В его голосе нет убежденности, будто он просто цитирует догматы по привычке.

я бросаю на него скучающий взгляд, который, надеюсь, дает понять: рядом со мной он может перестать подражать викарию. — Собираешься её сдать?

— Нет, — легко отвечает он, отводя взгляд, будто ему стыдно, что он вообще это упомянул. Напряжение в моих плечах немного спадает. Я хотела съязвить, но в этом вопросе была крупица искреннего страха. Он проходит проверку — пока держит слово.

— Она и так в опале: изгнана из гильдии, поддержка исследований отозвана. Думаю, она настрадалась достаточно. — Потеряла свою счастливую семью, если на то пошло… — В любом случае, давай сосредоточимся на деле.

Он подходит, натягивает свои сапоги и перчатки, затем встает рядом со мной. Перехватив молот поудобнее, он наносит удар по куску шейных позвонков, всё еще прикрепленных к голове. Я едва успеваю увернуться от летящей жижи. — Мне жаль, что они так с ней поступили.

Я замираю с пилой в руках, глядя на кусок кости, который яростно пилю, а не на него. Лукан косится в мою сторону — я вижу это боковым зрением, — но не поворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел мое лицо; он может прочитать в нем слишком много.

«Мне было проще не любить тебя, когда я считала тебя подпевалой Крида», — хочется сказать мне.

Пила вибрирует в руке, наткнувшись на особенно твердый участок кости, и застревает намертво. Я дергаю за рукоять, пытаясь её вызволить.

— Помочь? — Лукан выпрямляется после своего последнего удара.

— Сама справлюсь.

Он указывает на кость выше моей пилы. — Здесь самая толстая часть. Дай я…

— Я сказала: сама. — Я бросаю на него твердый взгляд.

— Да в чем твоя проблема? — Лукан всё равно обходит массивную голову. — Почему ты до сих пор отталкиваешь меня, когда я просто пытаюсь помочь?

— А зачем тебе вообще мне помогать? Ты так и не дал внятного ответа. — Я кряхчу, не поднимая глаз, и пытаюсь с силой пропихнуть пилу сквозь костяной нарост.

— Я же сказал: ты мне нравишься.

Я намеренно игнорирую это. — Это ради твоего отца?

— Этот человек мне не отец, — говорит он с такой яростью, что я вздрагиваю, даже зная его историю чуть лучше. — Сколько раз мне повторять: я буду делать то, что должен, но я никогда не стану причинять тебе вред специально.

— Я… — Все мои противоречивые мысли разом замолкают. Аккуратный список «за» и «против», который мы составили с Сайфой — коту под хвост. — Что бы я себе ни внушала, я не могу отделаться от мысли, что просто не могу тебе доверять! — Я толкаю пилу вперед, и она выскакивает на волю. От неожиданности я выпускаю рукоять, и пила скользит по полу, улетая в самый дальний угол комнаты. Но вместо того чтобы бежать за ней, я поднимаю на него глаза. Мы оба замерли. — Я не могу перестать думать, что ты один из них.

— Из них? — Его голос низкий и тихий, он хмурится.

Я осознаю, что с тем же успехом могла иметь в виду и проклятых, и приверженцев Крида.

— Один из безмозглых подпевал викария. — Я отворачиваюсь. — Не стоило мне этого говорить.

Лукан делает шаг ближе. Я пытаюсь обойти его, направляясь за пилой. Он перехватывает меня за локоть, удерживая. Не настолько сильно, чтобы заставить остаться, — ровно настолько, чтобы попросить об этом. Стоя лицом к лицу, я поражаюсь тому, насколько он выше меня. Я почти чувствую мощь его мышц — которые не могу игнорировать с тех пор, как Сайфа так метко на них указала, — напряженных от желания притянуть меня ближе. Впервые он кажется мне кем-то, кто мог бы защитить меня, если бы мне это понадобилось. Не потому, что он из Крида или умеет пользоваться сигилами. Даже не потому, что у него есть власть в Вингуарде как у сына викария… а потому, что у него может быть воля к этому.

Это опасная фантазия, которую я пытаюсь придушить в ту же секунду, как она вспыхивает в моем мозгу.

— Какая разница, был бы я одним из «них»? Разве ты, как Возрожденная Валора, не доверяешь куратам? — Взгляд Лукана блуждает по моему лицу — лоб, губы, — будто он ищет хоть тень лжи.

Я тяжело сглатываю и выдавливаю: — Конечно, доверяю.

Он слегка прищуривается, уголки его губ дергаются, но я не могу понять — от веселья или от неодобрения. — На этот раз скажи так, будто сама в это веришь.

— Что? — мои слова звучат едва громче шепота.

— На остальных это может и сработает, но не на мне. Я вижу тебя, Изола. Даже те части, которые ты предпочла бы скрыть. — Его взгляд не колеблется. Словно он читает меня как свиток и как раз дошел до самого интересного места.

— Это угроза? — Мое тело в напряжении. Дыхание участилось. Никогда прежде меня так не изучали.

— Если бы это была угроза, у тебя бы уже были проблемы. — Лукан хмурится, в его глазах вспыхивает боль. — Ты можешь мне доверять. Пожалуйста, доверься мне.

— Я хочу, — шепчу я. — Ты понятия не имеешь, как это тяжело — быть Возрожденной Валорой. Нечасто люди выстраиваются в очередь, чтобы дружить со мной по правильным причинам. Я думала, ты, как сын викария, поймешь это. Может, даже поймешь меня.

— Я понимаю.

— Тогда ты знаешь, почему мне было так больно, когда я доверилась тебе, а ты выдал меня человеку, которого я ненавижу больше всех на свете. Я знаю, что это было мелочно и неважно. Знаю, что веду себя по-детски. Но какая-то часть моего разума знает, как лучше, а другая — просто боится. — Мои слова хрупки, как и я сама в этот момент, и Лукан принимает их так же бережно, как его рука лежит на мне. — Слушай, я… — Слова застревают в горле, и я силой выталкиваю их. — Я хочу снова тебе верить. Я к этому иду.

Он кивает и отпускает меня.

Я иду туда, где упала пила, поднимая облачка пыли своими огромными кожаными сапогами, и гадаю — когда в последний раз чья-то нога ступала на этот конкретный обломок камня. Что угодно, лишь бы убежать от мешанины мыслей и чувств, связанных с Луканом. От страха довериться кому-то, когда велика вероятность, что тебя разочаруют. Или, что еще хуже, что мне будет не всё равно, если я разочарую его.

Я так сосредоточена на всём этом, что не осознаю происходящего, пока оно не обрушивается на нас.

Я замечаю резкий перепад температуры лишь тогда, когда холод прошивает меня насквозь. Тошнотворный запах гнили бьет в нос — но это не запах драконьей плоти. Это запах цветов и земли. Камня, рассыпающегося от времени. Гниль, одновременно сладкая и едкая. Легкое жжение при каждом вдохе. Это разительно отличается от кислоты зеленого дракона. Этот запах ярче. Он обжигает нос и заставляет кожу зудеть. Запах, который я в последний раз чувствовала по ветру, стоя на Стене вместе с Сайфой.

Я смотрю вверх, и ужас хватает меня за горло. Тонкая струйка ржавой дымки змеится по потолку. Я отшатываюсь.

— Изола? — голос Лукана полон тревоги.

Развернувшись, я встречаюсь с ним взглядом. — Скверна.

Глава 27

Я бегу обратно к Лукану, пока он пытается сформулировать следующий вопрос. Схватив его за запястье, я бросаюсь к двери. Я уже собираюсь закричать, позвать на помощь, но он сбрасывает перчатку и голой ладонью зажимает мне рот.

Я высвобождаюсь и свирепо смотрю на него. — Ты что творишь?

— А вдруг это часть испытания?

— Ты с ума сошел? Они не станут подвергать нас воздействию Скверны только для того, чтобы проверить, не прокляты ли мы.

На его глаза набегает тень, он опускает подбородок, и взгляд становится предельно серьезным. Я качаю головой. — Нет, — шепчу я. — Этого не… Не может быть.

— Ты знаешь, на что способен викарий. Разделка дракона перед спуском в желоб должна была предотвратить появление Скверны. — Лукан говорит с такой уверенностью, что мне остается только одно: он знает что-то, чего не знаю я. — И если мы позовем на помощь, я не сомневаюсь — они используют это против нас. Заявят, что мы «излишне чувствительны» к Эфиротени.

— Да любой человек «излишне чувствителен» к сраной смерти! Какого драконьим пламенем выжженного ада мы должны делать? — Даже если я не кричу, зовя на помощь, голос всё равно срывается на визг. — Просто сдохнуть?

— Даже если это не тест, ты же знаешь — они не откроют дверь. Они не рискнут выпустить Скверну наружу.

Разочарование и отчаяние разливаются по телу, в коленях пропадает сила, и я чуть не оседаю на пол. Они дадут нам здесь сдохнуть, если решат, что открытие двери поможет Скверне распространиться дальше. Я смотрю на него снизу вверх и гадаю: неужели это лицо — последнее, что я вижу в жизни? Неужели это всё? Мои последние минуты пройдут в комнате, забитой гнилью и заразой, в компании парня, насчет которого я даже не уверена, нравится он мне или нет?

Он сбрасывает вторую перчатку и хватает меня за плечи, крепко сжимая их. — Ты разобралась с автоматонами — разберешься и с этим. Смерть еще не готова нас забрать. Ты вытащишь нас отсюда, Изола, а я буду помогать и делать всё, что ты скажешь.

— Я не…

— Изола Таз. Ты вытащишь нас отсюда. — В том, как он произносит моё имя, есть что-то знакомое, и я осознаю: он ведь всегда так меня называл. Изола. Не Возрожденная Валора. Для него я всегда была просто Изолой.

Он говорит мне спасти нас. Не мне — вымуштрованной любимице викария. Не мне — Возрожденной Валоре с её легендарными силами, которые то ли есть, то ли нет. А Изоле. Девочке, которую учил не только Крид, но и мать. И отец. Той, которая может.

Черт возьми. Почему это на меня действует? Почему от его слов о том, что он мне доверяет, мой мозг внезапно начинает искать выход из безнадежной ситуации?

Я пригибаюсь ниже и быстро заговариваю: — У нас есть минут десять, максимум, прежде чем дымка Скверны окончательно заменит воздух в этой комнате. Раньше этого наши легкие начнут гореть. Кожа зазудит и начнет слезать пластами. Мы сойдем с ума, пока будем гнить изнутри, и превратимся в безмозглые движущиеся оболочки еще до того, как будем полностью поглощены.

«И это если предположить, что никто из нас не проклят», — не добавляю я, считая это лишним и бесполезным.

— Отличное резюме ужасной смерти. Теперь — как нам это остановить?

