Пробуждение 6. Роковой год

Глава 7 Макет

Макет получался кривой. Симонов повертел его в руках, посмотрел с одной стороны, с другой. Приклад слишком длинный — или рука слишком короткая? Он прижал деревяшку к плечу, прицелился в стену. Неудобно. Упирается в ключицу, ствол задирается вверх. Не годится.

Он положил макет на верстак, взял рубанок. Снял стружку — тонкую, пахнущую смолой. Ещё одну. Ещё. Приложил снова. Лучше, но всё ещё не то.

За окном темнело. Который час он не знал и знать не хотел. Рубанок прошёлся по дереву ещё раз. Стружка упала на пол, к остальным — их там уже целая горка, надо бы подмести, но некогда.

Патронов не было. Это было главной проблемой и главным освобождением одновременно. Проблема — потому что без патронов нельзя стрелять. Нельзя проверить, как работает автоматика, как ведёт себя затвор, какая отдача. Всё, что он делал сейчас теория. Чертежи, расчёты, макеты из дерева и металла. Красивые картинки, которые могут не иметь ничего общего с реальностью.

Освобождение потому что без патронов можно думать. Не торопиться, не гнаться за результатом. Просто сидеть, смотреть, пробовать. Вырезать из дерева, подгонять, переделывать. Искать форму, которая ляжет в руки правильно.

Он вспомнил, как работал над АВС. Тогда всё было по-другому — сроки, отчёты, комиссии. Каждую неделю кто-то приезжал, смотрел, качал головой. Быстрее, товарищ Симонов. Армия ждёт. Страна ждёт. И он торопился, сдавал сырое, недоделанное, а потом расхлёбывал.

Сейчас никто не торопил. Человек от Ванникова сказал: к апрелю прототип, к июню испытания. Три месяца. Вечность, если не тратить время на глупости.

Утро он начинал с чертежей. Садился за стол, разворачивал листы, смотрел. Иногда часами просто смотрел, не рисуя, не исправляя. Искал ошибки, которые прятались между линиями. Потом брал карандаш и начинал работать.

Ствольная коробка была главной головной болью. Слишком много всего должно было поместиться в слишком маленьком пространстве. Затвор, возвратная пружина, газовый поршень, крепление магазина. Каждый элемент тянул в свою сторону, требовал места, конфликтовал с соседями. Он перепробовал десять вариантов компоновки. Потом ещё десять. Рисовал, зачёркивал, рисовал снова. Вырезал из жести грубые макеты, примерял друг к другу, смотрел, как они сходятся.

На двадцать третьем варианте что-то щёлкнуло. Не буквально — в голове. Он посмотрел на чертёж и понял: вот оно. Затвор перекашивается вниз, не в сторону. Поршень над стволом, короткий ход. Возвратная пружина за затвором, всё становится на свои места.

Он просидел над этим чертежом до утра, уточняя, считая, проверяя. К рассвету глаза слезились, спина болела, но чертёж был готов. Не окончательный — окончательных не бывает, — но рабочий. Такой, по которому можно делать прототип.

Степаныч работал на заводе сорок лет. Он помнил ещё царские времена, когда здесь производили охотничьи ружья и кто-то из великих князей приезжал на экскурсию. Помнил гражданскую, когда завод стоял, и голод, когда ели лебеду и кору. Помнил индустриализацию, пятилетки, аресты. Всё помнил и ничего не говорил, потому что научился молчать.

Но руки у него были золотые. Буквально, такие руки, которые делали из металла всё, что угодно. Дай ему чертёж, и через день он принесёт деталь. Точную, чистую, как будто отлитую по форме, а не выточенную на станке.

Симонов приносил ему чертежи каждый вечер. Степаныч смотрел, кивал, уходил. На следующий день приносил детали. Затворная рама, газовый поршень, крышка ствольной коробки. Всё из стали, всё настоящее, всё можно взять в руки и почувствовать.

— Хитрая штука, — сказал Степаныч однажды, разглядывая затвор. — Не видел такого раньше.

— Это потому что его ещё не было, — ответил Симонов.

Степаныч хмыкнул, то ли одобрительно, то ли скептически, не разберёшь и унёс чертёж следующей детали. К концу второй недели у него был почти полный комплект. Железные детали лежали на верстаке, разложенные по порядку. Ствольная коробка ещё пустая, без начинки. Затвор с боевыми упорами. Газовая трубка. Поршень. Крышка. Возвратный механизм пружина и направляющая. Спусковой механизм самый сложный, три дня работы и пять вариантов, пока получилось.

Ствола не было. Ствол это отдельная история, его нужно делать на специальном оборудовании, и пока непонятно, под какой калибр. Патрона-то нет. Но всё остальное было. Он мог взять эти детали и собрать их вместе. Посмотреть, как они сочетаются. Покрутить, подвигать, проверить ходы.

