Проклятая драконом

Элис Кова

Проклятая Драконом

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтез膕°*"˜ http://Wfbooks.ru

Название: Проклятая Драконом / Dragon Cursed

Автор: Элис Кова / Elise Kova

Серии: Dragon Cursed #1/ Проклятая Драконом #1

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

Глава 1

Сапоги бьют по булыжникам в переулке — этот звук режет мне слух, точно кинжал, скользящий по точильному камню. Я вжимаюсь плечом в угол здания и всматриваюсь в узкий проход, ведущий к нише, где я замерла, затаив дыхание. Это может быть один из двух людей, и я просто надеюсь, что это —

В поле зрения попадает край плаща цвета драконьей крови. Я втискиваюсь обратно в тени, молясь, чтобы он меня не заметил.

Драконьим пламенем выжженные бездны. Я знала, что он следит.

Я напрягаю слух; шаги затихают. Но затем они возвращаются — теперь медленнее, увереннее. Хруст гравия в тесном проходе между зданиями заставляет меня судорожно втянуть воздух. Бежать некуда.

Прижавшись к стене как можно плотнее, я зажмуриваюсь и заставляю мышцы окоченеть, но шаги звучат всё ближе. И когда я чувствую, как на лицо ложится прохладная полоса тени, я понимаю:

Мне конец. Абсолютный, бесповоротный конец.

Открыв глаза, я ожидаю увидеть возвышающуюся фигуру Лукана. Вместо этого я встречаюсь с парой знакомых изумрудных глаз на веснушчатом лице; губы растянуты в широчайшей усмешке.

— Сюрприз, — шепчет Сайфа.

— Ох, слава Валору, — я дергаю её на себя, утягивая в тень как раз в тот момент, когда в переулке снова раздаются чужие шаги.

Мы молчим, пока он не уходит.

— Прости, что опоздала. Думаю, ты понимаешь почему, — шепчет Сайфа.

— Потому что ищейка, которую викарий спустил на меня, обнюхивала твои лодыжки? — сухо роняю я. — Он тебя видел?

— Пфф, — фыркает она. — Он недостаточно хорош, чтобы увидеть меня, если я того не хочу.

Однако я замечаю, что Сайфа не опускает капюшон. Он такого же песочно-серого цвета, как и камень, из которого выстроен весь Вингуард. Как и я, она одета так, чтобы сливаться с окружением. Её взгляд скользит к тяжелой деревянной двери за моим левым плечом. — Изола, это то, о чем я думаю?

— Ага, — теперь моя очередь ухмыляться. — Я нашла его.

Путь внутрь. Или, если точнее, путь наверх.

— Как тебе это удается? — она шокирована, но в полном восторге. Я вижу это по тому, как она переминается с ноги на ногу, едва сдерживаясь, чтобы не запрыгать, как в детстве, когда я соглашалась сыграть в её любимую игру: «Рыцарь Милосердия и дракон».

Драконом всегда была я.

— Я торчу под Главной часовней Милосердия чаще, чем где-либо еще, — говорю я. — В библиотеке полно древних карт Вингуарда.

А на этих картах отмечено, где находятся все старые сторожевые башни — те самые, что давным-давно были соединены раствором в массивную Стену, которая теперь опоясывает город.

— Но те, кто не прошел Золочение, не имеют доступа в библиотеку, — рефлекторно вставляет она. И тут же бледнеет, встретившись со мной взглядом. Я провожу рукой перед своими золотыми радужками — единственной парой во всем Вингуарде. Сайфа скрещивает руки на груди, отворачивается и бормочет: — Справедливо. И всё же я не думала, что викарий пустит тебя в библиотеку, раз ты еще не полноправный гражданин.

— Он и не пускает. По крайней мере, одну. Но я всё равно это делаю.

Словно в подтверждение своих слов, я толкаю дверь, в которую нам тоже категорически запрещено входить.

Дерево древнее, источенное насекомыми и веками непогоды. Оно расходится по швам у тяжелых железных решеток, служащих каркасом, и осыпается с гулким лязгом, который кажется более зловещим, чем колокола на Стене.

Мы обе замираем.

Грудь сдавливает, сердце пропускает удар.

Сайфа медленно отклоняется назад, поглядывая через затененный проем между зданиями обратно в переулок.

— Видно его? — шепчу я.

Она качает головой. Не говоря больше ни слова, мы быстро заходим внутрь, охваченные одной и той же мыслью: «Давай не будем торчать на месте преступления».

Здесь крошечная комната — по сути, площадка у подножия винтовой лестницы. Воздух затхлый и густой от времени. Но волоски у меня на висках шевелятся от малейшего дуновения. Раз дверь открыта, значит, здесь есть сквозняк. А это значит, что где-то наверху есть выход.

Сайфа хлопает меня по плечу и протягивает фонарь.

Я подавляю желание подразнить её тем, что она стащила фонарь отца — собственность Рыцаря Милосердия, — и прижимаю большой палец к нижнему углу, где из-под пластины выходят две линии. Эфиросвет течет от моих стоп, вверх по телу и в подушечки пальцев. Фонарь вспыхивает, и слабое золотистое сияние озаряет древнюю лестницу, которую быстро заглатывает тьма наверху.

Сайфа проталкивается мимо меня, беря на себя лидерство, как и всегда. Совсем как Рыцарь Милосердия.

Как только она оказывается на два шага впереди, я вытираю ладонь о бедро и перестаю подавлять дрожь. Она прошивает меня волной жаркой тошноты, которая исчезает так же быстро, как и появилась. Становится хуже. Стиснув зубы, я трясу головой и начинаю подъем, пока она не заметила, что я отстаю. Но я не могу удержаться и не потереть шрам на груди — там, где кажется, будто сердце пытается пробиться сквозь кости и кожу.

— И как тебе удалось откосить от тренировки сегодня? Я-то думала, викарий заставит тебя прогонять все упражнения еще по разу перед Трибуналом, — говорит Сайфа, когда мы поднимаемся примерно на этаж и становится ясно, что за нами не пошли. — Только не говори, что ты снова пыталась договориться с Луканом?

— Конечно нет. Пусть идет и сосет драконий коготь.

Тот урок я усвоила сполна. От одной мысли о том дне мои руки сжимаются в кулаки. Но я заставляю себя расслабиться. Теперь это не имеет значения. По крайней мере, я так себе вру. — Я сказала, что больна.

— И викарий Дариус в это поверил?

— Очевидно, не до конца, раз послал за мной Лукана. Но Каллон на работе. Как и Мари. А отец, я уверена, всё еще заперт в своей мастерской.

Он сидит там уже несколько недель. — Так что дома некому меня заложить.

— И как твой отец относится к тому, что ты уезжаешь завтра?

— Нормально, — я жму плечом. — Выглядел немного взвинченным, когда я упомянула, что пойду к маме сегодня вечером.

— Не могу представить мастера-артифактора, создателя драконобойного оружия, человека, который знает, как направлять Эфиросвет, Кассина Таза «немного взвинченным».

— Мой отец был бы польщен тем, что ты так внимательно следишь за его регалиями.

Я не уверена, упоминание Эфиросвета заставило мой шрам зудеть… или упоминание драконобойного оружия. Будет ли одно из них вскоре направлено на меня?

Я перевожу тему, прежде чем Сайфа заметит мои мрачные мысли. Или спросит о маме. — А твои родители как?

— Мама в порядке, в целом. Хотя я убеждена, что она пытается меня откормить. Каждую ночь мне перепадает лишняя порция. — Сайфа замирает на площадке, переводя дух и заглядывая в очередной темный проход. Не спрашивая моего мнения, она продолжает путь наверх. — Папа совсем раскис, одни слезы.

Смех отвлекает меня от зуда. — Мариус Селест? Человек, на чьем счету пять подтвержденных убийств из арбалета? Плакса?

— О, а кто это тут ведет учет регалий? — Сайфа ухмыляется через плечо. Я закатываю глаза. — Да ты же знаешь, папа внутри совсем мягкий. Он страшен для драконов, а не для людей.

«И для проклятых драконом», — я вовремя прикусываю язык. Но любой Рыцарь Милосердия убьет проклятого драконом на месте. Неужели это будет он? Я смотрю в спину Сайфе; желудок скручивает, горло перехватывает так, что я едва могу дышать. Вопрос, который не давал мне спать по ночам последние недели, возвращается. Обычно он тает с рассветом, но сегодня мне не удается его изгнать. Не тогда, когда времени почти не осталось.

Неужели это будешь ты, Сайфа? Неужели ты меня убьешь?

— Стой. — Сайфа вытягивает руку и передает фонарь мне. — Слушай.

Сверху доносится мягкий свистящий звук. — Слишком прерывисто для драконьих крыльев, — шепчу я.

— Если бы это был дракон, забили бы колокола. Гаси свет.

Я гашу.

Стертые каменные ступени впереди очерчены холодным светом. Слабым, но бесспорным. В почти полной темноте я едва вижу азартный взгляд Сайфы. Но я знаю, что он там, потому что отвечаю ей тем же.

Она начинает перескакивать через ступеньку, я следую за ней. Сердце колотится. Я надеюсь — так надеюсь, — что это именно то, о чем я думаю. Я смогу забрать то, что мне нужно, а потом пойду к маме. Сегодня та самая ночь, когда я задам вопрос, который хотела задать месяцами, но боялась озвучить. Годами боялась даже позволить себе об этом подумать. А потом —

— Коготь и клык, Изола! — выкрикивает Сайфа как раз в тот момент, когда я огибаю поворот. Резкий свет почти ослепляет меня после нашего подъема во тьме.

Я резко торможу; рука Сайфы, словно железная балка, удерживает меня, не давая сорваться с карниза и рухнуть вниз по отвесной стене навстречу смерти. Ветер бьет в лицо, принося гнилостную, но сладковатую остроту Скверны, которая медленно губит наш мир.

Я нашла то, за чем пришла.

Глава 2

Что-то крупное — судя по размеру и глубине выбоины, я бы поставила на жёлтого дракона — вырвало из стены целый кусок. Каменная площадка у наших ног засыпана обломками, которые веером разлетаются от обрушившейся над нами лестницы. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, — это пролом.

Всё выглядит так, будто один из свитков Крида упал с полки и развернулся передо мной, и кропотливые рисунки вдруг обрели живые цвета.

Слева от меня горы Найтгейл высятся на фоне серого неба, которое уже начинает темнеть с приходом ночи; они кажутся огромными как никогда. Я вижу их целиком — вплоть до предгорий у подножия, — хотя раньше мне доводилось созерцать лишь их заснеженные шпили, вгрызающиеся в небо над Стеной, точно зубья пилы. Между ними и далеким лесом из обугленных скелетообразных деревьев тянется бесплодная земля; из красного марева, окутывающего их остовы, поднимаются испарения.

— Это то, о чём я думаю? — голос Сайфы дрожит от ужаса.

— Скверна. — Раньше я никогда не видела её в действии. Она жила лишь в маминых историях да в предостережениях Крида.

— Нет. — Сайфа отворачивается, закрывая нос и рот ладонью. — Нам нельзя здесь находиться. Нужно уходить.

— Рыцари Милосердия ходят по бастионам прямо над нами. Если бы на таком расстоянии было опасно, весь Вингуард был бы уже мертв, — говорю я ей в спину, не отрывая взгляда от рваного пролома в стене. У меня перехватывает дыхание, когда я осознаю, сколько здесь пыли Скверны.

Это лучше, чем я могла надеяться.

— Рыцари Милосердия прошли через Трибунал. Они знают, что они не драконопроклятые. Для этого Стена и существует, Изола, — чтобы не пускать это внутрь. Мы не должны этим дышать.

Я почти, почти говорю ей, что всё, что вложил в её голову Крид, — в лучшем случае заблуждение. В худшем — ложь. Крид твердит, что драконы — порождения Эфиротени, «неправильной» половины Эфира, смертоносной его части. Что они рождаются из Скверны. И что быть проклятым — значит быть восприимчивым к Эфиротени до такой степени, что ты сам превращаешься в одну из этих злобных бездумных тварей.

Вот только… сказать ей, что Крид лжёт, — это государственная измена. Поэтому я держу язык за зубами, хотя мне и становится не по себе от того, как сильно напугана моя подруга.

Сайфа, из нас двоих бояться здесь должна я.

— Почему бы тебе не посмотреть, можно ли подняться выше? — предлагаю я.

— Изола, нам пора спускаться.

Мне нужно, чтобы она не смотрела на меня ещё совсем чуть-чуть. Моя рука в кармане, я сжимаю мамину баночку для образцов. Я слегка надавливаю. — Это наш последний шанс сделать это.

— Всего на три недели, а потом мы станем Рыцарями Милосердия, будем ходить по бастионам со своим Золочением и ничего не бояться, — говорит она, оглядываясь через плечо.

— Это если мы попадём в Милосердие.

— Ну да, как будто нас могут не взять, — фыркает Сайфа.

— Пожалуйста. Мы могли бы побить наш рекорд высоты, если пройдем ещё немного. Давай просто проверим, есть ли другой путь, — умоляю я.

— Ладно, ладно. Но если я превращусь в дракона из-за того, что надышалась Эфиротенью, я съем тебя первой, — ворчит Сайфа и направляется к одной из крупных глыб.

Я использую свой шанс.

Поднеся маленькую баночку к узкому каменному выступу, я сметаю в неё целую горсть пыли. «Чтобы победить её, мы должны сначала её понять», — слышу я в голове голос мамы с ноткой гордости. Она будет в восторге. Это больше, чем мне когда-либо удавалось добыть. Возможно, этого хватит, чтобы она наконец нашла лекарство от проклятия.

Глупая надежда, я знаю. Даже если этой пыли Скверны — именно того, чего ей не хватало для завершения исследований — окажется достаточно, она ни за что не создаст лекарство до конца ночи. Но когда я затыкаю склянку пробкой и смотрю на неё в течение короткого мгновения, мне становится легче, чем было все последние недели.

На секунду я почти забываю о крошечных жуках, снующих под моей кожей, и о гуле в затылке, который грозит перерасти в боль, способную заставить меня захотеть расколоть собственный череп надвое.

— Ты собираешься мне помогать или так и будешь стоять? — ворчит Сайфа, отрываясь от осмотра. Я пихаю банку в карман и оборачиваюсь, стараясь не выглядеть виноватой. Она хмурится. — Что там у тебя?

Что сказать? Что сказать? Я тяжело сглатываю и заставляю себя выглядеть спокойной, лихорадочно подыскивая ответ, который она примет. Прикасаться к чему-либо с внешней стороны Стены — преступление, которому нет оправданий.