— Ну, если бы я знала, как это сделать, наш мир был бы уже спасен.

— Самое время выяснить, как спасти мир, — бросает он слишком легко для человека, стоящего на пороге почти верной гибели.

Я сверлю его взглядом. Он лишь улыбается, мол: «Продолжай». И… я продолжаю. Я смотрю на комнату не глазами Крида, а с тем пониманием Скверны, которому меня всегда учила мама.

Для толпы Скверна — это гниющая зараза, чума самой земли. И это не ложь… но и не вся правда.

«Думай о Скверне как о побочном продукте пустоты», — говаривала мама. Места, где Эфиросвет был выпит досуха, создают перекос в сторону Эфиротени. Так рождается Скверна. В этом смысле она похожа на гниль. Она проявляется там, где есть смерть — где ушла жизнь. Как только чаши весов нашего мира потеряли равновесие, вернуть их в прежнее состояние стало невозможно. Вот почему Скверна не знает преград. Она продолжает питаться жизнью, пока не останется ничего. То есть — сейчас она питается нами с Луканом.

Значит, мне нужно сделать три вещи:

Магически вернуть комнате равновесие.

Защитить нас с Луканом, пока я буду это делать.

Не. Сдохнуть.

Мой разум лихорадочно перебирает всё, что я знаю — всё, чему меня учили мама, отец и, как бы мне ни тошно было это признавать, викарий. И когда я смотрю в полные надежды глаза Лукана, меня озаряет, словно солнце, пробившееся сквозь тучи.

— Кажется, я знаю, как нам выжить. Но ты должен делать в точности то, что я скажу.

Глава 28

— Говори. — Никаких колебаний.

— Тебе нужно залезть в желоб.

Он косится на отверстие. — Ради всего Милосердия, зачем нам туда лезть? — Его брови взлетают чуть ли не к линии роста волос.

— Что там было насчет «сделаю всё, что скажешь»? — Я упираю руки в бока. — Либо ты веришь, что я нас вытащу, либо нет.

— Ладно, справедливо. — На мой пыл он отвечает мимолетной ухмылкой.

Я действую: хватаю пригоршню драконьей крови, от мягкого хлюпанья склизкой жижи меня начинает подташнивать. Гнилая плоть уже обугливается в присутствии Скверны. Нет времени раздумывать, что это значит.

Лукан уже рядом. — Ты уверена? — Он давится словами, едва сдерживая рвотный позыв.

— Ни на йоту. — Сгорбившись, я рисую внутренностями дракона символ на фартуке, прямо над грудиной: круг с квадратом и вертикальной линией. Лукан настороженно наблюдает; интересно, знает ли он, что делает этот сигил. Наверняка он был и в том желтом драконе-автоматоне. — Мне нужно будет, чтобы ты меня исцелял. — Представляю, как это будет больно… чертовски больно.

— Хорошо. — Он оттягивает ворот, и я вижу знакомый край сигила, въевшегося в его кожу. Мне нужно раздобыть то, чем он это сделал. — Я готов.

Поправив рубашку, чтобы прикрыть нижнюю часть лица, я зачерпываю перчаткой еще порцию драконьих потрохов и выпрямляюсь. Легкие тут же обжигает, глаза слезятся: Скверна делает воздух над нами всё гуще. Но я сохраняю фокус.

Кровью и кишками я рисую квадрат вокруг отверстия желоба, едва дотягиваясь до верха.

— Твои художественные изыскания оставляют желать лучшего. — За его словами следует кашель. Скверна добирается и до него.

Я игнорирую его и рисую квадрат у себя на торсе, затем веду кровавую линию от одного запястья к противоположной ступне, рассекая квадрат на два треугольника. Сглатываю желчь, подступившую к горлу. Затем провожу вторую линию — от другой руки к другой ноге. Очень надеюсь, что после этого мне наконец-то выдадут новую одежду…

— Всё. — Я хриплю и кашляю. — Залезай.

— Изола… — Мое имя звучит в его устах отчаянно. Кажется, он понял, что я задумала.

— Только не надо сейчас сантиментов. Времени нет.

Он забирается внутрь и протягивает мне руку; я хватаюсь за неё, помогая себе подняться к отверстию. Он кряхтит и отодвигается назад, освобождая место, пока мы оба полностью не оказываемся в желобе. Здесь Скверна настолько плотная, что глаза нещадно слезятся; я часто моргаю, отчаянно пытаясь найти линии, которые начертила на ободке.

Я испытываю такое облегчение, что едва не плачу, когда вижу их. Мои пальцы касаются меток, пока я закрепляюсь, ухватившись за верхние углы. Вытягиваю ногу из-под себя, упираясь правой ступней в правый нижний угол; давление удерживает меня в распорке.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Смотрю на Лукана. — Готов?

— Страшно признаться, но да. — Его глаза полны тревоги.

Нельзя терять ни секунды. Нет времени на сомнения или мысленную подготовку к тому, что будет дальше. Я выставляю левую ногу в левый угол. Линии, начерченные на моем теле, соединяются с символом снаружи, образуя законченный сигил доспеха.

В тот миг, когда контуры смыкаются, происходит захватывающий дух всплеск Эфиросвета. Мое тело окутывает призрачное золотое сияние, которое слабо мерцает на фоне густой багровой Скверны.

— Изола! Ты не можешь превратить себя в человека-сигил, это же…

— Наш лучший шанс, — хриплю я между вдохами, пригвождая его взглядом. В этом крошечном желобе мы слишком близко. Настолько, что я чувствую его паническое дыхание. — Сигил доспеха защитит нас здесь — он не даст Скверне просочиться внутрь. А другой тянет Эфиросвет из Источника. Я использую его, чтобы выровнять Эфир в комнате, привести Эфиросвет и Эфиротень к равновесию и, надеюсь, развеять Скверну.

— Тебе нужно было позволить это мне. — Он тянется ко мне. Его пальцы, теплые и мозолистые, касаются моей щеки.

— Поздно уже. — Я дико ухмыляюсь. Думаю, у Сайфы сейчас было бы такое же выражение лица — куда более храброе, чем я чувствую себя на самом деле.

— Но ведь Скверна пожирает Эфиросвет? Разве это не притянет её к тебе еще быстрее?

— Скверна — плод дисбаланса. В этом весь секрет, Лукан. Избыток Эфиротени — это плохо, но и избыток Эфиросвета тоже, просто Крид не хочет этого признавать, — шепчу я, будто кто-то может подслушать нас за дверью. — Но если вернуть их в равновесие, получится гармония. Получится Эфир, просто Эфир, каким он и должен быть. Я ставлю на то, что смогу вытянуть достаточно Эфиросвета, чтобы нейтрализовать заразу в комнате.

Его пальцы всё еще лежат на моей скуле. — Но хватит ли этого, чтобы не убить тебя?

— Ставлю на то, что я достаточно сильна. — Слова звучат едва громче шепота.

Когда я была маленькой, я никогда не мечтала стоять на бастионах. Никогда не хотела играть в героя. Я хотела быть исследователем, как мама. Хотела спасти мир, но не великими подвигами, а пером, веленовым дневником и в мастерской.

Неважно, Возрожденная я Валора или нет. Пока я дышу, я буду делать всё возможное, чтобы защитить свой дом.

— Тогда я тоже ставлю на тебя. — Его рука соскальзывает с моего лица, и прежде чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, тусклое желтое свечение сливается со светом, исходящим от моего тела. Оно очерчивает его силуэт, заполняя пустоты и золотя его лицо.

Глаза Лукана прикованы к моим. Мы делаем один вдох и один выдох, идеально синхронно. Его руки опускаются мне на талию, и сияние окутывает нас обоих. Я до сих пор не могу понять, видит он его или нет. Но что-то в его взгляде убеждает меня: видит. Будто это наш секрет. Драгоценный, опасный и запретный.

Я собираюсь с силами и начинаю тянуть энергию через первый сигил на моем теле — тот, что высасывает Эфиросвет из Источника.

Этот поток настолько ошеломляющий, что ударяет в голову, заставляя мир вращаться. Мне кажется, будто я теряю вес. Будто мы — единственные люди во всей вселенной.

Даже когда мое дыхание становится прерывистым, и кажется, будто тысячи рук впиваются в меня, скребутся под кожей, пытаясь найти опору. Даже когда свежезалеченные шрамы на спине начинают пульсировать от боли — существуем только мы.

Я концентрируюсь на Эфиросвете, который течет вокруг нас, между нами, внутри нас. Барьера, который я создала из Эфиросвета и своего тела с помощью сигила доспеха, достаточно, чтобы сдержать натиск Скверны. Благодаря лавине Эфиросвета из Источника, когти на моей спине впиваются всё слабее, а Скверна в комнате начинает рассеиваться.

Но секунды тянутся, и кожа кажется мне слишком тесной. Шрам горит огнем. Сердце трепещет, содрогаясь.

Пропуск.

Пропуск. Пропуск.

Я судорожно вдыхаю и обмякаю, пальцы с силой впиваются в каменный край желоба, чтобы не упасть. Не сейчас. Я еще не закончила. Он еще не в безопасности.

— Ты в порядке? — Лукан крепче сжимает мои бока.

— Всё нормально. Щиплет немного. Совсем чуть-чуть.

— Лгунья из тебя паршивая.

— Ладно, боль просто мучительная. — Зрение затуманивается, мысли путаются.

— Оставайся со мной, Изола, — шепчет Лукан, возвращая меня в сознание. — Со мной ты в безопасности. — Эти карие глаза, подсвеченные золотыми искрами, поглощают всё мое внимание. Если бы не абсурдно опасное положение, в котором мы оказались, я бы ему поверила.

— Лукан… ты правда на моей стороне? — шепчу я.

— Всегда. — Ни тени сомнения. Никаких изменений в голосе.

Я не хочу ему верить… но верю. — Потому что викарий приказал тебе?

— Потому что я сам так хочу.

Последние капли моего сопротивления рушатся. Я хочу прильнуть к нему и сдаться окончательно. Пытаюсь подобрать слова, но они не приходят.

Мучительная хватка Скверны на моей спине наконец отпускает. Пальцы дрожат и разжимаются в ту же секунду, как я решаю, что стало достаточно безопасно — надеясь, что не ошиблась. Надеясь, что он поймает меня, если я наконец отпущу опору.

Моя нога соскальзывает с края желоба, и я заваливаюсь назад, сознание уплывает. Лукан бросается вперед. Его руки крепко обхватывают мою талию, удерживая мой вес. Он падает вместе со мной. Мы кувыркаемся в воздухе, летя вниз.

Я пытаюсь обвить руками его шею и сгруппироваться.

А затем всё гаснет.

