Пробуждение 6. Роковой год

Глава 5 Кирпич

Машина свернула с Можайского шоссе и поехала по улице, которой не было на карте. Вернее, улица была — колея в снегу между двумя рядами бараков, но названия у неё не было, и номеров на бараках тоже.

Сталин смотрел в окно. Власик, сидевший рядом с водителем, молчал, он уже привык к таким поездкам и знал, что вопросы лишние. Когда хозяин хотел куда-то поехать, он говорил куда. Когда не хотел объяснять зачем не объяснял.

Сегодня утром он сказал: хочу посмотреть, как строят жильё. Не показательный объект, не тот, который готовят к сдаче и красят фасад за ночь до приезда комиссии. Обычную стройку, где работают обычные люди.

Власик позвонил куда-то, выяснил адреса. Их было несколько — на Соколе, в Измайлово, здесь, на западной окраине. Сталин выбрал этот, не объясняя почему. Может, потому что дальше всех от центра. Может, потому что название района — Кунцево напомнило о даче, о тишине, о чём-то, не связанном с войной и бумагами.

Машина остановилась у забора. Забор был деревянный, покосившийся, с облупившейся краской, которую, похоже, никто не обновлял с прошлого лета. За забором торчал скелет здания пять этажей, кирпичные стены без окон, строительные леса, присыпанные снегом.

— Ждите здесь, — сказал Сталин и вышел.

Холод ударил сразу. Сухой, колючий, январский. Он поднял воротник шинели, надвинул шапку глубже. Пошёл к воротам.

Охранник у ворот пожилой мужчина в тулупе, с берданкой, которая, вероятно, не стреляла со времён гражданской посмотрел на него, открыл рот, закрыл. Открыл снова.

— Вы… вам…

— Мне на стройку, — сказал Сталин. — Где прораб?

Охранник указал куда-то в сторону здания, не в силах произнести ни слова. Рука у него заметно дрожала.

Стройка жила своей жизнью. Это было первое, что он заметил, пройдя через ворота: здесь работали. Не делали вид, не изображали бурную деятельность для проверяющих просто работали, потому что работа была и её нужно было делать. Двое мужчин тащили носилки с кирпичом по шатким мосткам. Третий, на лесах, укладывал этот кирпич в стену, дуя на руки между движениями. Где-то за углом стучал молоток, визжала пила, кто-то матерился — длинно, витиевато, с фантазией.

Сталин шёл по площадке, обходя кучи песка и штабеля досок. Люди смотрели на него сначала мельком, потом внимательнее, потом останавливались, застывали, роняли инструменты. Он видел, как по стройке расходится волна узнавания: один толкал другого, тот оборачивался, замирал, толкал следующего.

Через минуту работа остановилась. Он дошёл до бытовки — дощатого сарая с покосившейся трубой, из которой шёл дым. Постучал. Дверь открылась, и на пороге появился человек — невысокий, плотный, с красным обветренным лицом и глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. На нём был ватник, заляпанный раствором, и валенки, подшитые кожей.

— Прораб? — спросил Сталин.

Человек смотрел на него несколько секунд. Потом лицо его изменилось — не испуг, скорее что-то похожее на изумление, как будто он увидел говорящую собаку или снег в июле. Хотя последние всё же не из разряда фантастики.

— Прораб, — подтвердил он. — Нефёдов Пётр Степанович. А вы…

— Покажите мне стройку.

Они шли вдоль здания, и Нефёдов рассказывал. Он говорил сначала сбивчиво, путаясь в словах, поглядывая на гостя так, будто ожидал, что тот вот-вот исчезнет или превратится в кого-то другого. Потом, постепенно, успокоился или смирился и заговорил нормально.

Дом — восемьдесят квартир, пять этажей, два подъезда. Начали в сентябре, должны сдать к маю. По плану должны. В реальности вопрос.

— Почему вопрос?

Нефёдов помолчал, подбирая слова.

— Кирпича не хватает. По плану нам положено двести тысяч штук, получили сто шестьдесят. Остальное обещают, но когда неизвестно. Завод в Мытищах встал на ремонт, теперь везут из Калуги, а это три дня вместо одного.

Они обошли угол здания. Здесь работа шла, несколько человек возились с опалубкой для фундамента пристройки. Лица серые, сосредоточенные. Один поднял голову, увидел Сталина, выронил доску.

— Работайте, — сказал Сталин. — Не отвлекайтесь.

Человек подобрал доску, но работать не начал — стоял и смотрел. Остальные тоже.

Нефёдов повёл дальше.

— Цемент есть?

— Цемент есть. С цементом нормально, спасибо. И с лесом нормально. Стекла пока нет, но оно нам к весне нужно, когда рамы будем ставить.

— А люди?

— Людей хватает. Сто двадцать человек в бригаде. Текучка есть, но терпимо. — Он помолчал. — Болеют много. Январь. Грипп, простуды. Двадцать человек на больничном сейчас.

— Чем лечатся?