— Я…

Меня прерывает внезапный набат. Десятки колоколов. Все разом. Звук настолько мощный, что сама Стена вибрирует от каждого яростного удара.

Атака драконов.

Глава 3

Череда грязных ругательств слетает с языка Сайфы быстрее, чем Рыцарь Милосердия успевает выпустить болт из арбалета.

Огромная тень проносится над проломом, затмевая солнце. Воздух становится настолько холодным, что я невольно задаюсь вопросом: а не синий ли это дракон? Затем, с единственным предупреждением в виде рева, дракон приземляется на Стену прямо над нами.

Я теряю равновесие, беспорядочно маша руками.

— Изола! — кричит Сайфа и бросается ко мне, в то время как Стена вокруг нас трещит и стонет, грозя обрушиться под тяжестью зверя. Её рука смыкается на моей.

Я зависаю под неестественным углом, наполовину вывалившись из Стены; мир на секунду замедляется, и я успеваю заметить массивный изумрудный хвост, качающийся над нами. За его движениями тянется зеленая дымка, источающая слабый приторный запах, который совершенно не похож на ту остроту Скверны, что недавно осела у меня на языке.

На мгновение я вижу над собой не дракона, а виселицу в полный рост. Желудок скручивает, крик застревает в легких. Но я моргаю, и видение исчезает. Дымка зеленого дракона вызывает галлюцинации худшего толка.

С силой, о которой я могла бы только мечтать в свой лучший день, Сайфа наваливается всем весом и втягивает меня обратно внутрь. Мы жестко приземляемся, но ни одна из нас не шевелится. Мы не издаем ни звука, кроме шума от падения наших тел. Обе затаили дыхание, выжидая. Гадая, конец ли это. Неужели мы погибнем под драконьей задницей на обломках Стены?

Никогда бы не подумала, но быть убитой кем-то из соотечественников за то, что я драконопроклятая, кажется предпочтительным вариантом. Кто бы мог вообразить, что я найду способ уйти из жизни еще хуже? Но такова жизнь в Вингуарде… Каждый день — это изучение нового способа выжить. Если повезет.

— Огонь! — выкрикивает где-то вдалеке Рыцарь Милосердия.

Я вздрагиваю: Эфиросвет бьет по моим чувствам, когда десятки магически усиленных арбалетов стреляют разом.

Дракон ревет, раздается свистящий звук, и Стена над нами и вокруг нас содрогается, стонет и грозит рассыпаться. На нас обрушивается гнилостный порыв воздуха. Снова рев, на этот раз дальше, чем прежде. Должно быть, он взлетел.

Мы с Сайфой переглядываемся, обе понимая всё одновременно.

— Убираемся отсюда, пока мы не стали частью Стены навечно. — Сайфа вскакивает на ноги, передавая мне фонарь.

Я быстро зажигаю его и отдаю обратно. — Иди.

Мы мчимся вниз по лестнице с невозможной скоростью. Это больше похоже на контролируемое падение, чем на бег; удивительно, как мы добрались до низа, не переломав костей и не вписавшись лицом в ступени.

Легкая водяная пыль касается моих щек, когда мы выходим в узкую нишу между зданиями и Стеной. Ну конечно, идет дождь. Неудивительно, что дракон напал. Землеведы этого не предсказали. С каждым днем, пока мир продолжает гнить, они становятся всё более ненадежными.

Стоило нам выйти наружу, как над Вингуардом эхом раскатился рев дракона. Вслед за резким звоном тетивы массивной баллисты высоко на Стене раздается свист снаряда в воздухе.

Мы с Сайфой одновременно втягиваем воздух.

Она делает это в предвкушении того, что произойдет дальше.

Я делаю это потому, что Эфиросвет, высвобожденный баллистой, ударяет по мне, как взрывная волна. Коже мгновенно становится слишком горячо. Слишком тесно. Я прижимаюсь ладонью к стене, ища опоры.

Дракон торжествующе ревет. Мимо.

— Проклятье, да убейте вы уже это чудовище! — рычит Сайфа. Это почти скрывает легкую дрожь её губ, выдающую страх.

Словно в ответ, раздается густой, влажный шлепающий звук, за которым немедленно следует хор криков, перекрывающий колокола. Зеленые драконы не дышат огнем. Они выплевывают кислоту, которая плавит глиняную черепицу на крышах, точно кубик соли под дождем.

У бедных душ не было ни шанса. Меня пробирает озноб, и не только от мелкого дождя, который наконец начинает пропитывать мою одежду. Столько смертей.

«Это твоя вина, самозванка», — шепчет противный голос внутри меня. — «Если бы ты действительно была Возрождённой Валорой, ты бы уже убила Древнего дракона и спасла их».

— Давай взглянем поближе. — Сайфа хватает меня за руку, таща к проходу между зданиями.

— Взглянем поближе на что?

— На дракона, разумеется. — Эфиротень — едва ли не единственное, чего боится Сайфа. И я подозреваю, что даже это не заставит её медлить, когда она пройдет через Трибунал и узнает, что не проклята.

— Сайфа, нам не стоит мешаться под ногами у Рыцарей Милосердия.

— Мы не будем мешаться. Я хочу видеть, что они делают. Может, это поможет нам в Трибунале.

— Нас не заставят сражаться с драконами в Трибунале, — бормочу я. Но она меня не слышит: она уже пробирается боком между зданиями.

Я оглядываюсь на нишу, ведущую к той забытой башне, затерянной в камне и растворе Стены. Нам следовало переждать атаку там. О чем я думала, когда выходила?

И всё же, как бы мне ни хотелось отступить и переждать, я иду за Сайфой. У меня не нашлось бы слов, чтобы объяснить ей свой отказ. И я не вынесла бы её разочарования, если бы попыталась.

Мы выходим в переулок, когда рокот возвещает о том, что дракон снова приземлился на не столь уж далекую крышу. Наземная часть Вингуарда чем-то похожа на чашу — центр находится в самой низкой точке, — поэтому здесь, у Стены, мы видим почти весь Верхний город. Мое сердце останавливается и падает в желудок, где его мгновенно растворяет кислота.

— Изола, разве это не там, где твоя… — начинает Сайфа.

— Мама, — заканчиваю я; мои глаза расширены так сильно, что их щиплет от дымки драконьего смога, расползающегося по городу.

Дракон уселся прямо рядом с маминой квартирой. Отсюда я вижу её крышу… с которой стекает тошнотворная зеленая кислота.

Глава 4

Я дергаюсь вперед.

Сайфа обхватывает меня руками, едва не оглушая криком прямо в ухо: — Тебе нельзя!

Она думает, что я собираюсь бежать к дракону. Подруга слишком в меня верит. Она и понятия не имеет, что у меня просто подогнулись колени. Что я так сильно вжимаюсь в её руки только потому, что едва могу стоять прямо.

Голова идет кругом, мир вот-вот перевернется вверх дном, а желудок вывернет наизнанку.

— Слышишь? — Сайфа указывает на Шпиль Милосердия. Это зловещее, шипастое строение с сотнями огневых точек для баллист и арбалетов. Но доносящееся оттуда отдаленное щелканье и скрежет — нечто такое, чего Вингуард раньше никогда не слышал. — Просто жди. Сейчас они выстрелят.

Мы обе наблюдаем. В глазах Сайфы всё еще горит азарт ожидания. Каким-то образом она умудряется игнорировать все риски — даже опасность для её родителей и старшей сестры там, на Стене. Всё, что она видит, — это финальный удар. То, ради чего стоит приносить любые жертвы:

Одним драконом меньше. Одним существом меньше, что разносит Эфиротень и поглощает Эфиросвет нашего Источника.

Дракон поворачивает голову в мою сторону, его изумрудные глаза светятся в угасающем свете. На миг мне кажется, что среди всего города он находит именно меня.

В мгновение ока я уже не стою в кольце рук Сайфы. Я на крыше, шесть лет назад. На меня смотрит не зеленый дракон, а медный, и я понятия не имею, галлюцинация ли это от дымки, плывущей по городу, или один из любимых кошмаров, которыми мой разум любит пытать меня.

Пламя — жарче, чем я когда-либо чувствовала. Настолько жаркое, что камень вокруг меня начинает плавиться. Трупы. Разрушение. Смерть. Удивительно, что мои глаза еще не выкипели в глазницах, когда из густого дыма показывается его массивная морда.

Зверь ползет вперед. Глаза в глаза. Он протягивает когтистую лапу прямо к моей груди, словно хочет поиграть с едой, прежде чем…

Грохот, настолько громкий, что он сотрясает древние фундаменты Вингуарда, возвращает меня в настоящее. Луч света, способный соперничать с солнцем, вырывается из Шпиля Милосердия, пронзает город и бьет точно в дракона. Снаряд проходит между крыльев на спине и выходит через грудь, мгновенно убивая монстра.

Сайфа радостно кричит вместе с остальным Вингуардом и выпускает меня. Забытая на секунду, я оседаю на стену за спиной, тяжело дыша — волна за волной Эфиросвет ударяет по мне. Мир внезапно становится слишком ярким. Каждый цвет ослепляет. Клянусь, капли дождя на моей коже превращаются в пар, пока я сгораю изнутри.

Лучшая подруга поворачивается ко мне, и резкий, первобытный ужас пронзает меня: я почти жду, что она закричит и скажет, что мои зрачки превратились в вертикальные щелки.

Но она этого не делает. — Потрясающе, правда? Я не верила папе, когда он рассказывал, но, черт возьми…

Она не замечает. Она не видит, что со мной происходит. Никогда не видела. Наверное, потому что не хочет. Она не может признаться в этом самой себе — это единственное объяснение, которое я смогла придумать.

Я впиваюсь взглядом в точку на Шпиле Милосердия, откуда был произведен выстрел. Пушка — так называл её отец. Его величайшее творение.

Отличная работа, отец. Считай, у тебя получилось, — думаю я, отстраняясь от стены. — Она поглотила уйму Эфиросвета, — бормочу я.

— Оно того стоило, чтобы убить тварь.

— Я пойду проверю, как мама.

Возбуждение и восторг на лице Сайфы сменяются суровой тревогой. — Тебе нельзя.

— Сайфа…

— Ты же знаешь, никому, кроме Рыцарей Милосердия, нельзя находиться рядом с тушей дракона.

Да, именно этого я и боюсь. — Я должна знать, в порядке ли она, Сайфа.

— Её дом всё еще стоит.

— Это ничего не значит, и ты сама это знаешь, — парирую я.

Сайфа вздыхает и запускает пальцы в свои рыжие волосы по плечи. — Ладно, иди. Я найду отца и направлю его к тебе. Он поможет с поисками.

— Спасибо. — Я делаю шаг назад.

— Берегись кислоты, — поспешно добавляет Сайфа. И как раз перед тем, как я собираюсь развернуться, роняет: — Увидимся завтра утром.

Время замирает, словно отдавая дань уважения тяжелому смыслу её прощания. Завтра утром — Созыв. Начало Трибунала. Мой возможный последний день в живых.

— До завтра, — шепчу я с кивком и пускаюсь в бег.

Когда Вингуард не смог расти вширь, он начал расти вверх. Когда строить выше двух этажей стало слишком рискованно — драконы любят садиться на самые высокие здания, — он начал расти внутрь. Улицы похожи на лабиринт, в некоторых местах едва хватает ширины для одного человека. Они петляют, превращаясь в туннели там, где дома строились вокруг и над ними, и переходят в короткие мостики, перекинутые между крышами.

К счастью для меня, во время атаки дракона все прячутся внутри, так что я могу мчаться на полной скорости, не боясь ни на кого наткнуться. Именно поэтому почти оскорбительно, насколько это несправедливо: из всего города людей появляется именно он.

Лукан выходит на дорогу в конце улицы. Я резко торможу. Его роба курата цвета драконьей крови кажется почти черной, промокшая под дождем.

Зачем ты их носишь? Ты ведь даже не настоящий курат, — хочется съязвить мне. Ему восемнадцать, как и мне, и он тоже идет на Трибунал. Он не может стать полноценным куратом Крида, пока не пройдет Золочение. Я уверена, что роба — дело рук викария, это как ошейник на собаке. Сигнал для всех, ясно дающий понять, кому он принадлежит. Уж я-то знаю лучше других, как сильно викарий Дариус любит наряжать своих питомцев.

Лукан опускает подбородок, его лицо хмурится еще сильнее. — Я так и знал, что ты где-то рыщешь.

Глава 5

— Чтобы узнать того, кто рыщет, нужно самому быть таким же, — язвлю я в ответ.

Стоило лучше подумать над фразой. Не лучший мой экспромт. Но у меня правда нет времени обмениваться с ним колкостями.

Лукан делает шаг вперед. Между его густыми бровями пролегла глубокая складка. Его темно-русые волосы от дождя стали коричневыми, хотя в последних отблесках сумерек в них всё еще вспыхивают золотистые искорки.

— Что ты здесь делаешь, Изола?

«Иду проверить, дышит ли еще моя мать», — едва не срывается у меня с языка. Почти. Но я вовремя вспоминаю, чем это обернулось для меня в прошлый раз.

Крид ненавидит маму. Викарий практически прямо заявил, что убьет её собственноручно, если я хоть на шаг отступлю от правил. А Лукан — не более чем продолжение своего отца.

— Я выходила за лекарством, когда напал дракон. Возвращаюсь домой.

Лгать так легко, когда тебе плевать на того, кому лжешь.

— Твой дом в противоположной стороне.

Он стоит достаточно близко, чтобы я могла видеть его глаза. Если честно, у них раздражающе красивый ореховый оттенок. Ладно, если быть совсем честной, он весь чертовски привлекателен, учитывая, что он — отродье самого злого человека, которого я знаю.

— О, неужели? — я притворяюсь растерянной, используя это как предлог, чтобы оглядеться, и одновременно отступаю назад. — Странно, должно быть, я сбилась с пути.

— Я могу проводить тебя до дома.

«Я лучше с серебряным драконом прогуляюсь, чем с тобой». — Какое щедрое предложение, но в этом нет необходимости.

— Я настаиваю.

— Правда, я в порядке. Спасибо за заботу. Увидимся завтра.

Эти последние три слова ощущаются пеплом на языке, пока я ныряю в боковой переулок. Лукан что-то кричит мне вслед. Я слышу, как его шаги колотят по булыжникам. Но у меня есть солидная фора, а после многолетних тренировок у викария я точно знаю, как будет мыслить его сын.