Глава 29

Должно быть, Лукан принял основной удар на себя. Я чувствую, как его тело глухо ударяется о пол подо мной, а руки крепче обхватывают мою талию, притягивая к себе. Пытаюсь приподнять ресницы, дать ему знать, что я в порядке, но веки тяжелые, будто на крышу приземлился дракон. Всё тело стонет от непосильной задачи — просто существовать.

Лукан прижимает меня сильнее. Его дыхание обжигает щеку; он умоляет, обращаясь в уже чистый воздух: — Оставайся со мной, Изола. Я тебя держу. — Он усаживает нас, устраивая меня на своих коленях. Моя голова бессильно роняется ему на грудь. — Я тебя держу.

Волны изнеможения и головокружения проходят сквозь меня. Я вздрагиваю, мне очень холодно. Я бы не удивилась, обнаружив иней на своей коже.

Не верится, что это сработало. Викарий клялся, что мне нельзя касаться сигилов — мол, они только замедлят мой прогресс, и я должна научиться черпать силу из Источника напрямую. Как Валор. Как я сделала в двенадцать лет, в день нападения дракона. Но пока в моей груди разливается легкость от победы над Скверной, внутрь впивается темная мысль: а что, если он никогда не собирался меня наставлять? Что, если он просто хотел, чтобы я была слабой, запуганной и послушной его прихотям?

Не знаю, сколько мы так сидим, каждый в своих мыслях. Наконец, когда я впитываю достаточно его тепла, чтобы открыть глаза, я отстраняюсь и с трудом поднимаюсь на ноги. Каждая мышца ноет. Комната покрыта красной пылью — безобидными останками Скверны. Мы оба переводим взгляд на голову дракона. Теперь это лишь почерневший череп.

— Должно быть, ты выпустила огромное количество Эфиросвета.

Он не хотел меня задеть, но это замечание пробуждает во мне грызущее чувство вины. Я действительно только что израсходовала уйму Эфиросвета. Источник, каким бы исполинским он ни был, восполняется крайне медленно из-за мирового дисбаланса. Каждое использование — от оружия Рыцарей Милосердия до крошечных починок — забирает еще каплю и ослабляет его. Вингуард медленно умирает от тысячи мелких порезов.

Я трясу качаю головой, прогоняя вину. У нас не было выбора. — Это не я. Он начал чернеть еще раньше, когда появилась Скверна.

— Я думал, у драконов иммунитет к Скверне, потому что они тоже созданы из Эфиротени? Разве он не должен был остаться целым? — Он звучит искренне озадаченным.

— Ты исходишь из того, что всё сказанное Кридом — правда. — Я тоже смотрю на череп, вспоминая слова матери. Глядя на этот хрупкий черный остов, я вижу доказательство её самой безумной теории: драконы — тоже существа Эфиросвета.

Лукан смотрит на него, выражение его лица абсолютно нечитаемо. Он слишком умен, чтобы не сопоставить факты с моими прозрачными намеками. Всё, что ему когда-либо внушали, оказывается ложью. И всё же… он не выглядит удивленным или напуганным. В нем читается мрачное смирение. Но не шок, которого я ожидала.

У меня нет времени разгадывать его загадки, а у него нет времени стоять здесь, погрузившись в думы. — Помоги мне разбить череп. Теперь его будет легко запихнуть в бочонок.

Стоит мне схватиться за молот, как колени подгибаются. Я уже готова рухнуть на пол, но рука Лукана обвивает меня, крепко прижимая к его телу.

— Я здесь. — Он говорит это так, будто намерен быть рядом гораздо дольше, чем в этот мимолетный момент. Но это абсурд. Я отмахиваюсь от этой мысли. — Давай я пересажу тебя туда, где меньше пыли, а сам разберусь с черепом и приберусь здесь.

Должно быть, он думает о том же, о чем и я: будет очень плохо, если они найдут следы Скверны. Любое отклонение от нормы используют против нас.

Лукан помогает мне дойти до инструментов у двери. Я всё еще пытаюсь отдышаться, но, как ни странно, не чувствую себя разбитой. Напротив, несмотря на то, что я черпала силу напрямую из Источника больше, чем когда-либо в жизни, во всём теле разлито спокойствие. Сердце бьется ровно, кожа не зудит, глаза и ногти кажутся… нормальными.

Без предупреждения дверь распахивается, являя Рыцаря Милосердия; его капюшон откинут на плечи. Его глаза расширяются так, что видны белки, и он отшатывается.

Лукан вскидывает руки: — Мы можем объяснить.

— Пыль Скверны? — бормочет тот. А затем, громче: — Проклятые! — Мужчина смазанным движением выхватывает серебряный клинок и бросается в атаку.

Лукан уклоняется с такой скоростью, которую я в нем и не подозревала. Он не наносит ответный удар, хотя я готова поклясться, что вижу, как его пальцы дергаются, подавляя желание обезоружить противника. Определенно, я была не единственной, кому викарий устроил особую подготовку.

— Мы не… Пожалуйста, я… — Лукан уворачивается от очередного выпада, едва не задевшего его.

Кинжал в руках рыцаря смазан ядом, которого хватит, чтобы свалить дракона от одной царапины — если удастся пробить чешую. Лукан подставляется под смерть.

— Жестокости! — Лукан отпрыгивает назад, когда из коридора доносится лязг доспехов других Рыцарей Милосердия. — Мы требуем жестокости!

Убить проклятого драконом — значит проявить милосердие. Милосердие может быть быстрым и безболезненным, но «жестокость» по крайней мере дает право на аудиенцию у викария Дариуса.

— Для проклятых нет вторых шансов. Вы принесли Скверну за наши стены! — рычит мужчина, бросаясь вперед, пока остальные вваливаются в дверь. Двое направляются к Лукану, еще двое наступают на меня. Я поднимаю руки.

— Мы требуем жестокости, — повторяю я, качая головой. — Никакого милосердия!

Но они меня не слышат. Вспышки серебра. Какой был смысл отбиваться от Скверны, если я сейчас просто погибну от их клинков?

Нет. Я отказываюсь. — Пожалуйста, дайте нам объяснить!

— Мы не станем осквернять свой слух речами проклятых! — кричит один из них.

Они расходятся, занося клинки для удара. Сердце колотится. Руки дрожат. Неужели это всё? Неужели это весь мой итог? Стоило мне наконец совершить нечто монументальное с помощью Эфиросвета, и они меня убьют?

Нет. Всю свою жизнь я прогибалась и сдавалась. Сейчас я не отступлю. Я докажу, что Лукан прав: смерть еще не готова нас забрать.

— Я — Возрожденная Валора, — говорю я с такой убежденностью, какую только могу в себе найти. — Назад.

— Ты такая же проклятая, как и все прочие, и ты умрешь прежде, чем причинишь новый вред нашему городу.

Они бросаются в атаку.

И что-то внутри меня ломается — не трескается, а рушится, словно башня, наконец павшая под собственным весом. После того нападения в двенадцать лет моя жизнь мне больше не принадлежала. Каждый прием пищи был выбран за меня. Каждый час расписан. Каждому приказу я повиновалась, даже когда тело дрожало и молило о пощаде. Стой дольше. Тренируйся усерднее. Или страдай.

День за днем я хоронила собственный голос, заталкивая его в пустоту внутри груди — как тлеющий уголек, задыхающийся без воздуха.

Хватит. С меня. Довольно.

Мои руки дрожат, когда этот уголь вспыхивает, вышибая дух из легких и проносясь по венам пожаром. Крид украл шесть лет моей жизни. Мою смерть они не получат.

Сердце — словно барабан, оно бьется так часто, что я не могу дышать. Но мне плевать. Ярость поднимается сама собой — поток жара и света. Если я не выпущу её сейчас, она сожрет меня саму.

Я вскидываю руки. Все годы молчания, годы покорности чужой воле срываются, как лопаются невидимые оковы. Теперь им меня не удержать.

Дуга огня.

Воздух пронзают крики: пламя срывается с моих ладоней в сторону рыцарей, заставляя их разбежаться.

Я шатаюсь, врезаясь в стену, но ухитряюсь устоять, лишь одной рукой опираясь на камень. Пальцы находят опору, и я остаюсь на ногах.

— По-моему, вы меня не услышали. — Несмотря на то что я задыхаюсь, мой голос звучит ровно. Ни единого сорвавшегося слова. — Я — Изола Таз, Возрожденная Валора, спасительница Вингуарда, и я приказываю вам: никакого милосердия.

Глава 30

К моему изумлению, рыцари отступают. И хотя от нервного напряжения меня бьет озноб, я стою твердо, кожа не зудит, пульс ровный и спокойный.

Рыцари смотрят на меня, разинув рты. Никто из них серьезно не пострадал. Пара обгоревших плащей. Опаленные щеки, на которые никто не обращает внимания. Этим людям не привыкать к вещам и похуже.

Я нахожу взглядом Лукана. Тяжесть в груди отпускает при виде того, что он невредим — и отпускает еще больше, когда я замечаю гордость, пылающую в его глазах. Жар приливает к моим щекам, и я отворачиваюсь прежде, чем румянец станет заметен.

Я отстраняюсь от стены — пусть колени и дрожат, готовые подогнуться, — и пытаюсь изобразить силу. Голова идет кругом. Кажется, будто что-то — или кто-то — другой взял управление на себя и говорил моим голосом. Словно здесь, в этой пропитанной Скверной комнате, я действительно стала Валорой.

— Пророчество… — один из мужчин, который только что бросался на меня, падает на колени.

— Она, должно быть… Она и правда…

Женщина договаривает за всех: — Возрожденная Валора действительно вернулась.

Мужчина, который первым ворвался в комнату, переводит взгляд с Лукана на меня. Он прищуривается. Я почти чувствую, как сильно ему хочется верить. Он знает, что ни один проклятый драконом никогда не повелевал пламенем — по крайней мере, я о таком в легендах не слышала. Но, судя по сиянию Эфиросвета на его доспехах, он выше остальных по рангу.

Поэтому я не удивлена, когда он произносит: — Есть установленный порядок действий. Взять их для допроса.

Женщина выглядит потрясенной. Она продолжает говорить от лица тех, кто стоит на коленях. Тех, кто смотрит на меня как на ожившую богиню. — Сэр, это же Возрожденная Валора. Мы не можем…

— А еще она стоит в комнате, покрытой пылью Скверны. На случай подобного существуют инструкции. Живо в допросную. И то, что мы ограничиваемся этим — уже отступление от протокола. — Он выкрикивает приказы.

— Ведите нас на допрос, — говорю я прежде, чем женщина успеет снова возразить. Споры только затянут неизбежное. Женщина неуверенно переводит взгляд с меня на своего командира. Я едва заметно улыбаюсь. — Я не боюсь. Как Возрожденная Валора, я с готовностью чту законы Вингуарда.

— Выполнять! — снова командует лидер.