Нефёдов посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Чем лечатся… Кто как. У нас фельдшер есть, приходит два раза в неделю. Серьёзные случаи — в больницу, это в Филях, четыре километра. Но обычно не серьёзные. Отлежатся дома, чаю с малиной попьют и обратно.

Они вошли внутрь здания. Здесь было холоднее, чем снаружи, ветер гулял по пустым проёмам, где должны были быть окна. Стены голые, серые, кое-где испачканные раствором. Под ногами хрустел мусор, осколки кирпича, щепки, обрывки газет.

— Это будет первый подъезд, — сказал Нефёдов. — Здесь двухкомнатные, на семью с детьми. Кухня, комната, ещё комната поменьше. Удобства во дворе, но горячая вода будет, котельную строим отдельно, вон там.

Он показал в окно. Там, за площадкой, возвышался ещё один каркас, приземистый, с широкой трубой.

— К маю запустим, если трубы привезут вовремя.

— Если, — повторил Сталин.

Нефёдов пожал плечами.

— Всегда если. Я двадцать лет строю, товарищ Сталин. Ни разу не было такого, чтобы всё пришло вовремя и всё было как в плане. Но как-то строим.

Они поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, которая скрипела и шаталась под ногами. Перил не было только верёвка, натянутая между столбами.

— Осторожно, — сказал Нефёдов. — Ступеньки скользкие.

Сталин поднимался медленно, держась за верёвку. Он не знал, зачем приехал сюда. Не было конкретной цели, конкретного вопроса, который он хотел задать. Просто с утра, разбирая бумаги в кабинете, почувствовал что-то похожее на удушье — не физическое, но ощутимое. Стены давили. Цифры, сводки, доклады — всё это было важно, необходимо, но оно не давало дышать. Хотелось увидеть что-то настоящее. Не отчёт о строительстве жилья, а само строительство. Не цифры, а людей.

И вот он здесь. Смотрит на серые стены, на пустые оконные проёмы, на мужика в ватнике, который строит дом, где будут жить семьи с детьми. Обычный дом. Обычные люди. Обычная жизнь, которая идёт своим чередом, несмотря ни на что.

Через полгода начнётся война. Он это знал. Не верил, не предполагал, а знал, как знают дату собственного дня рождения. Немцы ударят летом, скорее всего в июне. Танковые клинья, самолёты, миллионы солдат. Линия фронта покатится на восток, и вместе с ней — горе, смерть, разрушение.

Доживёт ли этот дом до зимы сорок первого? Успеют ли люди въехать, обжиться, повесить занавески на окна, поставить герань на подоконник? Или через полгода здесь будут руины, воронки от бомб, обгорелые стены? Хочется надеяться, что он сделал всё чтобы не допустить подобного.

— Товарищ Сталин?

Он очнулся. Нефёдов стоял рядом, смотрел с беспокойством.

— Задумался, — сказал Сталин. — Показывайте дальше.

На третьем этаже работала бригада, человек десять, все в ватниках и валенках, с красными от холода лицами. Они укладывали внутренние перегородки, отделяя будущие комнаты друг от друга. Кирпич, раствор, мастерок, снова кирпич. Ритмичная, монотонная работа, от которой к концу дня болит спина и немеют пальцы.

При появлении Сталина все замерли. Один, помоложе, лет двадцати пяти, выронил мастерок — тот звякнул о кирпичи и покатился к ногам Сталина. Парень побледнел.

Сталин наклонился, поднял мастерок, протянул ему.

— Держи крепче.

Парень взял инструмент, не говоря ни слова. Рука у него дрожала.

— Как зовут? — спросил Сталин.

— К-кольцов. Андрей. Андрей Кольцов.

— Давно на стройке?

— С… с октября. Четвёртый месяц.

— Нравится работа?

Кольцов моргнул. Вопрос, видимо, показался ему странным — или опасным. Он покосился на Нефёдова, как бы спрашивая разрешения ответить.

— Отвечай, — сказал Нефёдов. — Товарищ Сталин спрашивает.

— Нравится, — сказал Кольцов. — Да. Нравится. Строить — это… это хорошо. Видишь результат. Вот стена, ты её сам сложил, своими руками. Это… это правильно.

Сталин кивнул.

— Откуда сам?

— Из Рязани.

— Семья есть?

— Жена. И дочка, маленькая ещё, три года. Они в Рязани остались, я им деньги шлю.

— Скучаешь?

Кольцов снова моргнул. Этот вопрос был ещё страннее предыдущего.

— Скучаю, — признался он. — Но что делать? Надо работать. Вот дом достроим, может, квартиру дадут. Тогда их сюда перевезу.

— Квартиру обещали?

Парень посмотрел на Нефёдова. Тот кашлянул.

— Обещали тем, кто с начала стройки и до конца. Кто не уйдёт, не сбежит. Но это от района зависит, не от нас.

Сталин запомнил. Потом, в машине, запишет. Или просто скажет Власику тот запомнит.