Я срываю плащ и вешаю его на разболтавшуюся ставню, после чего бросаюсь в противоположном направлении. Это может сбить его с толку всего на секунду. Но мне этого достаточно.

Даже если он наверняка догадывается, куда я направляюсь… От этой мысли я бегу еще быстрее, сердце с каждым ударом бьется о клетку из рубцовой ткани между ребер.

На перекрестке я перевожу дух. Налево — мамина квартира. Направо — место, где упал дракон.

Один шаг влево. Пауза. — Проклятье.

Я поворачиваю направо и снова бегу.

Я знаю, где она будет, потому что мама, при всей своей гениальности, начисто лишена здравого смысла. Она так же безрассудна, как Сайфа, но если Сайфа — это «правильный» вид безрассудства (желание убивать драконов и ходить по Стене раньше срока), то мама — «неправильный». Тот самый, из-за которого она ставит под сомнение догматы Крида, проводит незаконные исследования, за которые её вышвырнули из гильдии, или…

Пытается разжать челюсти зеленого дракона, чтобы вытащить клык.

— Мам! — мой голос тонет в усиливающемся дожде. Я подбегаю ближе. — Мам!

— Поразительно, просто поразительно… — бормочет она.

— Мама!

Она вздрагивает, и челюсти дракона захлопываются. Она переводит взгляд на меня — один глаз черный, другой золотой. — О, привет, Изола.

— Не надо мне тут «о, привет» и улыбаться так, будто мы сейчас сядем ужинать. — Я указываю на тушу дракона. Единственная причина, по которой мои колени еще не превратились в желе и я не застыла в шоке, — это зияющая дыра в его груди. Мой отец, может, и немногословен, но его изобретения говорят очень громко. — Что ты делаешь?

— Исследую. — Она хлопает по своей сумке.

— Драконьим пламенем выжженные бездны, мам, кража частей дракона — одно из самых тяжких преступлений в Вингуарде.

Я знаю, что говорить это бесполезно. Она прожила здесь всю жизнь, прошла через Трибунал, работала в гильдии Землеведов и живет под властью Крида. Мама знает каждый закон, и иногда мне кажется, что она воспринимает их как список того, что нужно нарушить следующим.

— Как я узнаю, если не посмотрю? — Она качает головой и снова поворачивается к трупу. — Мне редко выпадает шанс найти настолько свежую тушу. Обычно «красные плащи» уже кружат поблизости.

— И они обязательно появятся здесь с секунды на секунду. — Я хватаю её за локоть, в голове всплывает образ Лукана. Он тоже близко. — Нам нужно уходить.

— Хорошо. — Она вздыхает так, будто это я веду себя совершенно неразумно. — Еще кое-что.

— Никаких «еще-кое-что». Сейчас.

Я тяну её за руку; все мои тщательно выверенные планы на эту ночь рассыпаются в прах. Надежда угасает на глазах. Даже если я знала, что меня не спасти, я надеялась, что смогу сделать хоть что-то — какой бы короткой ни оказалась моя жизнь, — чтобы действительно помочь Вингуарду. А не оставаться фальшивым маяком надежды, чтобы потом погибнуть от кинжала Рыцаря Милосердия.

— Мне нужно проверить, что под чешуей. — Она проводит по чешуйкам в обратном направлении, словно гладит кошку против шерсти. — Никаких следов пыли Скверны… Знаешь, что это значит? Дракон не производит Скверну, а значит, они воистину существа…

— Расскажешь мне всё у себя в квартире.

На этот раз я тяну её достаточно сильно, чтобы она сделала шаг прочь от дракона. — Нам нужно уйти, потому что у меня…

Свет фонарей Рыцарей Милосердия отражается на мокрых улицах, очерчивая угольно-черную лужу драконьей крови, разлившуюся вокруг сапог мамы. Даже если мы побежим, нас найдут. Драконья кровь въедается хуже чернил. На сапогах мамы останется след — проклятый багровый след навсегда.

— Смирно!

Я замираю.

— Именем Крида, вы…

Знакомый силуэт выходит вперед, подсвеченный фонарями. Крошечные молнии пляшут вокруг серебряных наплечников, выделяя волосы знакомого рыжего оттенка. Я помню ночь, когда отец вырезал сигилы на внутренней стороне этих пластин.

— Ох, Валора ради… Изола?

— Привет, Мариус, — приветствую я отца Сайфы со слабой улыбкой.

Отличная работа, Сайфа. Твой отец и правда сумел найти маму.

Его взгляд падает на сапоги мамы. На то, как близко мы стоим. Он вздыхает так тяжело, как вздохнул бы мой собственный отец, а затем произносит:

— Закон есть закон. Арестовать их.

Глава 6

Мы с мамой сидим по разные стороны унылой камеры в одной из малых башен, разбросанных по Вингуарду. Она не часть Стены; здесь несут службу те Рыцари Милосердия, что не прошли испытания для охраны бастионов, и оказывают помощь в центре города, когда приземляется дракон — как сегодня вечером. А ещё это место для содержания пленников, пока их не осудит Крид за нарушение законов Вингуарда — тоже как сегодня вечером.

Я ерзаю. Кандалы, впивающиеся в запястья, причиняют дискомфорт, но табурет — вот что сейчас является сущим наказанием. Каменный пол и тот был бы мягче.

Единственное, что бесит меня ещё сильнее, сидит прямо напротив… Как только эта мысль проносится в голове, я смотрю в угол комнаты, ругая себя. Жизнь мамы была несладкой. И она хочет как лучше, я знаю.

Я тяжело вздыхаю. По крайней мере, никто не обнаружил баночку с пылью Скверны в моем кармане. Мариус «избавил Возрождённую Валору от унизительного обыска». Хоть что-то пошло не наперекосяк после случая на Стене.

— Прости, — бормочет мама.

— Всё нормально. — На самом деле нет. — Я знаю, почему ты это сделала.

— Это так тяжело, Изола — быть в шаге от прорыва и при этом знать, что у тебя кончается время. — Она наклоняет голову и прислоняется затылком к стене, глядя в потолок. — Надеюсь, ты никогда не почувствуешь ничего подобного.

— Я знаю, каково это — когда время на исходе, — шепчу я.

Судьба была жестока, заставив дракона напасть на меня в двенадцать лет. Достаточно рано, чтобы навсегда изменить мою жизнь. И достаточно поздно, чтобы я помнила, какой была жизнь до того, как мои глаза стали золотыми, а Крид провозгласил меня Возрождённой Валорой — легендарной Истребительницей драконов, которой суждено убить Древнего дракона и восстановить баланс в мире.

На бумаге это звучит очень поэтично. В историях всегда так — будто они пытаются компенсировать то, насколько грязным, уродливым и сложным является реальный мир.

— О чём ты? — Мама всё внимание обращает на меня. Она услышала, сколько горечи было в моих словах.

— Я… — Я годами чувствую себя проклятой. Проклята ли я? Я не могу спросить её сейчас. Возрождённую Валору и её мать ведут на допрос? Будь я одним из Рыцарей Милосердия, стоящих на страже по ту сторону двери, я бы приклеилась к ней ухом. — Трибунал завтра.

У резных статуй рыцарей, украшающих шпили Главной часовни Милосердия, больше движения, чем у мамы при упоминании Трибунала. — Не надо…

— Не волнуйся. Я не дрогну, — поспешно и громко перебиваю я её, впиваясь в неё взглядом и кивая в сторону двери.

Она спохватывается, и в её глазах вспыхивает искра ярости, которая превращается в настоящий пожар, когда дверь внезапно распахивается, являя викария Дариуса.

Как раз вовремя.

Викарий не идет — он властно плывёт. В два длинных шага его жилистая, возвышающаяся над всеми фигура оказывается между нами; он смотрит сверху вниз со своего острого, как кинжал, носа — на меня с осуждением, на маму с неприкрытым отвращением. Его тщательно подстриженные усы дергаются в хмурой гримасе, когда его глаза — один голубой, другой золочёный — оглядывают меня с разочарованием.

Как и ожидалось, следом заходит Лукан и прислоняется к углу слева от двери, подальше от меня. Могу поспорить, сразу после того, как я его обвела, он пошёл к викарию. Вероятно, они были уже на полпути сюда, когда Рыцари Милосердия нашли их, чтобы сообщить о нашей поимке.

Я не должна удивляться, но всё же удивляюсь, когда входит ещё один человек: отец. Он всё ещё в своей робе цвета драконьей крови — облачении старшего курата Крида. Интересно, в какой официальной роли он выступал во время нападения дракона, потому что круги под его глазами темнее обычного. В его темно-коричневых волосах прибавилось седины. Он часто по нескольку дней напролёт засиживается в лаборатории до глубокой ночи. Но сейчас это что-то другое… больше, чем просто физическое истощение, будто что-то давит ему на душу.

— Не желаете ли объясниться? — спрашивает викарий нас обеих, как только дверь закрывается. Но его внимание сосредоточено исключительно на мне.

— Я просто…

— Она присматривала за мной, — поспешно говорю я. Любое оправдание, которое придумает мама, не будет таким убедительным, как моё. Я бросаю взгляд в её сторону, пытаясь одними глазами сказать: «Позволь мне защитить тебя». Возможно, я и не настоящая Возрождённая Валора, но пока викарий так думает, я буду использовать это как щит для тех, кого люблю. И я точно знаю, что викарий хочет услышать. — Когда дракон приземлился, я почувствовала зов — почти как прилив Эфиросвета, — и мне пришлось броситься в атаку.

Глаза викария загораются. Никто другой бы этого не заметил. Но мне это напоминает то, как дракон смотрит на свою добычу. С жадной жестокостью. — И что же этот прилив Эфиросвета теперь?

— Он угас, когда дракон погиб и угроза миновала. — Не звучат ли мои слова слишком уж заученно? Я прокручивала их в голове с тех пор, как Мариус пригнал нас сюда.

Он прищелкивает языком. — Жаль. Но у тебя будет время в Трибунале, а после — в Милосердии, чтобы отточить свои навыки нашей великой возрождённой истребительницы. Уверен, скоро они к тебе вернутся.

Он говорит так, будто не пытался выжать силу из моих костей каждый божий день в течение шести лет во время наших зачастую жестоких тренировок.

Я протягиваю руки, когда он приближается с тяжелым ключом в руке. Когда кандалы открываются, я спрашиваю: — Моя мама?

На секунду возникает заминка, и мне кажется, что он сейчас откажет. В Вингуарде нарушителей закона долго не держат. Если их признают виновными, их приговаривают к работам в каменоломнях Андеркраста — добывать камень для ремонта Стены. Или казнят.

И я знаю, что именно викарий выбрал бы для неё.

Но в итоге он поворачивается к ней и тоже отпирает её кандалы.

— В будущем ваша забота будет излишней. Наша спасительница обладает достаточными навыками, чтобы обеспечить свою безопасность. Или же Крид и наши Рыцари Милосердия защитят её. Можете спать спокойно, — говорит он ей зловеще тихим голосом.

Но на самом деле он имеет в виду: «Держись, черт возьми, подальше от любимого символа Крида, еретичка; ты жива только потому, что убийство матери Возрождённой Валоры выглядело бы скверно».

Мои руки на долю секунды сжимаются в кулаки. Но как только это происходит, я чувствую на себе чей-то взгляд. Мой взор встречается с взглядом Лукана. Он ничего не упустил.

«И об этом тоже настучишь?» — спрашиваю я его взглядом.

Если Лукан и понял вопрос, он не отвечает.

Я направляюсь к двери, бросая взгляд на отца, когда прохожу мимо. Его усталое выражение лица не меняется. Он не делает ни шага навстречу для объятия. Но его глаза полны тревоги и сострадания… по крайней мере, ко мне. Маме он не выказывает ничего.

С возрастом это стало легче принимать, но я всё ещё с трудом понимаю, как он мог любить маму двадцать лет, а потом стать для неё чужим. Я знаю, какой у неё непростой характер. Но он ведь тоже это знал, когда делал ей предложение и дарил кольцо ручной работы с выгравированным сигилом, значение которого мама до сих пор хранит в тайне.

Дождь утих, когда мы вышли из башни на небольшую площадь. Луна в небе точно коготь; её слабый свет поблескивает на мокром, тёмном городе. Уже так поздно, что уличные фонари погашены, а ставни затворены, чтобы не привлекать драконов.

Не то чтобы это помогало… Драконы нападают, когда им вздумается. И с каждым годом всё чаще.

— Я попрощаюсь с мамой, — объявляю я отцу и Лукану; в моих словах сквозит вызов. Возможно, это потому, что викарий остался в башне поговорить с Рыцарями Милосердия. Уверена, он угрожает им, чтобы они не вздумали распускать слухи о драгоценной Возрождённой Валоре Крида. Одна мысль об этом добавляет моему голосу резкости. — Я быстро.

Никто из них не останавливает меня, когда я пересекаю площадь и иду туда, где на углу улицы, ведущей к её дому, ждёт мама.

— Прости, — снова говорит она. — Я правда планировала накормить тебя хорошим ужином перед Созывом.

— Я знаю. — Я опускаю руку в карман, сжимая баночку и вставая так, чтобы отец и Лукан не видели, что я делаю. Схватив её за запястье другой рукой, я вкладываю баночку ей в ладонь и смыкаю её пальцы. Её глаза расширяются, губы слегка приоткрываются. От одного вида этой склянки у меня по спине пробегает холодок — я вспоминаю то извивающееся, давящее чувство, когда Эфиротень и Эфиросвет сжимались вокруг меня. — Но ночь не прошла зря. Я достала это для тебя.

Мама мельком оглядывается на отца и Лукана, после чего быстро прячет баночку в карман. — Изола…

— Я знаю, что именно ради этого ты бросилась к дракону. Ну, это была одна из причин. — Я слабо улыбаюсь. — Слушай, для меня, может, уже и поздно, но, пожалуйста, закончи своё исследование, мам. Попытайся выяснить, что такое это проклятие на самом деле и как его остановить.

— Поздно для тебя? — тихо повторяет она, хмурясь. Она прикладывает ладонь к моей щеке. — О чём ты, девочка моя?

— Мам, я… я больше не ребёнок. — В горле стоит ком, и дело не в магии в воздухе. И не в Скверне. — Большинству людей не нужны настойки, чтобы их тело чувствовало себя нормально.