Их выучка берет верх. Они делают в точности то, что велено, и окружают меня. Один мужчина заводит мои руки за спину, обхватывая запястья. Другой держит руку на эфесе кинжала, хотя и не обнажает его.

Лукан позади меня. Я его не вижу, но слышу его шаги. Как и я, он не сопротивляется. Нас конвоируют по темным, сырым коридорам, уходящим вверх. Запах гнили слабеет, когда мы покидаем ямы разделки и выходим в длинный зал. Солнечный свет струится внутрь сквозь крошечные отверстия в потолке, ведущие, должно быть, прямо в Верхний город.

Одно такое световое окно освещает комнату, куда привели нас с Луканом. В маленьком каменном пространстве больше ничего нет, и я гадаю, каково было изначальное назначение этого места. Не думаю, что допросы в Вингуарде — частое явление, по крайней мере за пределами Трибунала. Наверное, поэтому нам пришлось идти так долго. Должно быть, это часть сторожевой башни, похожей на ту, куда нас с мамой отвели после нападения дракона перед Созывом.

— Ждите здесь. — Командир уходит, остальные рыцари следуют за ним. Снова дверь закрывается, и тяжелый замок щелкает.

Мои колени подкашиваются.

Лукан в мгновение ока оказывается рядом. Он подхватывает меня, но хватка выходит неловкой. Вместо того чтобы удержать меня на ногах, он плавно опускает нас обоих на пол. Я горблюсь и свешиваю голову. Руки дрожат, ладони упираются в холодный твердый камень под нами. Лукан осторожно кладет руку мне на плечи, а другую держит наготове, будто собираясь поймать меня, если локти подогнутся окончательно.

— Что это было за пламя? — шепчет он.

— Не знаю. — Я качаю головой, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Я… Если бы пришлось гадать, я бы сказала, что это какой-то побочный эффект от сигилов артифактора.

— Ты не рисовала сигилы огня. — Он констатирует очевидное.

— Знаю. Но, может, один из символов смазался и превратился во что-то новое. Именно поэтому Крид запрещает необученным людям возиться с ними. Такое случается. А я… я знаю недостаточно символов, чтобы понять, что там могло получиться.

— Ты не хуже меня знаешь, что сигилы требуют точности. Маловероятно, что ты «смазала» один сигил так идеально, что он превратился в другой. — Пауза. — Изола… ты только что призвала Эфиросвет без сигила?

Лукан никогда не преклонялся предо мной, как другие. И хотя я только сейчас начала это осознавать, слышать в его голосе благоговение сейчас — почти как получить рану.

— Я… — я качаю головой. — Не знаю, что произошло. — Мне удается поднять взгляд и встретиться с ним глазами. Тревога дает мне удобный повод сменить тему. — Как думаешь, другие суппликанты пострадали от Скверны?

— Ты знаешь, что я думаю. — Что викарий подстроил это… вероятно, надеясь именно на такой исход. Его рука крепче сжимает мое плечо. Никогда раньше меня так не обнимали. Сайфа всегда рядом. Она всегда прикроет мне спину. Но это — нечто большее. Это ощущается как…

Словно если я прислонюсь к нему, он не отстранится. Словно он — волнорез, гасящий шторм, которого я даже не заметила на горизонте.

— Всё будет хорошо, — говорит он тихо, нежно. — Что бы это ни было, я здесь, с тобой.

Мне хочется впитать эту ауру безопасности. Прильнуть к его сильным, но теплым рукам. Провалиться в сон на тысячу лет и, проснувшись, увидеть его первым делом.

И что пугает куда сильнее, чем сама возможность сделать это, так это то, как отчаянно я этого хочу. Я никогда не жаждала чьего-то утешения так сильно, как его в эту минуту, и сама мысль об этом… о том, чтобы так рискнуть — создать такую уязвимость… кажется невыносимой. Особенно когда речь идет об этом парне, в котором я всегда видела лишь сына викария. Пусть мое сердце теперь знает о нем гораздо больше — то, что меняет всё, — голове еще нужно время, чтобы это принять.

Дверь снова открывается, на пороге стоит прелат. — Лукан. За мной.

— Что? — Он хмурится. Я никогда раньше не видела, чтобы он открыто шел наперекор власти. Сведенные брови и жесткая линия челюсти ему идут. Это высекает искру в его глазах, придавая ему зрелость, выходящую за рамки его восемнадцати лет.

— Вас будут допрашивать по отдельности. Живо, за мной. — Она опускает подбородок. Лукан не шевелится. — Я сказала — живо.

Он нехотя встает. Как только он уходит, мне снова становится холодно. Я напрягаюсь, принимая сидячее положение. Лукан бросает на меня еще один настороженный взгляд, прежде чем последовать за прелатом. Дверь закрывается, замок щелкает.

Я остаюсь одна недолго, и я не удивлена тому, кто входит следующим.

— Значит, ты наконец это сделала, — тихо произносит викарий Дариус в ту же секунду, как закрывается дверь. Блеск в его глазах мгновенно заставляет меня напрячься. Он шагает через комнату и замирает в шаге от меня, нависая сверху. Свет окружает его нимбом — столь же лучезарным, сколь и омерзительным. — Моя Валора…

— Я не знаю, что я сделала. — От ужаса мой голос превратился в шепот.

— Ты сфокусировала чистый Эфиросвет без сигила артифактора.

— На самом деле я нарисовала сигил, — выпаливаю я.

Его глаза сужаются на крошечную долю секунды. — Ах да… те, что ты видела в автоматоне. — Могу только догадываться, что инквизиторы ему доложили. Улыбка викария становится шире. — Не будь такой скромницей. Ты прекрасно знаешь, что один сигил предназначался для забора Эфиросвета без его применения, а второй был для доспеха.

— Мой отец всегда говорил, что из меня выйдет великий артифактор — совсем как Валор, по легендам. Должно быть, я создала что-то новое случайно. — Продолжать спорить с ним опасно для жизни, но позволить ему думать то, что он явно задумал, — ничуть не менее рискованно.

— Не скромничай, Изола. Ты подчинила своей воле саму суть жизни. — Викарий смотрит прямо сквозь меня, словно раздвигая занавес, чтобы заглянуть в самую душу. — Ты совсем близко к тому, чтобы заявить права на нашу судьбу.

«Наша судьба». Я молчу. Не представляю, что он хочет услышать, поэтому держу рот на замке. Я никогда не видела викария таким, а я-то думала, что видела всё.

Он наклоняется вперед, свет подчеркивает глубокие морщины на его лице. — А теперь — покажи мне.

— Я… я не могу.

Викарий Дариус отстраняется. — Ты смеешь мне отказывать?

— Нет, — говорю я. Его взгляд пробуждает во мне нечто — инстинкт выживания. Ладони стали влажными от пота. — Конечно, нет. Я не знаю, что сделала, правда. И даже если бы знала — я слишком истощена. Я…

Викарий Дариус хватает меня за щеки так сильно, что губы вытягиваются трубочкой. Он возвышается надо мной, его глаза в тени, но в них мерцает нечто, чему я не могу подобрать названия. Это не злоба, но это полная противоположность доброте. Это желание, но не вожделение. Это нечто такое, от чего во рту появляется вкус желчи. Выражение лица слаще аромата роз — и вдвое омерзительнее разложения.

«Беги», — шепчет первобытный инстинкт внутри меня.

Но бежать некуда. Я заперта в комнате наедине с этим человеком. Часть меня ищет выход, представляя рывок к двери. Другая часть хочет дотянуться до магии, которую я, возможно, только что обрела, и сражаться.

Я застряла между этими двумя порывами и полным истощением. Единственное, что я знаю наверняка — я хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы этот момент прошел и исчез — хочу быть свободной от него и от всего, что он олицетворяет.

— По-ка-жи. Мне, — рычит викарий сквозь стиснутые зубы.

Сердце частит. — Я не могу. — Слова звучат жестко, как сталь по камню. Они царапают уголки рта там, где его пальцы впиваются в мои щеки. — Я слишком устала. Мне жаль. Пожалуйста.

— Что ж, значит, ты выбрала трудный путь. — Он отпускает меня и медленно отступает, собранный и спокойный.

— Викарий Дариус, если бы я могла, я бы показала. Клянусь. — Не знаю, правда ли это, но жажда самосохранения заставляет меня торговаться и умолять его.

— Ты хорошо реагируешь на давление. — Он имеет в виду Скверну? Неужели Лукан был прав, и он действительно подстроил ловушку в нашей комнате? Я всегда знала, что викарий — человек, который пойдет на всё ради своих целей. Но я никогда не думала, что он совершит нечто, способное навредить Вингуарду. Нечто, способное убить меня. — Давай проверим это еще раз.

Он стучит в дверь, она открывается. Входят двое Рыцарей Милосердия. Их капюшоны опущены, как у инквизиторов. Я подавляю желание молить о пощаде.

Милосердие — это смерть. Жестокость означает, что ты всё еще дышишь.

Я делаю глубокий вдох и готовлюсь.

Глава 31

Двое Рыцарей Милосердия с легкостью прижимают меня к полу. Руки и спина врезаются в холодный камень. Внутри меня — сплошная расплавленная паника. Я разрываюсь между выученной покорностью и потребностью дать отпор.

Истощение делает выбор за меня.

— Я клянусь, — умоляю я, взывая к остаткам человечности, запертым за алчными глазами викария. — Клянусь, я не могу призвать Эфиросвет прямо сейчас. Дайте мне время. Пожалуйста. — Мой голос срывается.

Рыцари смотрят на викария; тот лишь кивает. Викарий Дариус медленно обходит меня кругом, разглядывая так, словно я — очередной кусок драконьей туши для разделки. Пока он ходит, он говорит, и один из рыцарей начинает чертить мелом по камню вокруг меня. Второй встает, придавив мое запястье бронированным сапогом. Он не давит настолько сильно, чтобы покалечить, но я знаю: если понадобится, он это сделает.

— Я видел остатки того, что ты сотворила там, внизу, — голос викария звучит низко и зловеще. — Я вижу отметины на тебе. Ты превратила саму себя в сигил артифактора. — Он присаживается на корточки и проводит костлявым пальцем по засохшей багровой линии драконьей крови на моем плече. — Любого другого это бы убило. Но не тебя, моя Валора. Только не тебя…

Я внутри другого сигила — я осознаю это, опуская глаза на линии, которые рыцарь продолжает чертить на камне вокруг меня. Викарий собирается заставить меня снова пропустить Эфиросвет через свое тело. Даже если в прошлый раз это меня не убило, сейчас — точно убьет.

Я в ужасе смотрю на викария Дариуса. Но слов нет. Любые дальнейшие мольбы только всё испортят.

— Начинайте. — Викарий выпрямляется и делает шаг назад.