Он посмотрел на остальных рабочих. Они стояли, не двигаясь, как статуи. Кто-то смотрел на него, кто-то — в пол. Один, постарше, с седой щетиной и шрамом через всю щёку, смотрел прямо, без страха и без подобострастия. Просто смотрел.

— Продолжайте работу, — сказал Сталин. — Не буду мешать.

Они не пошевелились. Он понимал не смогут работать, пока он здесь. Руки не будут слушаться, кирпич ляжет криво, раствор прольётся. Так устроен человек. Но сказать надо было хотя бы для проформы.

Пошёл дальше, к лестнице на четвёртый этаж. На четвёртом было пусто. Только ветер, только снег, задувающий в оконные проёмы, только голые стены, уходящие вверх к небу, которое здесь, наверху, казалось ближе и серее. Пятый этаж был ещё не достроен — вместо потолка над головой торчали балки перекрытия, между ними проглядывали облака.

— Здесь пока не работаем, — сказал Нефёдов. — Четвёртый этаж закончим, тогда перейдём на пятый.

Сталин подошёл к окну. Отсюда видна была вся стройка — площадка, бытовки, забор, а за забором — бараки, дорога, поле, лес вдали. Москва лежала где-то на востоке, скрытая дымкой и расстоянием. Здесь её не было. Здесь был другой мир — тихий, медленный, занятый своими делами.

— Сколько лет строите? — спросил он, не оборачиваясь.

— Двадцать три, — ответил Нефёдов. — С восемнадцатого года. Начинал в Питере, после гражданской перебрался в Москву. С тех пор и строю.

— Что строили?

— Всё. Заводы, школы, больницы. Жильё последние десять лет, в основном. Бараки сначала, теперь вот дома.

— Разница большая?

Нефёдов подошёл, встал рядом.

— Большая, — сказал он. — Барак это времянка. Стены тонкие, крыша течёт, зимой холодно, летом жарко. Люди живут, но не живут — существуют. А дом это другое. Дом это надолго. Внуки будут жить в этих квартирах, правнуки. Если, конечно, построим нормально.

— А строите нормально?

Прораб помолчал.

— Стараемся. Кирпич хороший, раствор по рецептуре. Халтурить не даю. Но… — Он запнулся.

— Но?

— Всё на скорость делается. План, сроки, отчётность. Иногда хочется сказать: дайте ещё месяц, сделаем лучше. А нельзя. Месяц — это отставание, отставание — это выговор, выговор — это… ну, вы понимаете.

Сталин понимал. Система, которую он сам строил или которую построили до него, а он унаследовал и не сумел изменить. Выговор, увольнение, арест. Люди боялись не успеть, боялись отстать, боялись показаться нелояльными. И от страха делали быстро, но плохо. Или быстро и хорошо, но надрываясь, сжигая себя.

Он знал это. Знал и не знал, что с этим делать. Можно издать приказ: не торопить, давать время, не наказывать за разумное отставание. Приказ дойдёт до исполнителей, исполнители перепугаются — новый приказ, что-то затевают! — и станут ещё больше торопить, ещё больше бояться.

Система была больше него. Даже сейчас, когда он сидел на самом верху, он не мог её изменить одним движением. Только медленно, по частям.

— Пётр Степанович, — сказал он, — если бы вам дали месяц, что бы вы сделали иначе?

— Крышу бы по-другому делал. Сейчас шифер будем класть, а он хрупкий, бьётся от ветра. Лучше бы черепицу, но черепица — дефицит, её на важные объекты дают, не на жильё. А шифер через пять лет менять придётся.

— Пишите мне, — сказал Сталин. — Напрямую.

Он достал из кармана блокнот, написал несколько слов, вырвал листок, протянул Нефёдову. Тот взял, посмотрел, спрятал в карман ватника.

— Это… это можно?

— Можно. Я разрешаю. Если что-то важное — пишите. Если вам не отвечают или отвечают глупости — пишите. Я прочитаю.

Нефёдов молчал. На лице его отражалась борьба.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Это ваша работа строить. Моя помогать. Иногда у меня не получается, но я стараюсь.

Они спустились вниз. На площадке ничего не изменилось те же люди, те же кучи песка и штабеля досок, тот же скелет здания, торчащий над крышами бараков. Но что-то в воздухе было другое. Рабочие смотрели иначе. Некоторые даже улыбались, осторожно, одними уголками губ.

В машине Власик молчал. Водитель тоже. Они ехали по Можайскому шоссе обратно в Москву, и Сталин смотрел в окно на проплывающие мимо дома, заборы, деревья.

— Власик.

— Да, товарищ Сталин.

— Запиши: Кунцево, стройка, прораб Нефёдов. Двадцать квартир строителям. Проконтролировать.

— Записал.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Устал. День только начинался — впереди совещания, бумаги, люди, которые будут чего-то хотеть и о чём-то просить, — но он уже устал. Не физически, а как-то иначе. Душевно, наверное. Если у него ещё была душа. Он уже не мог сказать точно.