Её рука лежит на кармане, где спрятана баночка. Но я знаю, что мы обе сейчас думаем о другом стеклянном сосуде — маленьком флаконе с таинственной жидкостью, которую только она может приготовить для меня. Средство от ломоты, дрожи и липкого пота. Что-то, что делает мой разум и сердце немного спокойнее. Что позволяет мне находиться рядом с сигилами и при этом не хотеть содрать с себя кожу.

— И я понимаю: то, что я чувствую, вовсе не потому, что я Возрождённая Валора. Будь я ею, я бы уже давно могла направлять Эфиросвет без всяких сигилов. — Я смотрю на свои пальцы ног и заставляю себя не плакать. Я пролила над этим достаточно слез по ночам, и легче никогда не становилось. Я вскидываю подбородок и выдавливаю улыбку, хотя счастье — это последнее, что я сейчас чувствую. — А значит, я проклята. Так ведь?

Её лицо искажается от боли. Морщинки ложатся в уголках рта, между бровей, вокруг глаз. — Изола…

— Всё хорошо, — быстро говорю я; желание утешить её побеждает мой собственный ужас. Хотя мы обе знаем: если я проклята, это означает смерть. Скорую смерть. — Я поняла это уже давно. Ты готовишь настойки, чтобы заглушить симптомы. Может, я была настолько восприимчива к проклятию — что бы оно из себя ни представляло, — что оно проявилось рано. Мои глаза стали золотыми, но зрачки просто не превратились в щелки? Может, твои настойки и правда сдерживали остальную трансформацию.

— Но когда меня запрут в монастыре на время Трибунала, я больше не буду их получать. Так что, скорее всего, я изменюсь там. Но я всё равно хотела добыть для тебя сегодня всё, что смогу. Пусть для меня любое твоё лекарство запоздает… но есть целые поколения детей, которым ты нужна, так что, пожалуйста, не бросай исследования. Я… я хотела бы помочь больше, сделать больше для тебя и для всего Вингуарда.

Без предупреждения она притягивает меня к себе, прижимая так крепко, словно делает это в последний раз. Словно это прощание. Я смотрю на луну-коготь, которая расплывается от слёз, что я так отчаянно пытаюсь сдержать.

— Я достану тебе ещё настойку. Я не позволю им убить тебя, — шепчет она, и её слова звучат твёрдо и остро, как кинжал Милосердия.

— Но… — Я не успеваю сказать, что монастырь запирают на три недели Трибунала и тем, кто внутри, нельзя передать никакой помощи.

— Верь, Изола.

— Ты не из тех, кто цитирует Крид, — выдавливаю я с натянутым смешком.

— Верь не в них. В себя. Ты гораздо сильнее, чем сама думаешь. Но там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально. Не дай им победить.

— Изола. — Суровый тон викария, точно топор, разрубает нашу близость.

Я ненавижу себя за то, что инстинктивно отстраняюсь при звуке его голоса. Мама печально улыбается. Я была не единственной, кто боролся со слезами, и от этого только хуже.

— Изола, — эхом отзывается отец, гораздо мягче. — Тебе нужно отдохнуть перед завтрашним днем.

Я всё ещё смотрю на маму. Она едва заметно кивает. Я не хочу говорить. Кажется, если я промолчу, время остановится. Завтра никогда не наступит. Я застряну здесь навсегда, зато буду жива.

— Я люблю тебя сильнее Эфиросвета, — наконец шепчу я первую половину нашего прощания.

— А я люблю тебя сильнее всего Эфира в мире, — заканчивает мама и уходит в темноту улиц Вингуарда.

Только когда я иду обратно через площадь, я осознаю, что она так и не ответила на мой вопрос — не подтвердила, что я проклята. Наверное, было бы слишком жестоко ждать этого от неё. Какая мать сможет с готовностью признать перед своим ребёнком, что тот превратится в монстра… что он умрёт?

— …и оно будет готово завтра? — до меня доносятся слова викария, обращенные к отцу. Лукан стоит поодаль. Видимо, ему приказали не подходить.

— Будет, — отвечает отец.

Они замолкают, когда я приближаюсь. Очевидно, что речь о Трибунале, поэтому я не спрашиваю. Они всё равно не скажут. Одно я знаю точно: что бы ни мастерил мой отец, это не сулит ничего хорошего тем из нас, кого вот-вот запрут на три недели.

Пока мы идём домой, отец всё так же беспристрастен. К счастью, викарий и Лукан идут своей дорогой. Если в Трибунале и есть хоть один плюс, так это то, что он помогает мне избежать нотаций.

— Спокойной ночи, — шепчу я отцу, когда мы переступаем порог дома. Все остальные уже спят. Но я знаю: как бы мне ни нужно было набраться сил, сон ко мне не придет.

Как только взойдет солнце, настанет время Созыва, и начнется Трибунал.

Глава 7

У Трибунала есть своя форма. Простые тёмно-серые шерстяные штаны — прочные и подходящие практически для чего угодно. Свободная белая рубаха из мягкой крапивной ткани с длинными рукавами, которые я закатываю до локтей. Ворот глубокий, но не слишком. И кожаный колет поверх — с чудесным высоким воротником. Мне не придётся выставлять напоказ верхнюю часть своего шрама.

Я любуюсь собой. Новая одежда в Вингуарде обычно полагается только на дни рождения или другие важные события. Ресурсов не хватает, мы не тот народ, что привык сорить добром. Как Возрождённой Валоре, мне везёт баловать себя нарядами чаще остальных, но эти вещи отличаются от тех, во что меня одевает викарий. Хотя Трибунал курирует Крид (а значит, и викарий), эта одежда не призвана выделять меня из толпы, так что я знаю: это не выбор викария Дариуса. Эти вещи кажутся моими… пусть они и остаются формой.

Если уж мне суждено уйти, то я хотя бы не умру разряженной, как его кукла, — горько думаю я. Я бы предпочла уйти голой, будь это единственным вариантом. Но так гораздо лучше.

В мыслях всплывает Лукан, промокший до нитки в своей тяжелой робе курата. У него тоже будет пара недель отдыха от указов викария. Будто для него это имеет значение. Я ругаю себя за то, что вообще позволила ему промелькнуть в моих мыслях. Уверена, Лукан обожает носить форму Крида, учитывая, как сильно он наслаждается властью викария, которой наделён по праву преемственности.

В дверь стучат.

— Изола? — это Мари, моя мачеха. Я благодарна, что не отец. Я до сих пор не знаю, что сказать ему после вчерашнего.

— Войди.

Она приоткрывает дверь, но не заходит. Мари в моей жизни всего три года, и потому она крайне осторожна с моими границами. Из-за этого она нравится мне ещё больше, хотя она и так вполне приятный человек.

— Ты хорошо выглядишь. — Она выдавливает улыбку. Я вижу это, потому что морщинки в уголках её глаз не собираются. Она за меня боится.

— Выгляжу как любой другой суппликант. — Я так предполагаю. Я никогда не видела открытия Трибунала. Только полноправным гражданам Вингуарда позволено присутствовать в День Созыва.

— Разве это плохо? — В этом вопросе кроется подтекст. Мари, может, и не видит меня насквозь, но замечает достаточно. На самом деле она спрашивает: «Разве ты не пыталась слиться с толпой каждый божий день после того нападения?»

— Просто так оно и есть. — Я жму плечами, стараясь не наговорить лишнего. Любое слово сверх этого будет граничить с изменой, и хотя Мари нельзя назвать фанатичкой, она предана Криду.

— Хочешь, я заколю тебе волосы?

— Я собиралась оставить их распущенными. — Викарий предпочитает, чтобы мои дикие иссиня-чёрные кудри были усмирены, поэтому при любой возможности я ношу их вольно. К тому же… это напоминает мне о маме.

— Знаешь, мне кажется, распущенные волосы тебе идут больше всего. — Улыбка Мари становится искренней. — И это даст нам чуть больше времени за завтраком.

Я иду за ней, но на пороге комнаты мои ноги словно прирастают к месту. Я запоминаю свою комнату в последний раз — то, как пылинки пляшут в солнечном свете. Прохладный запах камня. Тяжелую шкуру на кровати, которую отец подарил мне на день рождения два года назад. Может, Сайфа сможет забрать её себе, когда меня не станет… Мне хочется попросить об этом Мари, но это значило бы признать, что я верю в своё проклятие. С тем же успехом я могла бы сказать: «Убейте меня прямо сейчас. Милосердия».

Горло перехватывает от воспоминаний; я выдыхаю их с тяжелым вздохом и прощаюсь со своим домом.

— Доброе утро! — звонко приветствует Каллон, сын Мари, стоя у плиты, когда мы заходим в тесную кухню. Его курчавые волосы чуть более теплого коричневого оттенка, чем у Мари, хотя её шевелюра уже начала серебриться, контрастируя с тёмно-коричневой кожей, несмотря на то что она едва достигла среднего возраста. — Тосты и шампиньоны. Что-нибудь сытное, прежде чем тебя заставят три недели выживать на баланде Трибунала.

Не успеваю я удивленно вскинуть брови, как Мари шикает на него: — Никаких подробностей.

Граждане приносят клятву хранить в тайне всё, через что они прошли в Трибунале. Говорят, это нужно для того, чтобы никто не смог скрыть проклятие, заранее зная суть испытаний, но я думаю, Криду просто нравится держать людей в невежестве и бессилии.

— Сказать, что еда там отвратная — вряд ли это подсказка, которая даст ей преимущество, — он закатывает глаза.

Когда я сажусь, он накладывает мне на тарелку порцию, достойную двоих. Мой сводный брат — уже три года как подмастерье у одного из лучших каменщиков города. Но клянусь, ему следовало быть поваром.

Я заставляю себя есть, хотя из-за нервов еда кажется безвкусной.

— Трибунал — это не так уж страшно, — подбадривает Каллон между укусами своего завтрака. — Они напускают жути, но на самом деле проклятых драконом находят крайне редко. Испытания выжмут из тебя все соки, но это ещё и шанс показать себя перед гильдиями и найти хороших наставников, так что постарайся получить удовольствие.

— Каллон, — снова одергивает его Мари.

— Мам, сказать ей, что всё будет хорошо — это не читерство. Всё остальное она и так знает.

Мари вздыхает и поправляет выбившиеся пряди волос. Она приверженец буквы закона — отчасти поэтому, как мне кажется, отец в неё и влюбился. Он в этом плане такой же педант.

Кстати о нём… В комнату широким шагом входит отец. Он бросает на меня короткий взгляд и просто говорит: — Пора идти.

— Прямо сейчас? — я заталкиваю в рот ещё один кусок политого маслом тоста. Каллон сегодня достал хлопьевидную соль — без сомнения, только ради меня, — и каждый кусочек восхитительно хрустит, словно лопающиеся тонкие льдинки, так что я не оставляю ни крошки.

— Ты даже не притронулся к завтраку, — удрученно говорит Каллон отцу.

— Будут и другие завтраки. Сегодня особенный день, и нам нельзя опаздывать. — Он поднимает меня со стула и выпроваживает за дверь прежде, чем я успеваю придумать возражение или предлог, чтобы потянуть время. Инстинкт велит мне схватить сумку, но не сегодня. Мне не позволено иметь при себе ничего, кроме одежды, что на мне надета.

— Встретимся там, — говорит Мари. Отец бросает на неё благодарный взгляд и усаживает меня в одну из жутких карет Крида. Они излишне вычурные и совершенно ненужные в Вингуарде. Дорог, достаточно широких для них, почти не осталось — пространство отдали под жилье, — так что пешком до любого места можно добраться гораздо быстрее. Ещё одна вещь, которая кричит: «Смотрите, как я отличаюсь от вас!» Терпеть это не могу.

— Нервничаешь? — спрашивает отец, когда мы устраиваемся внутри душного, обитого бархатом салона.

— Если честно, немного. — Я ерзаю. Это та же самая карета, что возит меня на тренировки к викарию, но сегодня мне кажется, будто я сижу на иголках.

Вспышка Эфиросвета, и колеса под нами начинают вращаться — карета трогается. Какая растрата силы, которая оберегает Вингуард.

Отец говорит с гордостью: — Ты справишься блестяще. Ты — Возрождённая Валора. Это начало твоего истинного предназначения. Вчерашний вечер был знаком.

— А что если… — мне не дают закончить. Отец останавливает меня, подняв руку. Он знает, что я хочу сказать. А что если я не тот герой, за которого вы все меня принимаете?

— Мы это уже обсуждали. — Отец качает头. — Ты всегда готова спросить: «а что если нет?». Но что если ты действительно Возрождённая Валора, Изола? Почему бы тебе не попробовать поверить в то, что это правда, вместо того чтобы бороться с этим?

Тебе бы это очень понравилось, не так ли? — я прикусываю язык. Вместо этого я спрашиваю: — Тебе не кажется подозрительным, что как только люди начали терять веру в Крид, у них внезапно появился легендарный воин и вся та легитимность, которую он приносит?

— Твои глаза, — говорит он, намереваясь заставить меня замолчать одним этим фактом. Его единственный золотой глаз сияет, но я смотрю в другой. До нападения мои глаза были такими же, как его уцелевший карий.

— После нападения я была одна, — мои слова звучат горько и резко. — С ними. Без сознания. Викарий мог сам изменить мне глаза и никому не сказать. — Крид, и конкретно викарий, курирует Золочение.

Отец отстраняется, явно потрясенный тем, что я вообще такое предположила. — Дарование связи с Источником через Золочение происходит только после Трибунала — когда получена уверенность в отсутствии проклятия.

— Викарий Дариус сам устанавливает правила.

— Золочение делает золотым только один глаз.

— Викарий держит в секрете слишком много информации. — То, что видела я — лишь верхушка айсберга. — Кто знает, на что он способен и о чём нам не договаривает?

— Когда ты стала такой озлобленной? — отец хмурится. — Это твоя мать…

Я не желаю этого слушать. Ненавижу, когда отец ведет себя так, будто викарий — это истина в последней инстанции, хотя этот человек только и делал, что отбирал у меня всё. — Если я и озлоблена, то, может, потому, что ты убедил совет разлучить меня с ней, когда мне было всего двенадцать.

После их развода я не могла видеть её, когда хотела, вплоть до этого года, пока мне не исполнилось восемнадцать. Я сжимаю колени через ткань колета. Нащупываю остатки той тупой боли, которую могут унять только её настойки. Настойки, которые я не получила.

Драконьим пламенем выжженные бездны, надеюсь, у неё есть при себе флакон на Созыве. Иначе я не знаю, как переживу следующие три недели.