Рыцарь, чертивший круги, заканчивает работу размашистым штрихом. Мгновенно линии становятся такими холодными, что начинают обжигать. Рыцарь отступает и рисует в стороне второй символ. Обжигающая паника превращается в настоящую лаву в моих венах, когда второй рыцарь кладет мне на грудь жетон, который ощущается в точности как исцеление Лукана — сигил, который, хочется надеяться, поможет мне выжить.

Реакция на все три сигила сразу наступает мгновенно.

Я кричу.

Рыцари отпрыгивают, когда мое тело оказывается прижато невидимым весом; я распластана на полу, не в силах даже шелохнуться, пока сквозь меня пульсирует бесконечная и невыносимая боль. Кажется, будто монстры залезли мне под кожу и высасывают костный мозг из костей. Как и прежде, зрение затуманивается, в голове гудит, только на этот раз рядом нет Лукана, который коснулся бы меня, разделил боль, удержал и велел держаться.

— Покажи мне. Покажи. Я знаю, она там, внутри. Яви мне плод моих трудов. Вырвись, Изола. Используй свою силу без собственного сигила, чтобы освободиться, — рычит викарий, но его голос кажется далеким.

Мои глаза закатываются, в венах течет жидкий огонь. Сквозь землетрясения Эфиросвета я перерождаюсь изнутри. Нечто пульсирующее, извивающееся ищет выход, но не находит. Если это продолжится, я рассыплюсь в прах. Моя спина выгибается дугой и снова падает, раз за разом. Я почти чувствую, как ребра выскакивают из пазов на позвоночнике, выгибаясь в обратную сторону.

Голосовые связки отказывают.

— Ваше преосвященство? — неуверенно произносит один из рыцарей.

Ответа нет.

Мой разум раскалывается, и внезапно я оказываюсь в другом месте — в маминой квартире. На полу, точно так же, как сейчас. Но её руки нежны, и её магия просачивается в меня, как чайный лист в воду. Она дает мне настойку — формулу, которая, по её словам, поможет. Формулу, к которой не прикоснулись бы лекари Вингуарда. Ту, за которой я могу прийти к ней и которую должна хранить в тайне от всех.

Моя единственная надежда.

Я проклята, мам? Вопрос звенит в моем сознании. Всё еще без ответа.

Я почти… почти… молю о милосердии. Когда кожа лопается и слезает с мышц. Когда во рту сухо, а горло горит изнутри. Когда меня уничтожают внешние сигилы и снова воссоздает жетон на моей груди… тысячи раз.

Но я не молю.

Внутри меня есть кое-что еще. Кое-что, что горит жарче, чем бесконечная жажда власти викария. То, что освещает мне путь.

Ярость.

Он хочет, чтобы я стала его Валорой. Его убийцей.

Может, я и убийца, но его — никогда.

Моя сила принадлежит мне.

Глаза снова обретают фокус. Сквозь пелену в комнате и бесконечный водопад ярости и боли, обрушивающийся на меня, они находят викария. И, должно быть, в моем взгляде есть что-то такое, чего не выдерживает даже он, потому что он медленно втягивает воздух.

— Достаточно, — говорит он наконец.

Меня окатывают холодной водой. Она смывает начертанные мелом сигилы и заставляет жетон на моей груди отлететь в сторону по полу. Я кашляю и отплевываюсь.

— На сегодня достаточно, — поясняет викарий, делая шаг ко мне. Я едва вижу его сквозь опухшие веки и спутавшиеся ресницы. — Не разочаровывай меня, Изола. Помни: я контролирую всё, что ты любишь. — Он присаживается рядом со мной и заправляет мне прядь волос за ухо — почти по-отцовски. — Я вложил в тебя слишком много. Ты нужна Вингуарду. Ты нужна мне. — Он говорит это мягко, и его голос дико контрастирует с тем насилием, которое он только что совершил. — Ты еще не готова, но ты так близка. Скоро… очень скоро… Эта сила внутри тебя должна быть освобождена. Судьба ждет нас обоих.

Они уходят.

Из моих губ вырывается хрип. Тело сотрясает дрожь; я заваливаюсь на бок. Хочу закричать, но слышны лишь сухие позывы. Ни желчи. Почти нет слюны. Внутри меня пустота. Я снова валюсь на пол и пытаюсь взять себя в руки. Попытки сдержать слезы заставляют их течь еще быстрее. Дрожащие губы, ходуном ходящие руки.

Не знаю, сколько я там лежу, прежде чем дверь снова открывается. На этот раз входит инквизитор, и я не могу решить — испытываю ли я облегчение, видя её вместо рыцаря.

Инквизитор бросает мне узел. — Приведи себя в порядок. — Она ставит на пол рядом чашу с водой, брусок мыла и тряпку. И уходит.

Каждая мышца вопит. Я закрываю глаза — и темнота предает меня. Боль возвращается потоком, каждый миг агонии и беспомощности прокручивается заново. Дыхание прерывается. Глаза распахиваются.

Я не смею закрыть их снова. Сон кажется капитуляцией, кандалами, которые только и ждут, чтобы захлопнуться. Если я провалюсь в него, я никогда не выберусь из кошмаров, что поджидают меня там. Мне удается доползти до чаши и умыться. Слава Валору, в узле чистая одежда.

Дверь со скрипом открывается; когда я заканчиваю, инквизитор входит снова. Я силой заставляю себя встать — тело бьет крупная дрожь — и иду за ней обратно в черные коридоры.

Я молюсь, чтобы нам дали отдохнуть. Исцеляющий сигил выдохся задолго до того, как успел собрать меня воедино. Одно неверное прикосновение — и я рассыплюсь на осколки.

И всё же, вспоминая жадный блеск в глазах викария, я знаю: покоя не будет. Не пока во мне еще остаются частицы, которые он может сломать.

Глава 32

Когда инквизитор снова выводит меня к входу в главную пещеру, я замечаю, что суппликантов стало на два-три меньше. Подозреваю, что допрашивали не только меня, и их приведут позже. Остается надеяться, что им повезло больше, чем мне.

Все, кажется, тоже получили чистую одежду. Какая роскошь. Сайфа здесь; её полные тревоги глаза находят мои. Она встает рядом, и я мгновенно чувствую себя увереннее. Но мой взгляд ищет другого…

Лукан стоит с краю нашей группы. Он выглядит не хуже, чем когда я видела его в последний раз — будто его допрос был не более чем светской беседой. Наши глаза встречаются, я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он резко отворачивается. Вместо этого он устремляет взгляд на прелата.

В груди сдавливает от неожиданного укола — он меня оттолкнул.

В конце концов нас ведут обратно в монастырь. Весь путь меня не покидает чувство, что во мне что-то изменилось навсегда. Как только мы ступаем в Андеркраст, меня едва не сбивает с ног поток Эфиросвета, исходящий от Источника. Никогда еще я не чувствовала его так ясно — кажется, протяни руку и коснешься. Нити тепла путаются в моих пальцах, словно рукопожатие старого друга.

Я смотрю строго перед собой, надеясь, что никто не заметит. Но Лукан идет позади, и я каким-то образом знаю: он это видит. Он никогда ничего не упускает. Я расправляю плечи и высоко задираю подбородок — так и иду, пока мы с Сайфой наконец не оказываемся одни на четвертом этаже жилого корпуса.

— Что там произошло? — вопрос Сайфы звучит почти как взрыв. — Я по одному твоему виду понимаю: что-то случилось. — Это еще мягко сказано.

— Сначала ты, — отвечаю я, как только дверь в её комнату закрывается. Я не рискну произнести ни слова там, где могут услышать инквизиторы. — На тебя… На вас тоже напала Скверна?

— Что? — она ахает. — Скверна? С чего бы мне… На тебя напала?!

Я киваю и, пошатываясь, дохожу до её кровати, тяжело опускаясь на край.

Сайфа садится рядом. — На тебя… В вашей комнате была Скверна?

— Целый поток. — Странно произносить это вслух. Опять кажется, будто мое сознание покинуло тело.

— Как ты выжила?

Я рассказываю ей всё, не упуская ни единой детали. Всё это время выражение лица Сайфы меняется от шока к ужасу. Ближе к концу она перебивает меня.

— Так, притормози на секунду. — Сайфа вскидывает руку. — Ты отбиваешься от потока Скверны, превратив себя в человека-сигил-в-желобе, потом повелеваешь Эфиросветом без всяких сигилов и пуляешь из рук огненными шарами… А викарий — я даже не знаю, как это назвать! Ставит на тебе эксперименты?

— Потише. — Я кладу руки ей на колени, подаваясь вперед с суровым видом.

— Ты же не думаешь, что нас подслушивают?

— Я понятия не имею, что здесь происходит. Всё стало другим. Викарий Дариус никогда раньше не делал ничего подобного. — Я подавляю дрожь. Почему-то сейчас, когда всё позади, мне еще страшнее. Будто осознание того, что он со мной сотворил, только сейчас добирается до задворок моего сознания. Я едва могу это осмыслить. Оглядываясь назад, я чувствую себя так, словно снова оказалась перед драконом и выжила. — Я не хочу рисковать. Не хочу, чтобы он узнал что-то лишнее или решил, что я недостаточно лояльна.

Сайфа качает качает головой и издает брезгливый звук. — Что, по-твоему…

Стук в дверь обрывает её вопрос, и мы обмениваемся тревожными взглядами. Сердце частит, дыхание сбивается, но я стискиваю зубы и заставляю себя встать и открыть дверь. Нельзя поддаваться страху.

— Лукан?

Каждая мышца на его лице, кажется, расслабляется, стоит мне произнести его имя. Складка между бровей разглаживается, но тревога, терзающая его взгляд, не исчезает. Его губы на секунду приоткрываются, совсем чуть-чуть, затем смыкаются, и только тогда он заговаривает. И я знаю: то, что он говорит — правда, но это не то, что он хотел сказать изначально.

— Я хотел узнать, как ты. — Он кажется искренним, но это полный разворот по сравнению с тем, как он демонстративно не желал даже смотреть на меня раньше.

— Я в норме. А ты?

Он кивает, и мы смотрим друг на друга. Почти неловко. Неужели его язык тоже жгут тысячи невысказанных слов? Знает ли он, что всё изменилось бесповоротно?

Сайфа встает, упирая руки в бока. — И чем же ты занимался, пока её пытали?

— Сайфа, громкость, — шикаю я на неё. Бросаю быстрый взгляд в пустой коридор, затягиваю его внутрь и закрываю дверь.

Глаза Лукана сужаются. — Что она имеет в виду? Тебя пытали?

— Просто викарий проверял, сможет ли он заставить меня использовать Эфиросвет без сигила, вскрывая меня и исцеляя снова и снова. — Я не могу смотреть ни на одного из них, пока этот миг прокручивается у меня в голове. Кулаки сжимаются сами собой.

— Изола… — мое имя звучит в его устах тяжело, но бережно. Никто никогда не произносил его так — с такой болью. С такой тихой яростью. Будто ему приходится шептать, иначе он сорвется на крик.