Он так и сделал. Сборка заняла два часа. Не потому что сложно, а потому что он не торопился. Каждую деталь осматривал, ощупывал, примерял. Некоторые подходили идеально. Затворная рама цеплялась за край коробки. Миллиметр лишний, может, полтора. Степаныч снимет завтра, не проблема. Спусковой крючок шёл туго, надо подточить ось. Крышка ствольной коробки люфтила, нужна другая защёлка.

Мелочи. Десятки мелочей, из которых складывается оружие. Каждую нужно найти, исправить, проверить снова. Потом ещё раз. И ещё. Пока не станет идеально или хотя бы приемлемо.

Человек от Ванникова — капитан Никифоров — оставил конверт с техзаданием. Калибр 7,62 миллиметра, длина гильзы 41 миллиметр, масса пули 8 граммов, начальная скорость 700 метров в секунду. Цифры, которые пока ничего не значили, потому что патрона не было.

Но он уже представлял его. Видел в голове — короткий, толстенький, с тупоносой пулей. Меньше винтовочного, больше пистолетного. Достаточно мощный, чтобы пробить каску на двухстах метрах. Достаточно лёгкий, чтобы боец нёс сто патронов вместо шестидесяти.

Под этот патрон он строил оружие. Не зная, каким патрон будет на самом деле. Надеясь, что расчёты верны, что люди в Климовске сделают то, что написано в техзадании, что всё сойдётся. Много надежд. Слишком много.

Катя спала рядом, отвернувшись к стене. Он слышал её дыхание ровное, спокойное. Она привыкла к его бессонницам, не просыпалась больше, не спрашивала «что?». Просто спала, пока он лежал и думал.

Утром он вернулся в мастерскую.

Степаныч уже ждал, принёс исправленную затворную раму. Симонов взял, осмотрел, попробовал вставить в коробку. Вошла идеально, без заеданий. Хорошо.

— Ещё спусковой подточи, — сказал он, протягивая деталь.

Степаныч кивнул, забрал, ушёл. Симонов сел за верстак, разложил детали. Начал собирать снова, медленно, аккуратно, проверяя каждый узел. Затворная рама теперь скользит как надо. Поршень — нормально. Возвратная пружина — чуть слабовата, надо бы жёстче, но это потом, когда будут патроны, когда можно будет проверить под нагрузкой.

К полудню он собрал оружие полностью. Оно лежало на верстаке — странное, непривычное, не похожее ни на что. Короче мосинки, длиннее ППД.

Он взял оружие в руки. Приложил к плечу. Прицелился в стену. Вот так это будет. Вот так солдат возьмёт его в руки, поднимет, наведёт на цель. Нажмёт спуск.

Ощущение было правильным. Оружие лежало в руках как надо. Приклад упирался в плечо удобно. Палец ложился на спуск естественно. Линия прицела ровная, глаз находил её сразу. Он опустил оружие, положил на верстак. Посмотрел долго как мастер смотрит на работу, которая ещё не закончена, но уже начинает обретать форму.

— Ну, здравствуй, — сказал он тихо. — Посмотрим, что из тебя выйдет.

К вечеру пришёл Воронов. Он появлялся раз в неделю — просто так, поговорить, выпить чаю. Симонов уже привык к этим визитам. Воронов был единственным человеком, с которым можно было говорить о работе, не объясняя каждое слово.

— Слышал, к вам немец приезжал? — спросил Воронов с порога. — Инженер какой-то, по станкам.

Симонов пожал плечами.

— Не видел. Я из мастерской почти не выхожу.

— Ну и правильно. Меньше знаешь — крепче спишь. — Воронов прошёл к верстаку, увидел оружие. — Ого. Это оно?

— Оно. Вернее, начало его.

Воронов подошёл, взял в руки. Повертел, приложил к плечу, прицелился в угол.

— Лёгкое.

— Три кило пока. Со стволом и магазином будет четыре, может, четыре с половиной.

— Всё равно легче мосинки.

— В полтора раза. Пока что.

Воронов опустил оружие, посмотрел на Симонова.

— А стрелять будет?

— Когда патроны придут узнаем.

— Когда придут?

— Месяц. Может, полтора.

Воронов кивнул, положил оружие обратно.

— Знаешь, — сказал он, — я много думал после нашего разговора. Про дистанцию боя, про то, что между винтовкой и автоматом пустота. И я тебе скажу: если эта штука будет работать она изменит всё.

— Это если.

— Ты сам не веришь?

Симонов помолчал.

— Верю, — сказал он наконец. — Верю, что идея правильная. Но между идеей и работающим оружием тысяча шагов. И каждый шаг можно сделать неправильно.

— А ты делаешь правильно?

— Стараюсь.

Воронов достал фляжку, открутил крышку.

— Давай за это. За то, чтобы получилось.

Симонов покачал головой.

— Я не пью, ты знаешь.

— А я выпью. За тебя.