Глаза отца становятся холодными и отстраненными. Большинство людей не отличили бы это выражение от его обычной стоической маски. Но я — могу. — Твоя мать — благослови её Валора — опасна для самой себя. Знаю, ты не хочешь мне верить, когда я это говорю…

— Тогда и не говори, — я снова его прерываю. Наши взгляды встречаются, замирают, и я выдыхаю. — Просто… не надо.

На этот раз он повинуется. Наступает тишина, тяжелая, но хрупкая, как свинцовое стекло в старых окнах Главной часовни Милосердия. Кажется, разбить её так же опасно. Только скрип кареты осмеливается нарушить молчание — дерево стонет, точно кости под нагрузкой, словно даже колеса чувствуют, куда они меня везут. Мой шрам зудит, резко и внезапно — фантомное напоминание о когтях и пламени.

С каждым поворотом колес зуд становится всё сильнее, словно напоминая мне о том, что я стала ещё на шаг ближе к своей смерти.

Глава 8

Я разглядываю город через маленькое окно кареты. Вдалеке виднеется Шпиль Милосердия — обитель Рыцарей Милосердия. Это самое высокое здание в городе, выше даже башен, венчающих Стену. Оно напоминает меч, вырастающий из земной коры и пронзающий небеса острием. Каждое окно здесь — огневая точка. Из свежепостроенных турелей — камень которых чуть светлее древнего темно-серого основания — высовываются пушки, придавая всему строению шипастый вид.

У подножия Шпиля стоит здание, которое открывается для простых смертных лишь раз в году: монастырь.

Карета останавливается, и гул Эфиросвета, окружавший нас во время движения, рассеивается. Собралась толпа. Трибунал — это обряд посвящения, источник гордости и опасения одновременно. Хотя тяжелое чувство под ложечкой подсказывает мне: весь этот ажиотаж вызван не только открытием залов.

Мои страхи подтверждаются в тот миг, когда я выхожу из кареты. Викарий Дариус уже ждет. Его липкие пальцы тисками смыкаются на моей ладони, пока он «помогает» мне спуститься. Слышится шепот и даже жидкие аплодисменты; взгляды окружающих прикованы ко мне, их единственные золотые глаза поблескивают в толпе, точно мерцающее море среди естественных цветов. Викарий поднимает мою руку, словно я совершила великий подвиг самим фактом своего существования.

Аплодисменты усиливаются.

Это просто невыносимо. Никогда не думала, что буду так страстно желать начала Трибунала. Я выдавливаю натянутую улыбку. «Долг, — напоминаю я себе и расправляю плечи. — Это твой долг».

По крайней мере, пока дракон внутри тебя не заявит свои права.

Следом выходит отец, и меня провожают в конец очереди суппликантов, собравшихся для прохождения Трибунала. Кажется, в этот раз нас около тридцати. Дети — редкость в городе, осажденном драконами и Скверной. Слава Валору, они не стали устраивать шоу, ведя меня в самое начало очереди.

— Удачи. — Викарий отпускает мою руку, позволяя отцу в последний раз крепко меня обнять. За его плечом я вижу Мари и Каллона. Я не заметила, как они подошли. Должно быть, вышли вскоре за нами и срезали путь пешком. Викарий добавляет: — Хотя она тебе и не понадобится.

— Спасибо, — шепчу я, когда отец выпускает меня из объятий, и пытаюсь изобразить храбрую улыбку. Она плохо держится на лице.

— Жаль, что я не могу отправить тебя туда в чем-то более теплом. — Мари сжимает обе мои ладони. Я отвечаю ей тем же — слабой, но благодарной улыбкой. — Зима наступит раньше, чем мы успеем оглянуться.

Сомневаюсь, что они выдадут нам что-то потеплее. К счастью, Трибунал почти всегда заканчивается до первого снега.

— Всё будет хорошо. — Каллон делает шаг вперед, раскрывает объятия и прижимает меня к себе так сильно, что я издаю сдавленный хрип. Это на него не похоже, но я понимаю причину, когда сводный брат шепчет мне на ухо: — Красная лестница, черный дракон…

Он замолкает, слегка поворачивая голову. Женщина, которую я не узнаю, проходит мимо нас, направляясь к другому суппликанту. Он ждет, пока они скроются, и продолжает:

— …щит для еды. Безопасное убежище — за стойкой с арбалетами. Окно мастерской на четвертом этаже тоже подходит, чтобы спрятаться. Карниз там шире, чем кажется.

Слова звучат так поспешно, что почти сливаются в одно. Когда он отстраняется, на его лице играет широкая улыбка — будто он и не говорил ничего вовсе.

Я ошеломлена. Он рискнул, рассказав мне что-то о Трибунале. Прошли годы с тех пор, как он сам через него проходил, всё могло измениться… И всё же этот жест согревает мне сердце, даря надежду: если я не проклята, возможно, я справлюсь. Шансов мало, но я не была бы рожденной в Вингуарде, если бы не умела надеяться.

Я улыбаюсь, как будто ничего не произошло, и говорю: — Я тоже буду скучать.

Он понимающе кивает.

Я оборачиваюсь, ожидая увидеть там маму. Но рядом с Каллоном пустует место — почти нарочито пустует. Я лихорадочно оглядываюсь, ища её в толпе. Не может быть, чтобы её здесь не было… Она бы такое не пропустила. Только не после вчерашнего. Горло перехватывает. Она обещала принести настойку. Я была уверена, что она придет. Меня сейчас запрут на три недели. Сейчас или никогда.

Пока я ищу её, мой взгляд натыкается на викария. Он всё еще крутится рядом. Его золотой глаз сияет, точно свет Источника глубоко под Верхним городом. На его лице написано ожидание, и меня словно отрывает от семьи, хотя он не шевельнул и мускулом. И снова я играю свою роль. Я сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть, когда он берет мое лицо в ладони. Подавляю тошноту, которая подкатывает каждый раз, когда он ко мне прикасается.

Я опускаюсь перед ним на колени, потому что знаю — так положено. Потому что этого от меня требуют, этому меня учили. И потому что я не дура. Вингуард уже видит во мне великую возрождённую истребительницу. А теперь они видят, как я склоняюсь перед ним.

— Да благословит Эфиросвет нашу охотницу! — возглашает он неестественно громким голосом, от которого я вздрагиваю. — Сделай её сильной. Пусть благословение Валора направляет и укрепляет её на пути в горнило Трибунала. Пусть её успехи приведут её в ряды Рыцарей Милосердия. Ибо когда она выйдет из этого пламени и завершит обучение, она явится как сам Валор, готовый заявить права на свое наследие. Благословение. Благословение. Благословение.

— Благословение Валора, — хором отзывается большинство собравшихся.

Викарий помогает мне подняться, ведя к началу очереди. Именно туда, где я не хотела быть. Такое чувство, будто он читает мои мысли и нарочно делает то, что мне ненавистнее всего.

По пути я нахожу взглядом Сайфу; её вид говорит красноречивее любых слов. Она может поддерживать меня как Возрождённую Валору, но она не одобряет позерство викария, зная, как мне неуютно. И она видела синяки, которые он оставлял после тренировок. Я не могу ничего ей сказать сейчас — меня бросают во главе шествия суппликантов.

Лукан стоит прямо за моей спиной, и я изо всех сил стараюсь игнорировать его присутствие. Но я чувствую его взгляд на своем затылке, пока его отец поднимается на каменную кафедру, пристроенную справа от массивных дверей монастыря. Никогда не думала, что буду с нетерпением ждать речи викария, но альтернатива — слушать дыхание этого парня…

— Добро пожаловать, суппликанты, в Трибунал этого года. — Он обводит толпу жестом, и те, на ком нет серой формы, отступают от группы восемнадцатилетних. — Вступая в эти три недели, вы посвятите себя учению, тренировкам и молитве. Здесь, в благословенном монастыре, где обычно обитают кураты Крида, вы углубите свою веру и связь с бьющимся сердцем Вингуарда — Источником. Вы выйдете отсюда полноправными гражданами. Вы пройдете Золочение и благодаря связи с Источником сможете использовать сигилы.

— Трибунал — это горнило Вингуарда. Здесь не спрятаться; здесь находят проклятых и им оказывают Милосердие. Несмотря на все меры предосторожности, в Вингуарде никому не гарантирована жизнь, даже здесь. И попытки изгнать проклятие могут привести к печальным последствиям. Но это риск, на который мы должны пойти, чтобы наш дом оставался в безопасности грядущие века.

На мгновение воцаряется мрачное молчание. Жизнь в Вингуарде драгоценна и редка. Потеря гражданина по любой причине — трагедия, даже если в случае с проклятыми драконом она неизбежна.

Я пытаюсь незаметно вытереть вспотевшие ладони о штаны. Всё. Назад пути нет… Дракон или охотница на драконов — я вот-вот узнаю, кем мне суждено стать.

— Теперь же предайте себя испытанию, дабы открылось — среди охотников вы… или среди добычи.

Викарий поднимает руки, и массивные двери открываются со стоном и шипением Эфиросвета, пробегающего по скрытым сигилам.

Я воспринимаю это как сигнал и начинаю маршировать; дыхание становится прерывистым. Мое колотящееся сердце грозит разорвать все слои рубцовой ткани, что удерживают его на месте. Пора. Сейчас я узнаю, спасительница я или величайший позор — пойму наконец, почему тот дракон замер, когда мог убить меня. Неужели он сделал это от ужаса перед Валором… или потому что я — одна из них?

Не успеваю я переступить порог монастыря, как оказываюсь лицом к лицу с драконом.

Глава 9

Пасть зверя слегка приоткрыта. Я судорожно вдыхаю, голова идет кругом. Но его взгляд не жжет меня, и жаркое дыхание не бьет в лицо. Его глаза — два стеклянных куска обсидиана.

Это всего лишь статуя. Я цепенею перед искусно сработанным металлом. Драконьим пламенем выжженные бездны, как я собираюсь выжить в Трибунале, дойти до Стены и двинуться дальше, если я застываю в ужасе при виде простого муляжа? Даже если это одно из самых пугающих воплощений дракона, что я когда-либо видела. Судя по бледному оттенку, это Древний дракон.

Теплая ладонь скользит в мою руку, я встречаюсь взглядом с Сайфой. Я и так была благодарна за то, что она пройдет через это вместе со мной. Сейчас — больше, чем когда-либо. Другие суппликанты уже вошли, и она меня догнала. Мой взгляд мельком отмечает спину Лукана — теперь он впереди. Честно говоря, я удивлена, что он до сих пор не маячит у меня за плечом.

— Твои волосы выглядят отлично. — Она перебрасывает прядь мне через плечо.

— Спасибо, — шепчу я. Она знает, что значит, когда я их распускаю. — Я правда рада тебя видеть.

— А где мне еще быть? — Она с ухмылкой отпускает мою руку. — От такого не отказываются. К тому же я ни за что не пропустила бы триумфальный выход Возрождённой Валоры.

Я закатываю глаза. — Уверена, у тебя был собственный выход.

— Отец не смог прийти. — Она качает головой и пожимает плечами. — Он патрулирует Стену. Безопасность Вингуарда прежде всего. Сама знаешь, как это бывает.

— Знаю. — Это напоминает мне об отсутствии мамы. Сердце уже пытается выпрыгнуть из груди. Мне ни за что не продержаться без её настойки.

— Готова спорить, ты видела его недавно — чаще, чем я. — Она косится на меня. — Возрождённая Валора, бегущая на битву с драконом, а? Я почти уверена, что он был мертв еще до того, как я тебя отпустила.

Глухой стон закрывающихся за нами дверей прерывает нас; подает голос викарий, избавляя меня от необходимости придумывать оправдание: — Отныне вы официально являетесь суппликантами Трибунала.

Я осматриваю огромный зал, в который мы вошли. Вдоль стен вокруг единственной статуи дракона в центре висят шесть гобеленов. На каждом в мельчайших деталях вышит дракон в натуральную величину; работа настолько тонкая, что у меня пальцы ломит при мысли о том, скольких трудов она стоила. Викарий Дариус стоит на узком металлическом балконе почти под самой крышей, куда ведет винтовая лестница.

— В течение трех недель инквизиторы будут наблюдать за вами, изучать и испытывать вас так, как сочтут нужным, дабы убедиться, что вы не прокляты и не превратитесь в одну из тварей, что опустошают наши земли и нападают на наш город. — Викарий указывает на людей, выстроившихся вдоль стен.

Все они выглядят молодо — не более чем на три-четыре года старше нас. На них жесткая кожа ржаво-коричневого цвета — явно упрощенный вариант лат, которые носят Рыцари Милосердия на Стене, — и короткие плащи с капюшонами, скрывающими половину лица. Их плащи выкрашены в черный, а не в цвет драконьей крови, который носят рыцари и кураты.

Серебряные кинжалы на бедрах, каждый с навершием в виде дракона, говорят правду об их владельцах. Эти лезвия смазаны ядом настолько смертоносным, что он мог бы убить дракона — не то чтобы он смог пробить чешую. Но они предназначены не для драконов. Они предназначены для людей.

Эти люди вокруг нас могут быть в другой одежде, они могут быть молоды, но это обученные убийцы; это Рыцари Милосердия, и каждый из них готов даровать это самое милосердие, стоит чьим-то зрачкам превратиться в щелки. Потому что милосердная смерть лучше, чем превращение в одну из тварей.

— В дополнение к испытаниям, которые представят вам инквизиторы, будет три великих теста. Они приблизят вас к пониманию истины Вингуарда — к праву узнать наши секреты, стать полноправными гражданами и приносить пользу обществу, — объясняет он. Подозреваю, именно отсюда и берется «три» в названии Трибунала. — Те, кто дойдет до конца, не выказав признаков проклятия, предстанут перед Источником и пройдут Золочение.

Суппликанты нетерпеливо переминаются с ноги на ногу.

— Во время Трибунала за вами могут наблюдать и другие — главы гильдий, кураты и, конечно, Рыцари Милосердия. Они могут приходить, чтобы читать лекции. Или же вы можете даже не догадываться об их присутствии. Знайте: даже если вы их не видите, они вполне могут следить за вами.

Остальные суппликанты продолжают восторженно смотреть на викария, но в их глазах зажегся новый блеск. Искра, вспыхнувшая от того, что мы и так знаем: эти наблюдатели — мастера гильдий, ищущие таланты. Но еще больше их будоражит упоминание Рыцарей Милосердия, которые будут присматриваться к ним. В Рыцари Милосердия нельзя подать прошение. Туда только приглашают.