Этого достаточно, чтобы в горле встал ком; я качаю головой, давая понять, что мне не нужна его жалость. Его добрые намерения и сочувствие заставляют меня чувствовать себя слишком слабой для того, чего требует Трибунал.

Затяжное молчание. Я снова поднимаю глаза на него и вижу, как на его лице играют желваки — так сильно он стиснул челюсти. Сожаление искажает его черты.

— А что ты? — спрашиваю я, в основном чтобы перевести внимание с себя.

Он опускает взгляд, будто чувствует вину. Я и так знаю ответ, но уважаю его за то, что он не пытается лгать. Лукан потирает затылок. — Меня допрашивали. Но без физического воздействия.

— Видимо, ты нравишься прелату, — бормочу я. Я не хочу винить его за удачу — за чужой выбор, который привел меня к жестокости, а его — к сравнительно безболезненному разговору. Но трудно сохранять зрелость, когда ты всё еще чувствуешь, как твоя кожа отделяется от мышц, освежёванная магическим ножом прямо под плотью.

Лукан кладет руку мне на плечо; его прикосновение нежное, а голос полон искренности. — Ты в порядке?

Я пожимаю плечами. — Жить буду, — бросаю я и снова отвожу взгляд. Мне сейчас совсем не хочется лишнего внимания.

— Мне жаль. — Лукан хмурится.

— Неужели? — Сайфа прищуривается.

Он переводит недовольный взгляд на неё. — К чему этот тон?

— Странно, по-моему: вас назначают напарниками, происходит поток Скверны, потом ты уходишь, а возвращаешься свеженький, как майское солнышко. Её пытают, а тебе просто читают нотации.

Лукан убирает руку с моего плеча, и я к своему удивлению понимаю, что мне не хватает этого веса. — И это, вероятно, потому, что им плевать, что я делал или не делал, ведь я не Возрожденная Валора и не тот человек, который призывал Эфиросвет без сигила.

— Удобная отмазка, — бормочет Сайфа.

Лукан испепеляет её взглядом. — Почему ты ведешь себя так, будто я враг, хотя мы должны быть союзниками? У меня нет от вас секретов — и нам незачем что-то скрывать друг от друга.

Я встречаюсь глазами с Сайфой, и она выгибает бровь, безмолвно спрашивая: «Так ты всё-таки согласилась?»

— Он на нашей стороне, — говорю я ей, пожимая плечами, а затем бросаю на него взгляд искоса. — По крайней мере, я почти уверена в этом после того, что случилось сегодня. — В эти слова вложено слишком многое. Даже произнося их, я всё еще чувствую его руки на своей талии. То, как он поддерживал меня, когда я едва стояла на ногах. «Я тебя держу». Эти слова выжжены в моем мозгу, отпечатаны на сердце.

— Ты знаешь, что это так, — говорит он, будто читая мои мысли.

— Никаких секретов? Ладно. Ты докладываешь викарию? — Сайфа всё еще полна скепсиса.

— Чтобы докладывать, мне нужно с ним хотя бы поговорить. — Лукан переводит взгляд с меня на мою подругу, одаривая её скучающим видом. — Я заперт здесь так же, как и вы. Когда бы я успел «доложиться»?

— Рыцари Милосердия в конечном счете подчиняются викарию, а инквизиторы — часть их рядов. Ты мог бы передавать информацию им, чтобы она дошла до него.

— Я не докладываю викарию. — Лукан закатывает глаза. — Но даже если бы я это делал, не то чтобы мне было что ему рассказать из того, чего он не знает. Думаешь, инквизиторы и так не выкладывают ему всё до капли?

Сайфа открывает было рот, но тут же закрывает его, проглатывая колкость. Она явно обдумывает этот аргумент. — Но он всё же просил тебя присматривать за ней.

— Да, и что с того?

— Он правда просил? — тихо спрашиваю я.

Лукан снова переводит взгляд на меня. — Разумеется, просил.

Я киваю, жалея, что это признание так жалит. Я и сама догадывалась… так почему же так больно слышать это вслух?

Будто читая мои мысли, Лукан добавляет: — Но он просил об этом каждого, кто верен Криду. Я же хотел объединиться с тобой по своим собственным причинам.

Сайфа подает голос прежде, чем я успеваю всерьез задуматься, что это за «причины». — Значит, викарий…

— Хватит о нем. Он мне даже не нравится. — В его задрожавших кулаках кипит явная ненависть. — Да, он просил меня «помогать тебе» изо всех сил. Да, он просил присматривать за тобой. Но я уже поклялся тебе, что не выдам ему твоих секретов. — Лукан качает головой и смотрит прямо на меня. Я чувствую вопрос, даже если он его не задает: Что я должен сделать, чтобы доказать свою верность?

Это мгновение растягивается на миллион лет. Чего еще я могу от него требовать? Он доказывал свою надежность раз за разом, разве нет? И всё же я ему не доверяю… Или просто не хочу? Чем дольше наши взгляды сцеплены, тем меньше я уверена. Что я чувствую на самом деле, там, в самой глубине? Под всеми травмами, что нанес мне викарий. Есть ли во мне истинное недоверие к Лукану как к человеку?

Это не должно казаться чем-то настолько значимым. И всё же я чую: что бы я ни сказала сейчас, это изменит мою жизнь навсегда. Я на острие ножа, и не знаю, что именно в итоге толкает меня в ту или иную сторону, но когда это случается — я не оглядываюсь.

— Я доверяю ему, — говорю я Сайфе, хотя не свожу глаз с Лукана. — Думаю, он будет хорошим союзником.

Она кивает, будто знала, что я это скажу. — Лукан, ответь еще на один вопрос: почему тебе так важно быть нашим союзником, если ты не собираешься докладывать викарию?

— Потому что я устал быть один, — просто говорит Лукан.

Мне… это знакомо. Я снова смотрю на Сайфу, уверенная в своем предчувствии как никогда. — Он сильный и способный, и он умеет пользоваться сигилами, хоть и не прошел Золочение.

— Считаешь меня сильным? Ты слишком добра, — Лукан игриво подначивает меня. Я бросаю на него косой взгляд, на что он лишь ухмыляется. Но его лицо… оно что, слегка покраснело?

— Ты абсолютно уверена? — Сайфа отдает окончательное решение в мои руки, зная, сколько нервов я себе из-за этого вымотала.

Я киваю.

— Ладно. Значит, втроем. — Сайфа встает, потягивается, подходит к нему и хлопает по плечу. — А теперь, может, поедим? Я умираю с голоду.

— И это всё? — Лукан явно ошарашен её переменой настроения. Я сдерживаю смешок. После всего, через что я его заставила пройти, я понимаю, почему он ждал от неё чего-то более монументального.

— Мы не можем ходить кругами весь день. Изола тебе верит, и мне этого достаточно… пока ты не дашь повод передумать. Тогда мне придется тебя уничтожить. — Сайфа протискивается мимо него к выходу.

Лукан моргает и переводит растерянный взгляд на меня.

— Привыкнешь. — Я выдавливаю улыбку и иду за Сайфой на ужин.

Когда я прохожу мимо, рука Лукана касается моей. Он не отстраняется, и я вскидываю на него взгляд. Но он никак не реагирует. Будто ничего и не было.

«Я устал быть один», — сказал он. Это и есть одна из тех «причин», о которых он упоминал? Или есть что-то еще? Что-то, связанное с этим напряжением, которое… Я обрываю свои мысли. Мне не нужно копаться в том, куда они меня завели, чтобы понять: это опасно. И всё же в ушах до сих пор звучит его признание, повторенное дважды: «Ты мне нравишься».

В эти три слова можно вписать целую библиотеку смыслов. Я медленно втягиваю воздух, в груди тесно. Надеюсь, что, доверившись ему — впустив его в свою жизнь, — я не совершила худшую ошибку в своей жизни.

Глава 33

Ямы разделки явно выжали из нас, суппликантов, всё до капли. Все изголодались и сметают всё, до чего могут дотянуться. Буфет сегодня опустошили в один присест — на добавку ничего не осталось.

Разговоров почти не слышно, хотя я и прислушиваюсь, не упомянет ли кто Скверну. Тишина. Похоже, всё ограничилось только нашей с Луканом комнатой, что лишь подтверждает его теорию о саботаже. Остальные вообще в курсе?

На нас бросают настороженные взгляды — видимо, замечают, что мы с Сайфой теперь сидим с Луканом. Тем более что мы не выбрали стол ребят из Андеркраста, как делали почти всегда. Но пока нам никто ничего не говорит.

— Я даже толком не спросила, как ты, — говорю я Сайфе с легким чувством вины. — Как прошло оставшееся время в твоей комнате? Всё в порядке? Тебя допрашивали?

Я спросила про Скверну в её комнате, а потом весь разговор свелся ко мне… и Лукану. Почему вдруг стало так неестественно трудно не думать о нем дольше пары минут?

— Нет, не допрашивали. — Она качает головой. — Всё было… не могу сказать «нормально», потому что я весь день пялилась на треть изрядно подгнившего драконьего бедра.

— Ты какая-то бледная. — Я отправляю в рот кусок еды, хотя прожевать его труднее, чем предыдущий: перед глазами стоят свежие образы драконьей туши.

— Ну, это было мерзко.

— Слабо сказано, — бормочет Лукан.

— По крайней мере, на аппетит это не повлияло, — замечаю я, пока Сайфа заталкивает в рот еще один огромный кусок картофелины.

— Я так голодна, что могла бы сожрать целый бочонок картошки. — Она тянется за добавкой, двигаясь так быстро, что вилка едва не выскальзывает из пальцев. — Всё было в сто раз хуже, потому что меня заставили работать с Микелем.

Мой взгляд дергается в сторону стола Синдел, но лишь на секунду. Микель — один из её шайки. Мышиного вида парень с короткими каштановыми волосами и темно-карими глазами на бледном лице, почти такого же оттенка, как у Сайфы. Я видела его только мельком и никогда не слышала его голоса. Знаю, как его зовут, только потому, что Синдел постоянно раздает ему приказы.

К счастью, они не замечают моего взгляда.

— Дай угадаю: он всё время расписывал тебе, какая Синдел потрясающая? — шепчу я.

— Если бы только это. Он не переставал спрашивать о тебе. — Она бросает на меня по-настоящему обеспокоенный взгляд.

— Обо мне? Зачем? — Я пытаюсь изобразить спокойствие, которого не чувствую.

— Ставлю на то, что он шпионит для Синдел. — Она наклоняется ближе, голос едва слышен. — О чем бы я ни пыталась заговорить, всё сводилось к тебе: как ты справляешься с Трибуналом, каково это — дружить с Возрожденной Валорой, на что ты способна на самом деле.