— Всё это нужно для того, чтобы живущие в наших стенах были свободны от проклятия, вносили значимый вклад в жизнь общества и были верны только делу Вингуарда. — Викарий выпрямляется, нависая над нами. Его слова звучат резче, зловещее. — Помните: самый смертоносный дракон — тот, что сидит внутри.

Моя кожа кажется слишком тесной, натянутой на жилы и кости, которые внезапно стали размером с драконьи. Я вытираю ладони о штаны и оглядываюсь на других суппликантов. На их лицах сияют улыбки. Каково это — быть одним из них?..

— Будьте готовы к тому, что вас будут проверять на пределе возможностей, дабы убедиться, что вы не прокляты. — Викарий наконец подходит к завершению, его голос гремит под сводами. — И если вы заметите признаки проклятия у другого, вы обязаны заявить об этом, иначе это будет сочтено изменой, и вы оба поплатитесь жизнями. Ни одно дитя Вингуарда не укроет дракона или его союзника. Да благословит Валор вашу жизнь, и да будет милосердие быстрым в час вашей смерти.

Я сглатываю ком в горле, пока викарий спускается по винтовой лестнице; стук его каблуков зловещим эхом разносится по кавернозному залу. Никто не двигается — явно не зная, что делать дальше. Его уход позволяет моему взгляду блуждать по атриуму, задерживаясь на каждом из шести гобеленов.

Мастер-ткач запечатлел каждого с пугающим сходством — каждый замер перед атакой в своей уникальной манере.

Вот зеленый дракон, застилающий воздух ядовитой дымкой, с его пасти капает кислота. Этот образ слишком свеж в моей памяти, чтобы он мне нравился.

Пурпурный дракон, чья чешуя лишь на тон светлее полуночи, с черными глазами и ревом, который, как говорят, сводит с ума.

Ловкий, редкий серебряный дракон, чья чешуя могла бы сойти за кованые латы, усиленные сигилами артифакторов, а когти — за закаленную сталь.

Синий дракон с вытканным льдом вокруг могучих когтей. Я почти воочию вижу грозовые тучи, которые вырываются при каждом взмахе его крыльев.

Самый крупный в группе — желтый дракон. Чудовище, чьи размеры сами по себе делают его грозным, но его щитовые и исцеляющие ауры делают его почти неуязвимым. То, чего ему не хватает в атакующей магии, он компенсирует грубой силой и защитными способностями.

И самый маленький, но самый страшный. Самый гадкий дракон: медный. Медная тварь — это воплощенная ярость и огонь. На этом последнем мой взгляд задерживается дольше всего. Сердце трепещет, шрам зудит, коже внезапно становится жарко. Я пытаюсь отогнать воспоминание, когда подруга заговаривает.

— Дико думать, что кто-то из нас может стать одним из них, — шепчет Сайфа.

— Это маловероятно. В Трибунале уже сто лет не находили проклятых. — Эти слова — заученный сценарий. Я повторяла их себе тысячи раз, пытаясь уснуть по ночам.

Я заставляю себя отвести взгляд от медного дракона, пока меня снова не поглотило воспоминание о существе, напавшем на меня в тот день…

Дым настолько густой, что затмил солнце. Бег сквозь тьму и пламя, тлеющий пепел забивает нос и рот. Тела, усеивающие землю. Каждый путь вперед прегражден обломками и огнем, остался только один путь — самый худший: наверх.

Невыносимый жар от восходящего порыва ветра… И эти два неестественных глаза, смотрящих на меня в ответ. Приоткрытая пасть, пылающая пламенем, готовым поглотить меня.

Пока он не передумал…

— Всё еще болит? — спрашивает Сайфа.

Я поспешно убираю руку от груди. — Сегодня просто зудит.

Проклятая привычка. Я не могу показывать здесь слабость. Все они смотрят на меня, ожидая, что я буду Валором. И каждый инквизитор ищет повод, чтобы заподозрить проклятие.

— Это не…

— Нет, это не помешает, — я заканчиваю вопрос за неё, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Хорошо! Пойдем посмотрим наши комнаты?

— Давай. — Большинство суппликантов всё равно направляются туда.

Над аркой, ведущей к лестнице, висит резная каменная табличка: «Жилой корпус».

Я поднимаюсь по ступеням последней, так как остальные обошли меня, пока я стояла как вкопанная перед центральной статуей. У этой оплошности сейчас есть свой плюс: мне видны спины всех остальных суппликантов. К тому же, если кто-то спросит, я всегда могу выставить свою заминку как намеренную паузу.

Кажется, многих я узнаю, но уверенности нет. Зато от одного человека я не могу отвести глаз. До сих пор не верится, что Лукан пошел вперед меня. Я ни на секунду ему не доверяю.

Словно почувствовав мой взгляд, Лукан оборачивается. Его ореховые глаза встречаются с моими. Я задерживаю взгляд ровно настолько, чтобы дать понять: я не отступлю, но не слишком долго, чтобы это не выглядело странно. Он отворачивается, и я облегченно выдыхаю.

Я хватаю Сайфу за локоть. Лестница слишком узкая, чтобы идти бок о бок, поэтому мы неловко делим ступеньки, и я шепчу ей на ухо: — Наконец-то ты его видишь. Сына викария.

Лукан редко покидает Главную часовню Милосердия, так что, несмотря на то что Сайфа хорошо знает его по моим рассказам, ей еще не выпадало сомнительного удовольствия встретиться с ним лично. — Вон тот, с русо-блондинистыми волосами, снизу они потемнее.

Сайфа прослеживает за моим взглядом и находит Лукана. — Тот, чьи широкие плечи прямо сейчас выигрывают бой со швами на рубашке?

Я закатываю глаза, делая вид, что не заметила этого. — Да, именно он.

Она издает звук, похожий на брезгливое восхищение. — Ты забыла упомянуть, какой он красавчик.

— Я говорила. — Один раз. До того, как его преданность викарию окончательно отбила у меня желание считать его привлекательным.

— Может, ты и признала это вскользь. Но ты недостаточно акцентировала внимание на силе этой челюсти.

— Сайфа. Фу.

Она драматично вздыхает: — Ты же знаешь, я бессильна перед растрепанными волосами и грустными глазами.

— Верю, что ты это переборешь, — сухо роняю я.

Суппликанты расходятся по разным уровням. Нас ждут длинные коридоры с рядами дверей. Мы с Сайфой продолжаем подниматься выше и выше. Кажется, лестница бесконечна — большинство зданий в Вингуарде не выше двух этажей. Только Главная часовня, Шпиль Милосердия и монастырь тянутся к небу.

Обычно в монастыре живут кураты Крида, особенно те, кто молод и не имеет собственного жилья, но на три недели Трибунала его полностью освободили. Комнат здесь гораздо больше, чем суппликантов, так что мы можем выбирать… и я хочу быть как можно дальше от всех остальных — особенно от Лукана. Поэтому, завидев, что он сворачивает в коридор второго этажа, я поспешно устремляюсь на третий, а затем на четвертый.

Мы единственные, кто решил забраться так высоко. Для большинства жителей Вингуарда инстинктивно хочется держаться ближе к земле, и для меня тоже. Я борюсь с этой испуганной частью себя и поступаю так, как поступил бы Рыцарь Милосердия, охотник на драконов… как поступил бы Валор. Мы проверяем шесть дверей в этом коридоре — одна из них в самом конце оказывается ванной, — чтобы убедиться, что мы одни. Затем я вытягиваю нас обратно в коридор и жду, глядя на изгиб винтовой лестницы.

— Что такое? — Сайфе хватает ума говорить тихо.

Я не отвечаю. Поднимаю руку, прислушиваясь. Шаги приближаются. Ненавижу, когда оказываюсь права в самом худшем смысле.

Лукан показывается на лестнице, и наши глаза снова встречаются. На этот раз он останавливается, не отводя взгляда. По мне пробегает холодок. Он просто… стоит и смотрит. Словно ждет, что я что-то сделаю. Что-то скажу.

Я делаю шаг вперед и открываю рот, чтобы заговорить, но тишину прорезает чей-то панический выкрик этажом ниже.

— Все двери заперты?! — восклицает кто-то.

Начинается переполох. Всё больше замешательства. Похожие возгласы доносятся от других суппликантов.

Я оглядываюсь на Сайфу — её глаза расширены так же сильно, как, должно быть, и мои. Мы все помним слова викария, то, что нам твердили всю жизнь: у Трибунала одна цель — выжать проклятие наружу. Любыми необходимыми средствами.

И, нравится мне это или нет, все мои худшие страхи вот-вот достигнут апогея.

Медный короб на стене дребезжит от треска Эфиросвета; раздается голос невидимого оратора. Слова громом разносятся по коридорам.

— Ключи от комнат спрятаны по всему монастырю. Ознакомьтесь со своим новым домом. Но сделайте это до того, как день истечёт. Как и во всем Вингуарде, в Трибунале безопасность по ночам не гарантирована.

Я смотрю на Лукана. Затем на Сайфу. И снова на него. Он разворачивается и бросается вниз по лестнице.

— Каковы шансы, что ключей хватит на всех? — спрашиваю я Сайфу; из моего голоса уходят все эмоции.

— Ничтожны, — говорит она то, что подозреваю и я.

— А то, что они собираются делать с нами ночью?

— Будет ужасно, — снова соглашается она с моими мыслями.

— Ты готова? — я расправляю плечи и делаю вдох.

Сайфа хрустит костяшками пальцев и встряхивает короткими волосами. — Да. А ты?

Хотя мне кажется, что меня сейчас вырвет. Хотя это кошмар, от которого не убежать. Хотя я годами тренировалась ради этого и всё равно чувствую себя совершенно не готовой… Мой голос не дрожит, когда я отвечаю: — Больше. Чем. Когда-либо.

Глава 10

Нам нужен всего один ключ. Мы с Сайфой можем жить в одной комнате — убеждаю я себя, пока мы несёмся вниз по винтовой лестнице. Главное — не остаться снаружи на ночь. Что бы инквизиторы ни приготовили для этих несчастных душ, ничего хорошего ждать не стоит — я чувствую это костным мозгом и не собираюсь оказаться на их месте.

Когда тела проклятых драконом созревают достаточно, чтобы удерживать в себе дисбаланс Эфиротени, вызывающий трансформацию, это может случиться в любой момент. Но сильное физическое или эмоциональное потрясение — боль, страх, опасность — общепризнанные триггеры. Зная это, я могу только представить, какие ситуации они подстроили, чтобы спровоцировать перемены.

Похоже, остальные суппликанты оценивают обстановку так же. Они летят вниз по лестнице, эхо доносит до нас крики и тяжелое сопение. Мы с Сайфой на самом верху, на четвёртом этаже, так что надежды опередить кого-то в общих залах нет… если только мы не прибегнем к более грубой физической силе.

Неужели мы именно это и должны делать? Калечить друг друга ради преимущества? Станут ли инквизиторы нас останавливать? Понятия не имею. Впервые до меня доходит, что это значит на самом деле… Здесь может произойти всё что угодно. Эта мысль застревает в мозгу, будто пришпиленная кинжалом Милосердия, отравляя кровь страхом.

Внезапно то, что нам не рассказывают о внутреннем устройстве Трибунала, начинает казаться не попыткой помешать проклятым избежать разоблачения… а ещё одним способом поиграть с нашими нервами. И прикрыть свои задницы. В ушах эхом звучат мамины слова: «Там они будут делать с тобой вещи… ужасные вещи, которые нельзя прощать, и они будут говорить тебе, что это нормально».

— Сюда. — Я принимаю мгновенное решение и утягиваю Сайфу в коридор третьего этажа.

— Здесь? Почему?

— Мы и так последние. Нам их не догнать. Пусть они разойдутся, может, найдут пару ключей, а мы пока посмотрим, есть ли какая-то закономерность в том, где их прячут. К тому же, никто не говорил, что ключ не может быть спрятан прямо на виду, здесь, в одном из коридоров, — объясняю я, оглядывая длинный ряд дверей в поисках ключа, уже вставленного в замок.

— Иногда самое верное решение — самое очевидное, — тут же соглашается Сайфа. — Я вернусь на четвертый этаж и проверю там.

— После этого я проверю первый. — План действий уже бодрит сильнее, чем бездумная гонка в хаосе.

— А я возьму второй.

— Потом разделимся, чтобы обыскать остальное здание.

Она замирает у входа на лестничную клетку. — Нам ведь нужен всего один, да? Мне нравится, что мы пришли к одному выводу без лишних слов.

— Да, но давай соберем столько, сколько сможем найти. Потом они пригодятся для обмена. Наверное, это слишком оптимистично — думать, что мы найдем больше двух, но если получится… Я намерена использовать любое преимущество, которое смогу здесь добыть.

— У гениев мысли сходятся. — Она ухмыляется; нет сомнений, она думала о том же самом. Я уже знаю: из Сайфы выйдет исключительный Рыцарь Милосердия. — Викарий или твой отец случайно не учили тебя каким-нибудь сигилам типа «найди-то-что-мне-нужно»?

Я фыркаю. — Ты же знаешь, отец ни за что не пойдет против правил Крида. А правила гласят: только полноправные граждане могут видеть сигил — и даже тогда большинство используемых знаков скрыто. Их полные начертания хранятся под охраной в архивах Милосердия.

— Ты проводила кучу времени в его мастерской. Я не знала, подглядывала ты или нет. — Она прислоняется к каменной арке с ухмылкой, которая говорит: будь она на моем месте, точно бы подсмотрела.

— Ты не представляешь, как это было искусно.

Она улавливает в моих словах нотку горькой тоски. — И почему же не сделала этого?

— Викарий сказал: либо я буду направлять Эфиросвет без сигилов, либо вообще никак.

Она понижает голос, делая шаг ко мне, чтобы никто больше не услышал: — Ты ненавидишь викария. И ты зажгла фонарь моего отца.

Я вздыхаю. — Знаю. Наверное, это глупо, но я не сделала этого только потому, что отец просил меня не лезть.

— Не думаю, что любовь и уважение к семье — это глупо. — Она улыбается. — Встретимся на четвертом к закату?

— Договорились. Стоило мне произнести это, как она исчезла.

Я продолжаю поиски всерьез. Проверяю каждую замочную скважину, провожу рукой по верху каждой дверной притолоки. К моему разочарованию, здесь нет никаких спрятанных ключей… Как нет их и на первом этаже.

Проклятье. А я-то думала, что поступила чертовски умно.

Снова выйдя в центральный атриум, я вижу суппликанта, который залез на спину Древнего дракона. Он шарит под чешуей, пытаясь проверить, не шатается ли какой-нибудь из шипов, идущих вдоль хребта. Другая засунула руку в пасть дракона по самое плечо. Я подавляю дрожь и направляюсь к одной из многочисленных дверей, обрамляющих круглый центральный зал. Если в статуе дракона и спрятаны ключи, пусть другие их забирают. Я бы предпочла не упасть в обморок в первые же часы Трибунала.

Я оказываюсь в самом сердце двухэтажной библиотеки, заставленной стеллажами со свитками и — что еще большая редкость — книгами. У меня нет времени оценить это великолепие, потому что я вхожу прямиком в центр драки.

Кровь брызгает на ковер, почти сливаясь с его темно-серым ворсом. Один из суппликантов валится на землю. Сапог с силой опускается на его запястье, и пальцы разжимаются.

Кто-то другой наклоняется, чтобы выхватить ключ из раскрытой ладони; в движениях этой девушки сквозит знакомое изящество. Несмотря на потасовку, ни один волосок не выбился из её кос, в которые уложены нежные светло-каштановые волны. Моя губа почти непроизвольно кривится в отвращении.

Ну конечно, кто еще мог ввязаться в драку в первый же день.

— Тебе стоит научиться знать свое место перед теми, кто выше тебя, — цедит Синдел.

Прежде чем я успеваю что-либо предпринять, суппликант на полу перекатывается, хватает Синдел за лодыжку и впивается зубами. Она вскрикивает — скорее от неожиданности, чем от боли.

Тот, что на полу, хватает Синдел за другой сапог и сильно дергает. Она падает, и черноволосый суппликант оказывается сверху.

— Отдай. Его. Назад!

Синдел из богатой семьи со связями. Деньги и власть покупают в Вингуарде одну вещь: обучение. А это означает облегчение прохождения Трибунала и более высокую вероятность стать Рыцарем Милосердия — или, по крайней мере, привлечь внимание первоклассной гильдии или мастера. Она почти так же искусна, как и я. Синдел переносит вес, делает выпад коленом и перекатывается. Её противник прижат к полу.

— Я увидела его первой, — заявляет Синдел.

— А я первая его взяла! — другой суппликант пытается молотить Синдел по бедрам.

Я осматриваю комнату. Поблизости, у края одного из стеллажей, стоит инквизитор. Другой прислонился к перилам мезонина второго этажа.

Ни один не шевелится.

Это Рыцари Милосердия в другой форме, — напоминаю я себе. Пусть они молоды, каждый из них — обученный убийца. Насилие их не волнует, оно для них естественно. Всё, для чего они здесь — это убедиться, что никто из нас не проклят, и даровать милосердие, если это подтвердится. Они, вероятно, позволят нам делать друг с другом всё что угодно, если это поможет удостовериться, что никто из нас однажды спонтанно не превратится в бездумную машину для убийства посреди рынка. В общем-то, справедливо, если рассуждать так… И всё же мамины слова с каждой секундой обретают новую ясность.

— Прекратите. — Я делаю шаг вперед. Дуэт меня игнорирует. — Прекратите!

Я перехватываю кулак Синдел прежде, чем она успевает нанести удар. В мою сторону летит другой замах. Я легко уклоняюсь, сохраняя равновесие. Нехотя признаю: в тех бесконечных тренировках, которыми изводил меня викарий, был какой-то смысл.

Глаза Синдел встречаются с моими. В них вспыхивает узнавание, затем — ненависть. — Ты.

«Взаимно», — хочется сказать мне. Но вместо этого: — Довольно.

Холодная маска скрывает вспышку искренних чувств на её лице. Синдел никогда не позволяет слабости задержаться дольше секунды. Её запястье дрожит в моем захвате, ключ зажат в кулаке. — Чего тебе надо?

Другой суппликант смотрит то на Синдел, то на меня сквозь густые ресницы; его кожа имеет светло-коричневый оттенок. Быстро оценив обстановку, черноволосый парень пользуется моментом, чтобы подняться на ноги; он вытирает нос тыльной стороной ладони, размазывая струйку крови.

— Это того не стоит, — говорю я.

— Никогда не думала, что Возрождённая Валора станет трусить перед дракой. — Синдел смеривает меня взглядом с ног до головы.

— Побереги насилие для наших настоящих врагов — драконов. Мы добьемся большего, если будем помогать друг другу. Как рыцари на Стене.

При упоминании рыцарей её губы кривятся. Должно быть, она в ярости от того, что я выставляю её в дурном свете. Впрочем, не стоило давать мне такой повод.

Я накрываю её кулак своей рукой, чувствуя, как её тело дрожит от гнева. — Брось это.

Я с самого начала видела, что у Синдел нет никаких прав на этот ключ. Она всегда корчит недовольную мину, когда оказывается неправа.

— Я не собираюсь отдавать его тебе только потому, что ты — Возрождённая Валора. — Она понижает голос, будто боится, что кто-то услышит, как она проявляет ко мне нечто меньшее, чем полное почтение. Это её вечная пытка — она разрывается между ненавистью ко мне и верностью Криду, который велит ей почитать меня как вернувшуюся спасительницу.

Я не наслаждаюсь этой динамикой, но использую её в своих целях. — Я не оставлю его себе. Я верну его тому, кто его нашел.

На секунду мне кажется, что она сейчас ударит меня. Вместо этого она разжимает пальцы, и я забираю ключ. Я бросаю его жертве Синдел; парень ловит свой спасательный круг на лету и тут же дает деру, бросив через плечо короткое «спасибо». Я его не виню. Получил что нужно и исчез, пока не добавили синяков.

— Как благородно. — По тому, как Синдел это произносит, ясно: это не комплимент. — Какая роскошь — быть идеалисткой.

— Роскошь? — По мне, так это скорее удушающая ответственность.

— Не всем нам гарантировано место в Рыцарях Милосердия.

Я фыркаю. — Если бы. — Теперь моя очередь понизить голос до шепота и вторгнуться в её личное пространство. — Ты правда думаешь, что викарий позволит мне просто надеть плащ цвета драконьей крови и прогуливаться по Стене? Позволит хоть кому-то усомниться в силе спасительницы? Мне придется драться за свое место так же, как и тебе. Если я хочу жить после этого Трибунала, я докажу, что я так же хороша — нет, что я лучше всех здесь присутствующих.

Последнюю часть я произношу громче, для всеобщего сведения.

— Хорошо. С нетерпением жду возможности увидеть, как я смотрюсь на фоне великой Возрождённой Валоры. — Синдел отступает.

— Знаешь, я серьезно — мы получим гораздо больше, если будем работать сообща, а не грызться.

Говорить это ей — пустая трата времени. Она, кажется, всегда питала ко мне неприязнь. Еще до того, как я стала Возрождённой Валорой, когда мы были просто двумя девчонками, живущими в паре кварталов друг от друга. Её отец — еще один старший курат, и, похоже, он недолюбливает моего отца так же сильно, как она меня.

Синдел медленно качает головой и проверяет, не выбились ли шпильки из прически. Я давно заметила, что она укладывает волосы в том же стиле, которого требует от меня викарий: косы, заколотые вокруг пучка. — Мощь заслуживается в конфликтах и жертвах. Я буду молиться, чтобы у тебя хватило воли стать той, в ком нуждается Вингуард, Изола.

— Ценю твои молитвы. — Хотя я среднего роста, а Синдел чуть выше, я стараюсь излучать энергию человека, смотрящего на нее сверху вниз. — Но со мной благословение самого Валора. Побереги дыхание для тех, кому оно нужно.

— Какая уверенность. Будем надеяться, она не беспочвенна после всего, что наш дорогой викарий в тебя вложил. — Её взгляд перемещается мне за плечо и чуть выше.

Сначала я думаю, что это какая-то уловка, чтобы отвлечь меня, и не шевелюсь. Но когда она продолжает сверлить взглядом что-то позади меня, я всё же слегка поворачиваюсь. Там, опершись предплечьями о перила галереи, стоит Лукан.

Я подавляю стон. Ну конечно, он следит за мной. Слишком наивно было надеяться, что он отстанет только потому, что не остановился рядом со мной у статуи.

Но тут я понимаю, что смотрит он вовсе не на меня. Лукан сверлит взглядом Синдел — так Рыцарь Милосердия смотрел бы на раненого дракона в горах Найтгейл. В его взгляде читается жажда убийства. И, судя по тому, как неловко Синдел переминается с ноги на ногу, она тоже это видит.

— Это так несправедливо, — бормочет она себе под нос. — Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть.

Я резко поворачиваюсь к ней, челюсть отвисает от шока. Синдел даже не смотрит на меня. Она заворожена Луканом. Нет… она будто смотрит сквозь него. На то, что он олицетворяет: власть, статус, связь с Кридом. Я почти воочию вижу фантазию, которую она строит в голове: Лукан — викарий, а она — его преданная жена, духовная мать Вингуарда.

С брезгливым звуком Синдел качает头 и уходит прежде, чем я успеваю возразить. — Бендж! — зовет она, и парень, который мог бы сойти за кузена Лукана, выбегает из-за стеллажей. У Бенджа волосы чуть темнее, но тоже со светлыми прядями. Правда, глаза у него светло-карие, а не ореховые. То, что она в нем видит, настолько очевидно, что меня едва не тошнит. — Найди мне другой ключ, — командует Синдел, и он убегает.

Проводив её взглядом, я снова смотрю на балкон. Лукан исчез. Во имя Валора, что это было? Обычно Лукан испепеляет взглядом меня. Почему же он выглядел так, будто готов пристрелить Синдел на месте?

Я покидаю библиотеку так быстро, как только могу, на каждом повороте проверяя, не следит ли он за мной.

Задняя часть зала соединяется с башней пыльных артифакторных мастерских; я брожу по ним, пока не оказываюсь в оранжерее — там жарко и влажно. Странно видеть в Вингуарде комнату с таким количеством стекла: потолок и одна стена сделаны из толстых прозрачных панелей, чтобы пропускать свет к растениям. Лукан заходит как раз в тот момент, когда я собираюсь уходить, и я принципиально ничего ему не говорю. Мне нечего сказать.

Обед объявляют очередным громоподобным возгласом из медных коробов. Я быстро заскакиваю в трапезную, чтобы схватить лепешку, но не задерживаюсь. Использую время, пока остальные отдыхают, чтобы обыскать каждый набор инструментов в мастерских, затем возвращаюсь назад, чтобы перерыть садовую каморку и клумбы в оранжерее.

Я охочусь за ключом так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что так оно и есть.

В процессе я изучаю общую планировку монастыря. Здание четырехэтажное, хотя это я знала и так. Оно древнее — не такое старое, как Стена, но возраст виден по заплатам из свежего кирпича. Похоже, как и Стена, монастырь был собран из нескольких соединенных башен. Здесь есть переходы, ведущие в никуда (заложенные в ходе перестроек) или прегражденные запертыми дверями, извилистые внутренние коридоры и новые пристройки, втиснутые туда, где нашлось место. Есть лестницы, упирающиеся в пыльные кладовые, забитые бессмысленным хламом: огромными бочками, в которых мог бы поместиться человек, рядами пустых оружейных стоек или ящиками, заколоченными и скрепленными болтами — вероятно, там ритуальные принадлежности, в которые нам лучше не соваться. Здесь больше молелен, чем я могу сосчитать, на стенах каждой — крошечные символы пяти столпов Крида. Я быстро обыскиваю их все, но ничего не нахожу.

Зал капитула и библиотека — в одной из соединенных башен, залы для физических тренировок и боевые арены — в другой, затем жилой корпус, сады, мастерские артифакторики и восстановления и мириады других комнат, чье первоначальное назначение затерялось в веках. Пару раз я сбиваюсь с пути, но постепенно начинаю ориентироваться по памяти.

И всё же, несмотря на все поиски, я не нахожу ни единого ключа. Зато несколько раз замечаю Лукана и тут же сворачиваю в противоположную сторону. Он следит за мной, без сомнения, по приказу викария, но я отказываюсь доставлять ему удовольствие и делать вид, что он существует. Я упорно его игнорирую, пока он наконец не сдается, уходя обратно к центральному атриуму. Я обыскиваю всё сверху донизу. Возвращаюсь. Проверяю каждый закоулок.

Когда небо окрашивается в оранжевый, я всё еще с пустыми руками. Я оглядываюсь через плечо, наполовину ожидая снова увидеть пса викария, притаившегося в тенях, но я одна, и это… раздражает? Что злит меня еще сильнее.

Не то чтобы я хотела, чтобы он прошел это испытание за меня… Но было бы ложью сказать, что сейчас я бы не оценила помощь.

Признавая поражение, я глубоко вздыхаю и направляюсь к лестнице жилого корпуса. Каждый шаг к четвертому этажу кажется частью похоронной процессии. Если Сайфе не удалось найти ключ… этой ночью мы обе будем во власти инквизиторов. И, судя по тому, как сильно натянута моя кожа, я не уверена, что переживу это.

Глава 11

Сайфа ждет меня на четвертом этаже, триумфально вскинув руку с ключом. — Нашла!

Я обнимаю её так неистово, что это больше похоже на борцовский прием. — Ты моя спасительница.

— Мне еще и разрешили выбрать комнату. Обменяла тот ключ, что нашла, на ключ от комнаты по моему выбору — и выбрала ту, что здесь, наверху.

Я отстраняюсь, сияя от радости. — Ты гений.

— Я так понимаю, ты ничего не нашла? — Она хлопает меня по спине.

— Нет. — Я выпускаю её с тяжелым вздохом. — И где он был?

— Я заметила, что все ключи, которые находили люди, были внутри или рядом с чем-то, связанным с драконами, — говорит она.

А я стою здесь, слишком напуганная, чтобы даже смотреть на статую, не говоря уже о том, чтобы засунуть руку ей в пасть и там шарить. Я никогда не признавалась подруге, что драконы заставляют меня цепенеть. Часть меня всегда боялась того, что она подумает.

Поэтому вместо того, чтобы упоминать об этом сейчас, я просто говорю: — Рада, что ты заметила. Я вообще видела только одного человека с ключом.

Не успевают слова слететь с моих губ, как медный короб на стене оживает с шипением Эфиросвета. — Всем суппликантам с ключами явиться в жилой корпус. В одной комнате разрешено находиться только одному суппликанту. Те, у кого нет ключа, могут продолжать поиски своего убежища до глубокой ночи.

Наши взгляды встречаются, глаза Сайфы расширяются от чувства вины. — Изола, я…

— Не бери в голову. Ты нашла ключ сама. Ты заслужила спокойный сон. Я справлюсь. Слова оставляют во рту гадкий привкус, прогорклый от осознания того, насколько они лживы.