Еда в моем рту превращается в пепел. Но если я перестану есть, Синдел победит. И если викарий не смог меня сломать, ей я этого точно не позволю. — Что бы она ни замышляла, мы справимся.

— Синдел ведь не засланный казачок викария, а? — Сайфа косится на Лукана. Опуская вилку на тарелку за следующим куском, она едва не роняет её. Зубцы дрожат в её судорожной хватке, костяшки пальцев побелели.

Я заговариваю прежде, чем Лукан успевает ответить: — Сайфа, ты точно в порядке?

— Что?.. А. — Сайфа смотрит на свою руку, а затем яростно нанизывает кусок картофелины. Когда она поднимает его в следующий раз, рука уже не дрожит. — Если не считать психологической травмы от образов, которые, вероятно, будут преследовать меня до конца жизни — я в норме. Просто руки устали от пил для костей и молотков. Так, внимание. Синдел и викарий?

— Вряд ли, — отвечает Лукан. — Викарий в долгу перед её отцом. Как мастер-обновитель Вингуарда, он сделал много ремонтов в часовне после атак — это его специализация. Но не думаю, что там есть хоть капля любви.

— А разве викарий любит что-то, кроме самого себя? — бормочу я себе под нос. Не думаю, что Сайфа слышит, но глаза Лукана на миг вспыхивают, и в этом взгляде — тысяча невысказанных слов. Ненависть борется с тревогой, а та соревнуется с защитной реакцией, существование которой я хочу отрицать — ведь всё было бы куда проще, если бы её не было.

Момент испаряется: в зал входит тот самый человек, словно материализовавшись от одного упоминания о нем, как кошмар, от которого невозможно сбежать.

Всё мое тело холодеет, когда он спускается по лестнице, а рядом шествует прелат. За ними следуют трое незнакомцев — парень и две девушки, все в форме суппликантов. Позади них — еще двое инквизиторов, вставших стеной, чтобы те не вздумали бежать.

Как ни странно видеть трех незнакомых суппликантов, я не могу оторвать глаз от викария. Всё еще вижу, как он нависает надо мной. Всё еще чувствую магию, разрывающую меня на куски, будто я — обычная бумага.

Под столом колено Лукана так сильно упирается в мое, что наши бедра соприкасаются. Этот теплый, твердый контакт возвращает меня в реальность; я смотрю на него. Но он глядит прямо перед собой, не сводя глаз с прелата.

— Суппликанты, в ваших рядах прибавление: еще трое, — прелат отступает в сторону и указывает на инквизиторов позади. Те грубо толкают троицу вперед. — Мы нашли их в Андеркрасте: они прятались, пытаясь избежать явки на Трибунал.

Все взгляды мечутся между столом Хоровина и новичками. Хоровин и его банда выглядят такими же ошарашенными, как и остальные. Прятаться от Трибунала? Это кажется немыслимым. И даже если так… есть ли в Вингуарде позор страшнее?

Я поражена, что они еще живы. Что их не прикончили на месте по одному лишь подозрению. Но Вингуарду нужны все граждане, до последнего человека. А раз их еще не проверяли, то и поводов для милосердия нет.

— Кому-то из Рыцарей Милосердия за это прилетит выговор, — шепчет Сайфа. Я смотрю на неё, вскинув брови. Она наклоняется и торопливо шепчет в ответ: — Два года назад в Андеркрасте были брат с сестрой, которые не явились. За ними послали рыцарей, отец был среди них. По его словам, их на Трибунале так «показательно» наказали, что больше никто и не пытался. Но рыцари с тех пор всё равно проводят зачистки.

Мне страшно даже представить, в чем заключается «показательное наказание» здесь, учитывая всё, через что мы уже прошли.

— Мы не прятались! — парень огрызается на прелата. — Мы даже не знали про Трибунал. У нас нет ни дома, ни родителей, чтобы нас учить.

— Оправдания, — пренебрежительно фыркает прелат.

Викарий поднимает руку.

— Дети улиц, таящиеся в пещерах Андеркраста. Сражающиеся за объедки. Крид подвел вас, — торжественно произносит викарий. Будто ему не плевать. — Вот почему мы проявим прощение и позволим вам присоединиться позже. Но помните: вы уже пропустили первое испытание. Ошибку, которую мы исправим сегодня же вечером.

Я медленно втягиваю воздух. Сердце начинает частить, будто это мне сейчас идти на очередное испытание. Понятия не имею, что инквизиторы могут с ними сделать. Но я уверена: викарий по-своему накажет их за это.

Зловещий блеск в глазах викария обращается на меня — будто он знает, как хорошо я осведомлена о его худших наклонностях. — Вы также пропустили благословение Созыва. Возможно, Возрожденная Валора пожелает помочь мне даровать его вам.

Меня сейчас вырвет.

Если бы не крепкая скамья под задом, я бы рухнула прямо здесь. Честно говоря, удивлена, что я не сползаю лужицей под стол. Что угодно, лишь бы убрать от меня его взгляд.

— Моя Возрожденная Валора, иди ко мне. Твой викарий приказывает.

Тело предает меня. Оно движется на инстинктах, бездумно. Оно движется, потому что он приказал, а меня шесть лет дрессировали вскакивать по первому его слову.

Всё словно замедляется, будто происходит где-то далеко. Я стою рядом с викарием. Он кладет руку мне на плечо, и всё, на что я способна — это из последних сил удерживать равновесие, чтобы не упасть.

— Да пребудет с вами благословение Валора, — нараспев произносит он.

— Да пребудет с вами благословение Валора, — повторяю я, как марионетка.

Но внутри… Внутри этот огненный шар ярости пылает нестерпимо. Так жарко, что он ищет любой выход. Если бы викарий сейчас полоснул меня ножом, из раны потекла бы расплавленная лава.

Викарий продолжает говорить, а я эхом повторяю его слова. Это дает мне возможность впервые по-настоящему рассмотреть новых суппликантов — что угодно, лишь бы отвлечься от очередной молитвы Крида.

Самый высокий — широкоплечий парень. У него смуглая кожа и короткие темно-каштановые волосы, выбритые по бокам, а сверху собранные в пучок. Он изучает меня своими темными глазами так, словно я — какой-то свиток.

У двух девушек светлая кожа и светло-каштановые волосы с золотистыми прядями. У одной они коротко и небрежно подстрижены, даже не закрывают уши. У другой — до самой талии, сияющий, ровный каскад. Черты их лиц идентичны, вплоть до вздернутых носиков и сине-зеленых глаз. Близнецы, без сомнения. Редкость, с которой ничто не сравнится.

Молитва подходит к концу, и викарий провозглашает: — Так говорит Крид, проводник и хранитель Вингуарда.

— Так говорит Крид… — мой голос срывается. Проводник и хранитель? Люди, которые пытали меня? Которые распоряжались жизнью маленькой девочки?

— Изола? — викарий почти рычит себе под нос, хотя лицо остается бесстрастным.

Я поднимаю на него взгляд и чувствую, как часть этого внутреннего жара вырывается наружу. Она разматывается золотой нитью, которая безвредно хлещет викария по щекам. Она выглядит в точности как Эфиросвет, который я видела раньше. Должно быть, никто больше этого не видит, потому что реакции нет. Но викарий точно почувствовал. Он отклоняется назад, его глаза расширяются.

— …проводник и хранитель Вингуарда, — поспешно заканчиваю я и, не раздумывая, срываюсь с места, бросая викария и проталкиваясь мимо инквизиторов. Как только я скрываюсь из виду, я бегу вверх по лестнице; сердце колотится в самом горле. Обжигает с каждым ударом.

Я едва снова не выпустила Эфиросвет — и не просто какую-то искорку. Я чувствую это всем костным мозгом.

Что со мной происходит?

Глава 34

Когда я добираюсь до атриума, я судорожно вдыхаю воздух, пытаясь унять это жжение внутри. Всё слишком… чересчур. В груди тесно. Покрытая шрамами плоть настолько чувствительна, что мне больно при каждом движении колета поверх рубашки.

Хочется кричать.

Но вместо этого я заставляю себя успокоиться и иду к жилому корпусу, замирая у центральной статуи дракона, чтобы отдышаться. Стараюсь игнорировать безжизненные глаза, глядящие на меня сверху вниз, и то, как страх покалывает под кожей. Он знает, кто я.

Эта сила… Может, потому что я Возрожденная Валора. Или потому, что я проклята драконом. Если драконы — существа Эфиросвета, тогда, конечно, я могу призывать магию. И оба раза она выходила жаром. Это жжение внутри меня, угрожающее поглотить.

Взгляд притягивает гобелен с медным драконом. Я одна из вас?

Позади быстро раздаются шаги, и я выпрямляюсь. Волоски на затылке встают дыбом, в животе всё сжимается. Наверное, викарий пошел за мной.

Он снова заберет меня. Я знаю, он почувствовал это — тот миг в трапезной, когда я снова призвала силу из Источника без сигила, как бы слабо это ни было.

Кто-то задевает меня плечом, останавливаясь рядом, и я едва не расплакалась от облегчения, обнаружив перед собой Лукана, а не викария.

Он смотрит на меня сверху вниз сквозь копну своих темно-русых волос. В затухающем солнечном свете в нем есть что-то почти сияющее, несмотря на его изможденность. Я всё еще вижу золотистые нити, вплетенные в его образ: в глазах, в волосах, в самом воздухе, по которому он ступает.

— Лукан, — шепчу я, оставляя этот разговор только для нас. Его имя каким-то образом снимает напряжение с моих плеч, словно тело еще помнит — как утешительно было его присутствие там, внизу, когда он поддерживал меня. То, как Эфиросвет наших сигилов танцевал вместе с нашим дыханием.

Он опирается рукой на статую дракона, выглядя совершенно непринужденно, но его глаза так и рыщут по углам комнаты. — Не давай ему сломать тебя.

Я силой заставляю уголки губ приподняться. — Я в норме.

— В норме… и в то же время нет. — Его выражение лица ничуть не меняется от моей пустой улыбки. Он видит меня насквозь. — Ты всем будешь твердить, что в норме. Ты всегда так делаешь. Но когда думаешь, что никто не смотрит, у тебя такой взгляд, будто ты хочешь спасти нас всех, но знаешь, что не можешь. — Его голос падает, становясь резким, как лезвие. — И эта обида заставит тебя захотеть сжечь здесь всё дотла.

Челюсть у меня отвисает. Милосердие, он так близок к истине.

— Я бы никогда не сожгла всё дотла, — шепчу я, хотя горло перехватывает. — Я хочу спасти Вингуард. Хочу видеть детей, играющих на солнце, хочу выйти за ворота, хочу знать, что мир — это не только камень, тени и багрянец Скверны. — Викарий же и его Крид могли бы стать просто кучкой пепла, будь на то моя воля. — Но я не могу найти в себе сил. Сколько бы они меня ни тренировали, я всегда не дотягиваю.