— Да, ты справишься. — Сайфа кивает и отступает на пару шагов, затем открывает вторую дверь от лестницы. Мы обмениваемся последним взглядом, прежде чем дверь за ней закрывается.

Когда замок на её двери щелкает, уверенная улыбка, которой я её одаривала, сползает с моего лица. Я снова вспоминаю, насколько я беззащитна. Я смотрю в окно в дальнем конце коридора. Город исчезает в быстро гаснущем свете. Сердце содрогается. У меня перехватывает дыхание, и пульс на мгновение замирает.

Я могла бы переждать ночь, забившись в какое-нибудь укрепленное место, или продолжить поиски ключа. Я знаю, как поступил бы Рыцарь Милосердия.

Я снова спускаюсь по лестнице в центральный атриум и замираю на полушаге. Все выходы к лестничным клеткам и коридорам закрыты. Я проверяю ближайшую дверь, дергаю ручку. Не поддается. Пробую следующую. Заперто. Каждая из них отказывается открываться.

От мысли, что я заперта в этом зале, мой взгляд невольно тянется к статуе и гобеленам. С наступлением ночи каждый дракон кажется всё более реальным, их глаза сияют, словно они могут ожить в любую секунду. Отдельные стежки мерцают в гаснущем свете, будто они вот-вот спрыгнут с ткани.

Осмелившись подойти к синему дракону, я изучаю нити, идеально изображающие крупные осколки льда, срывающиеся с когтей монстра. Может, они заперли этот зал, чтобы заставить меня искать здесь. Я пытаюсь приучить себя к мысли о том, что нужно подойти к драконам ближе, чем позволяет мое тело. Но чем ближе я подхожу, тем сильнее покалывает кожу, а в горле становится жарко. Я массирую шею. Она вздулась сильнее обычного? Она жарче, чем всегда?

Звук чьих-то шагов заставляет меня обернуться к жилому корпусу. Мои глаза встречаются с глазами Лукана, и сердце бьется чаще, когда я вспоминаю слова Синдел: «Мало того что ты — Валор, так у тебя еще и он есть».

«Какая гадость», — думаю я в ответ.

Нет, мое сердце колотится так потому, что я рада не оставаться одной в комнате, полной изображений драконов — даже если «не одной» означает быть рядом с ним. Оно точно не бьется чаще от того, что я наедине с парнем, и это, возможно, первый раз в моей жизни, когда такое случилось.

Решив не показывать своего волнения, я скрещиваю руки на груди, копируя его позу в той камере с мамой прошлой ночью. Интересно, он заметил?

— Ты тоже не достала ключ? — спрашивает он. Его голос тихий и мягкий, созданный для монастырских коридоров и изучения молитв. Но под этим почти нежным гулом скрывается жесткая грань. Именно ей я и не доверяю. Той грубой части его натуры, которую скрывает этот безупречный фасад святоши. Но я знаю, что она там — он не был бы сыном викария без неё.

— Нет, я просто подумала, что было бы забавно устроить себе дополнительное испытание и остаться снаружи в первую же ночь. Я иду к следующему гобелену, когда он приближается, стараясь сохранять дистанцию, но ни на секунду не поворачиваясь к нему спиной.

— Ты действительно мне не доверяешь, верно? Лукан никогда не говорил со мной так прямо, и это пугает, даже если его наблюдение верно.

— Я тебя не знаю. Осторожно. Правдиво. Лучше, чем слишком честный ответ: «Я бы скорее доверилась медному дракону, что он меня не съест, чем тебе».

— Ты провела со мной годы. Он делает шаг ближе, и моя грудь сжимается сильнее по мере его приближения. Я слежу за малейшим движением его плеч. За тем, как подпрыгивают его волосы. Может, мои тренировки и правда приносят плоды. Он не сможет напасть на меня врасплох, когда я так остро осознаю каждое его движение.

— Годы рядом с тобой, — уточняю я. — Это разные вещи.

— Возможно, ты и провела годы рядом со мной, глядя сквозь меня, как на очередного подхалима викария. Но я всегда видел тебя. То, как он это произносит, заставляет мое сердце снова пуститься вскачь. Его ореховые глаза кажутся такими огромными, будто в них видна вся моя душа.

— О чем ты? Я стараюсь, чтобы голова и голос оставались ровными, и направляюсь к центральной статуе, чтобы увеличить дистанцию. Он следует за мной, бросив последний взгляд на гобелен. Он выглядит почти… настороженным? Я не смею и думать, что его тоже нервирует вид драконов.

— Я видел, что ты никогда не молишься, но просишь куратов о благословении, чтобы иметь возможность уйти в свои мысли. Как ты смотришь на Стену, будто что-то ищешь — нет, тоскуешь по чему-то. Как ты чешешься каждый раз, когда кто-то рисует сигил артифактора, — говорит он, и я благодарна за гаснущий свет. Он скрывает жар на моих щеках от осознания того, что за мной так пристально наблюдали.

Он продолжает: — Как ты поправляешь воротник рубашки, когда он не смотрит — вероятно, по той же причине, по которой ты носишь волосы распущенными, хотя это скорее подставит тебя в драке: потому что это бесит викария Дариуса. Его взгляд опускается на мою грудь. Только тогда я понимаю, что вжимаю ладонь в свой шрам. Он пульсирует, словно рубцовые швы на моей плоти вот-вот разойдутся и что-то вырвется наружу. Если он видел всё это, то что еще Лукан может обо мне знать? Что еще из того, что я так отчаянно пытаюсь скрыть… И какое право он имеет это знать? — И, конечно же, как ты потираешь шрам в присутствии Эфиросвета.

— Какой внимательный. Я польщена. Я не могу даже изобразить искренность, отворачиваясь. Это… жутко.

— И я готов поспорить, что даже сейчас тебе так страшно рядом с этими гобеленами, что твое сердце почти выпрыгивает из груди. Настолько страшно, что я удивлен, как оно вообще до сих пор не остановилось.

Я замираю, настороженно оглядываясь на него. Он знает слишком много. Вот почему он знал, что именно сказать, чтобы заставить меня довериться ему в тот день. Обманул меня, заставив поверить, что он кто-то другой.

Лукан приближается медленными, размеренными шагами. Он почти вторгается в мое личное пространство, но останавливается в шаге от меня. Воздух в комнате внезапно становится слишком разреженным, шнуровка моего колета — слишком тугой, и мне хочется, чтобы он был одновременно и ближе, и на другом конце зала. В его взгляде появилось что-то совершенно чуждое. Что-то, чему я не смогла бы дать название, даже если бы попыталась… а какая-то часть меня действительно хочет попытаться.

— Почему ты раньше не делился этими наблюдениями? Вопрос острый, как наконечник арбалетного болта, и следующий слетает с моего языка так же быстро. — Берег их для вечерних бесед с викарием?

На это он лишь фыркает.

— Нет? — Я наклоняюсь вперед, пытаясь вернуть себе преимущество в этом разговоре. Но то, что я сама сокращаю дистанцию, только заставляет меня острее осознать, насколько он горячий — он теплее, чем камни очага, в котором весь день полыхало пламя. Настолько теплый, что мои щеки определенно вспыхнули, и я ненавижу то, что он наверняка истолкует это по-своему. — Ты же всегда так стремишься бежать к нему.

— Твоя ненависть ко мне — она вся из-за того дня?

Тот день. «Безусловно, ты, двуличный лжец». — Она из-за того, что ты только и делаешь, что исполняешь его волю, — огрызаюсь я слишком поспешно. Затем добавляю: — Но то, что ты сделал в тот день, не помогло.

— Изола…

— Один выходной. Один. Это всё, чего я хотела, Лукан! Ты заставил меня поверить, что я могу тебе доверять. «Заставил меня думать, что я тебе нравлюсь». У меня было очень мало друзей с тех пор, как я стала Возрождённой Валорой. Немногие хотят искренне проводить время со «спасительницей Вингуарда» — большинство из них невыносимые подлизы, пытающиеся подобраться ко мне поближе, чтобы как-то улучшить свое положение. Я думала, он поймет, каково это — застрять в тени викария. Но я не собираюсь говорить ему ничего из этого. Вместо этого я делаю глубокий вдох и понижаю голос, чтобы инквизиторы, затаившиеся в тенях, нас не услышали. — Один день в день рождения моей матери, чтобы побыть с ней.

Я качаю головой и отворачиваюсь, уходя. Я буду наматывать круги по этому залу всю ночь, если это потребуется, лишь бы держаться от него подальше.

Его шаги следуют за мной, ну конечно же. — Я говорил тебе, что не советую этого делать.

— Но ты позволил мне уйти. Что, очевидно, было очень похоже на согласие. — Я не смотрю на него. — Если ты всё равно собирался бежать к викарию, зачем вообще было меня отпускать?

— Я не мог отказать тебе, не пойдя против учений. Он смеется. Это привлекает мое внимание. Звук растерянный, пропитанный недоверием. — Ты правда думала, что я могу? И что я, восемнадцатилетний послушник Крида, смогу прикрыть Возрождённую Валору, когда она внезапно исчезла — самого охраняемого человека во всем Вингуарде — и все просто поверят мне на слово? Ты еще более наивна, чем я думал.

Слова бьют меня наотмашь. От негодования у меня всё пылает — от груди до кончиков ушей, но я не могу понять, на кого я злюсь больше: на него или на саму себя. — Прошу прощения?

— Я всего лишь шестеренка в автоматоне викария, Изола. — Он звучит… устало. — Скрежещу по его приказу. Потакаю его прихотям и исполняю желания.

Шестеренка? — Но ты же сын викария.

— И ты сама видела, какой «привилегированной» жизнью я из-за этого живу, — саркастично бросает он.

Если подумать, он всегда носит один из немногих одинаковых нарядов, в отличие от викария, который регулярно меняет свои регалии. Но я списывала это на дисциплину Крида — на желание демонстрировать поведение, которого орден ждет от граждан Вингуарда. Впрочем, я никогда не видела, чтобы он ел что-то особенное. И даже рядом с викарием они казались… Лукан больше походил на пса, ждущего команды хозяина, чем на сына.

— Что он сделал с тобой, Изола, за то, что ты ушла в тот день? — Лукан снова останавливается передо мной, глядя сверху вниз. Почему он, черт возьми, такой высокий? У меня даже не получается важничать так, чтобы смотреть на него свысока, а я далеко не коротышка по любым меркам.

— Я получила жалкие полчаса с мамой, а взамен он превратил мои тренировки в ад на шесть недель.

— А как, по-твоему, он наказал меня?

Это заставляет меня замолчать. Мне мгновенно становится холодно. Я совсем об этом не думала. Не видела в нем ничего, кроме… шестеренки.

Я уже собираюсь ответить, когда свет в зале гаснет разом, как и во всем Вингуарде через час после заката. Лукан исчезает у меня на глазах; мы погружаемся в почти полную темноту, но я чувствую жар, исходящий от него короткими волнами, которые разбиваются о холод моих недавних осознаний.

— Ты в порядке? — выдыхает он.

Он что, подошел ближе в темноте? По звуку кажется, что он всего в нескольких дюймах от меня. — Я в порядке, — лгу я. Мне совсем не по себе от этого массивного силуэта, нависшего в темноте. Скульптура дракона кажется еще более реальной теперь, когда воображение дорисовывает детали… — Почему ты спрашиваешь?

— Твое дыхание изменилось. Кончики его пальцев касаются моей щеки, и я вскрикиваю. Это вышло случайно — я знаю, он, скорее всего, искал на ощупь статую или мое плечо. Он убирает пальцы так же быстро, как коснулся. — Изола?

Его тепло. Звук его дыхания. Знание, что он прямо здесь, хотя я его не вижу. Всё это так отвлекает… Настолько, что я едва не пропускаю движение справа: короткую вспышку света перед тем, как мы оба ныряем в разные стороны, а огненный шар прорезает воздух и взрывается в какой-то получешуйке от места, где я только что стояла.

Глава 12

Я уклоняюсь от атаки, перекатываясь по инерции ещё пару раз на случай, если пламя зацепило одежду. По полу, где мы только что стояли с Луканом, тянется светящийся след. Крошечные язычки пламени пляшут на плитке, давая ровно столько света, чтобы разглядеть зловещие тени возвышающейся над нами статуи дракона. Я глубоко вдыхаю; ноздри наполняет неестественный, металлический запах, похожий на озон. Следом сверху доносится мягкое ритмичное щелканье.

— Двигайся! — я вскакиваю на ноги, перепрыгивая через линию огня. Я больше ничего не могу сделать для Лукана, не подвергнув себя ещё большей опасности. Ему придется справляться самому.

Очередной огненный шар освещает тьму, пока я торможу перед гобеленом с синим драконом; грудь ходит ходуном. Движение справа и череда проклятий подсказывают, что Лукан внял моему предупреждению, хоть и в последний момент.

— Что за… — Лукан осекается от шока.

Теперь в комнате с нами не одна статуя дракона. Пламя служит отличным маяком в почти идеальной темноте. Блики играют на медном боку второго металлического ящера. Гобелен с медным драконом свернулся, и зверь гордо стоит посреди зала, словно только что покинул свое гнездо.

— Это автоматон. Не настоящий, — часто дыша, шепчу я. Сердце в ребрах скачет дико и беспорядочно. Пусть я знаю, что он не живой, мое тело уверено в обратном — включая шрам, который зудит невыносимо.

Очередная вспышка пламени от медного дракона наконец освещает лицо Лукана достаточно, чтобы я увидела его раздраженный взгляд. — Очевидно, что не настоящий.

— Ну, я… — я не успеваю закончить. Холод проникает сквозь кожу моего колета, и я понимаю: нас поджидал не только медный дракон. Моё дыхание превращается в иней.

Похоже, он замечает ледяную дымку, сочащуюся из-под синего гобелена рядом с нами, одновременно со мной.

Но если Лукан бросается прочь, то я замираю на месте, зажмурившись и тяжело дыша.

— Изола? — кричит он.

Я не могу ответить. Двигайся, — приказываю я своим мышцам, пока лязг шестерен и скрежет металла заполняют уши. Двигайся! Они не настоящие.

— Изола!

Гобелен сворачивается, точно занавес в худшем спектакле, который я только могла вообразить. Массивная статуя синего дракона с рокотом выезжает сбоку от меня; всё, что я могу — это пялиться на неё широко открытыми, полными ужаса глазами. Всё тело сковано.

— Я всерьез думал, что ты на что-то способна!