— Ты сильнее, чем думаешь, Изола. — Его голос тихий, но твердый.

Я вздыхаю. Притворство — вечно знать, кто я, кем должна быть и кем могу оказаться на самом деле — внезапно становится непосильной ношей. — Я хочу быть достойной, Лукан. Но я не та, за кого они меня принимают. Боюсь, я никогда ею не стану.

Он сдвигается и наклоняется еще ближе. Настолько, что я чувствую жар, исходящий от него. Настолько, что можно коснуться, если просто податься навстречу.

— Ты достойна. — Его теплый карий взгляд удерживает мой.

Я качаю головой, плечи опускаются. Думаю о том, как легко викарий довел меня до этого жалкого состояния. — Нет. Ни по какой мерке.

— Достойна, — настаивает он. — Я знаю тебя.

— Ты знаешь образ меня, Лукан. — Слова, продиктованные чувством вины, выходят поспешными и путаными. — Я хочу быть той, кто спасет Вингуард, спасет всех — но я до смерти боюсь драконов. — Как только признание слетает с губ, я хочу забрать его назад, но поздно. — Ты видел меня в первую ночь: я каменею. Я бегу. Я с трудом справляюсь с ними, даже когда они валяются мертвыми на улице.

— В ямах ты справилась отлично, — пытается он вставить слово.

Я не даю ему. — Мне стоило огромных усилий быть просто «в норме». И это еще цветочки.

Он молчит. Просто смотрит, давая мне возможность самой подобрать слова.

— Я наконец-то призвала силу из Источника без сигила — но не нарочно и без цели. — Снова тишина. Страх вытягивает из меня признание. — Это наконец случилось, я сделала это, но никогда еще я не чувствовала себя меньше похожей на Возрожденную Валору. Я не чувствовала себя воительницей надежды. Я чувствовала… — Голос срывается, падает. — Я чувствовала себя монстром. Чем-то темным и извращенным. Словно огонь в моих костях может обратить всё это место в пепел быстрее, чем я успею его спасти.

Он терпеливо ждет. Я не хочу ничем этим с ним делиться. Но он будто знает, что я хочу — мне нужно. И, черт возьми, он прав.

Я шепчу еще быстрее, захлебываясь словами. — Я не знаю, что со мной не так. Почему иногда у меня есть эта сила, а иногда нет. И кажется, что это незнание разорвет меня на части… если то, что сидит внутри, не сделает этого первым. Кожа зудит, иногда кажется чужой. Шрам горит, сердце пропускает удары, мне то жарко, то холодно одновременно. Без маминых настоек…

— Настоек? — его тон ужесточается.

Я вздрагиваю. — Её исследования помогли ей найти настойку, которая помогает с… с тем, что со мной происходит. Что-то изменилось во мне в тот день, когда дракон напал на меня — и не в лучшую сторону. Может, я просто сломлена. — Я не смею сказать «проклята».

Вижу, как играют желваки на его челюсти. Он слишком умен, чтобы не понять, о чем я умалчиваю. — Ты много кто, Изола, но ты не сломлена.

— Может, и не сломлена, — признаю я. Пытаюсь стряхнуть с себя это жалкое настроение, в которое меня вогнал викарий. Просто трудно, когда целый город ждет от тебя больше, чем это справедливо. — Но я и не Возрожденная Валора.

— Может, ты и не Валора. — Он говорит это так легко, будто это не граничит с государственной изменой, будто все мои страхи и тревоги были напрасны.

На мгновение кажется, что он сорвал с меня маску личности, которая мне никогда не подходила. Она всё еще приклеена ко мне, но я чувствую дыхание свободы, о которой едва смела мечтать. Только Сайфа была близка к этому, но даже она всегда несла в себе это высказанное или невысказанное «А вдруг ты всё же она?». Никто в моей жизни, кроме мамы, не принимал того факта, что я, вероятно, не Валора.

— Но это не значит, что ты не можешь спасти этот мир, — продолжает он. — Если кто и найдет способ, то это ты. А если нет, Изола… Не ты его ломала. И не твоя обязанность его чинить.

— Это… освобождает. — Чечетка в груди наконец утихает. — Но я хочу его починить. Хочу помочь человечеству и исцелить мир, если смогу.

Лукан сдвигается, его рука скользит по основанию статуи дракона. Кончики его пальцев касаются моих, и я не знаю, куда смотреть: на это касание или ему в лицо. В ямах разделки мы были ближе, и всё же сейчас всё иначе.

Потому что это — выбор. То, как он наклоняется. Как задерживает дыхание. Внутри всё ноет, но это не имеет никакого отношения к страху перед проклятием. Каждая частичка меня кажется такой хрупкой. И впервые мне хочется сломаться. Хочется быть слабой — просто чтобы его сильные руки собрали меня заново.

— Изола! — зовет Сайфа. Момент — во что бы он ни превращался — испаряется в ту же секунду, когда она подбегает.

Лукан отстраняется — почти незаметно для других, но я вижу только это. Особенно когда он сжимает пальцы в кулак, убирая их от моей руки. Почему он всегда отдаляется? Каждый такой раз жалит сильнее предыдущего.

— О, хорошо. Я хотела убедиться, что тут не творится ничего плохого. Ты пропустила, как Синдел впала в полнейшее неистовство, она в ярости от того, что к группе присоединяются новые дети из Андеркраста. Говорит, это «против учений Крида» — как будто не викарий диктует, в чем они заключаются.

— Нам только этого не хватало. Еще более взвинченной версии этой девицы, — говорю я. Но странно слышать от Синдел хоть что-то, кроме полнейшего раболепия перед викарием.

— Да, лучше дать ей остыть, — бормочет Сайфа, начиная путь к комнате.

— Уже в планах, — соглашаюсь я.

— Хочешь обсудить стратегию до следующего испытания? Если оно не завтра, конечно, — спрашивает Сайфа.

— Я выжата как лимон. Давай утром? — говорю я, направляясь к лестнице в свою комнату.

— Мне подходит. — Сайфа зевает, будто я дала ей официальное разрешение тоже почувствовать усталость.

— Встретимся на четвертом этаже на рассвете, — говорит Лукан, отделяясь от нас на лестничной площадке второго этажа. На секунду он замирает, его взгляд встречается с моим — открытый, твердый. Впервые в жизни моё сердце замирает по причине, никак не связанной с драконами или Эфиросветом. В груди всё сжимается, я затаила дыхание, ожидая, что он скажет дальше.

Драконьим пламенем выжженные бездны, что со мной происходит?

— Доброй ночи, Изола, — произносит он после маленькой вечности.

Миллион невысказанных слов пляшут у меня на языке. Ни одно не срывается. — Доброй ночи, Лукан, — это всё, что я могу выдавить.

— И доброй ночи, Сайфа, — поспешно добавляет он.

Она переводит взгляд с него на меня и обратно. — И тебе.

Я не могу заставить себя подниматься по лестнице достаточно быстро. Словно я способна убежать от Сайфы и от вопроса, который, я знаю, жжёт ей язык. Но, конечно, я не могу. Не тогда, когда её комната прямо напротив моей.

На каждой ступеньке я ругаю себя: всего один день, одна пара крепких рук и мягкий взгляд — и я уже извожусь из-за него. Я выше того, чтобы на это отвлекаться. Но на следующей ступеньке я уже подавляю улыбку. Борюсь с желанием хихикнуть. Он не такой, каким я его себе представляла, и, может быть… может, мне это нравится? Раньше я никогда не задумывалась о том, что мне «нравится» в романтическом смысле. Всегда думала, что если мне повезет, оно само меня найдет. И может, нашло? Но именно в Лукане, из всех людей… И тут я снова начинаю себя ругать.

— Это еще что сейчас было? — вопрос взрывается, едва мы добираемся до верха и оказываемся на достаточном расстоянии от ушей Лукана.

— Ты о чем? — пытаюсь я включить дурочку.

— Ой, да не знаю, может, о том, как он заходил проверить тебя раньше — потому что заходил он явно не ко мне. Или как он бросился за тобой после того, как викарий сделал из тебя свою живую куклу. Или об этом взгляде, которым вы обменялись. — Сайфа наклоняется ко мне, в её глазах сияет азарт. — Мне казалось, ты говорила, что не флиртовала с ним, чтобы затащить в союзники?

— Я и не флиртовала. — Я отворачиваюсь, борясь с румянцем.

— А он об этом знает?

— Сайфа, это пустяки.

Она повторяет: — А он об этом знает? Я испепеляю её взглядом, а она просто смеется. — Послушай, ожидала ли я, что ты выберешь сына викария? Нет. Но бывают варианты и похуже. Особенно когда он с каждым днем доказывает, что не так плох, как мы думали.

Справедливое замечание. Но… — Я не могу сейчас на этом зацикливаться, — бормочу я, пытаясь потушить собственные чувства. — Я просто пытаюсь здесь выжить.

— Да-да, мы все пытаемся выжить, Изола. Не только здесь. А вообще. Быть живым — значит выживать. Именно поэтому нужно искать то, ради чего стоит жить.

Я улыбаюсь подруге. Слабо, но искренне. — Знаешь, для человека, одержимого тем, какой самый тяжелый арбалет он сможет поднять или как быстро залезет на стену, ты довольно проницательна.

— О, я в курсе. — Сайфа поворачивается к своей комнате, в её походке сквозит торжество. — На сегодня так и быть, оставлю тебя в покое.

— Почему у меня чувство, что ты мне угрожаешь?

— Потому что я угрожаю. — Она подмигивает и скрывается за дверью.

Я улыбаюсь ей вслед. Тому, как она умудряется сделать даже один из худших дней в моей жизни сносным. Даже веселым. На секунду или две.

Потому что в тот миг, когда я открываю дверь своей комнаты, у меня отвисает челюсть. Я замираю, и все остальные мысли испаряются, когда я встречаюсь с парой слишком знакомых глаз.

— Заходи и закрой дверь, — говорит мама.

Глава 35

Я моргаю. Снова. И снова.

Мама сидит на моей кровати так, будто всё это совершенно нормально. Она встает с легкой улыбкой.

— Я не морок, не сон и не самозванка, — тихо говорит она, явно понимая, почему я хлопаю глазами. — Но я бы не стала стоять с открытой дверью. Никогда не знаешь, кто слушает или наблюдает. У стен здесь есть глаза, Изола.

Хотя она говорит, что это не сон, ощущение именно такое. Тело живет отдельно от разума. Дух улетел куда-то далеко. Даже когда я прикрываю дверь и защелка закрывается с тихим щелчком, я почти не осознаю своих движений. В ушах — только гул крови и заполошный стук сердца.

Это плохо. Плохо. Всё очень, очень плохо, — чеканит каждый удар.