Пробуждение 6. Роковой год

Глава 4 Тишина

Прошла неделя, и Лебедев не появился. Рихтер оставил ему записку через обычный канал — через старика, который торговал папиросами у входа в Сандуновские бани и за пятьдесят рублей передавал что угодно кому угодно, не задавая вопросов. Старик был надёжен; за полтора года работы с ним не случилось ни одной осечки. Записка была простой: время, место, условный знак. Лебедев должен был прийти в четверг, в кофейню на Петровке, сесть у окна с газетой в руках.

Четверг прошёл. Лебедев не пришёл.

Рихтер не удивился — люди иногда пропускали встречи по самым разным причинам, от болезни до семейных обстоятельств. Он назначил вторую встречу через три дня, в другом месте, с другим условным знаком. Ресторан «Арагви» на Тверской, столик в углу, красный шарф на спинке стула.

Воскресенье. «Арагви». Красного шарфа не было. Вот тогда Рихтер начал беспокоиться. Он вернулся в посольство и провёл остаток вечера у себя в кабинете, перебирая варианты. Лебедев мог заболеть серьёзно — грипп, воспаление лёгких, что угодно; московская зима не щадила никого. Мог уехать в командировку — внезапно, без предупреждения, как это часто случалось с советскими служащими. Мог испугаться после их последней встречи и решить залечь на дно. Или его могли взять.

Если Лебедева взяли, это означало одно из двух. Либо его вели давно, ещё до их первой встречи, и тогда Рихтер попал в поле зрения НКВД автоматически. Либо кто-то донёс — официант в ресторане, сосед по столику, случайный прохожий. В Москве доносили все и на всех; это было частью воздуха, которым здесь дышали.

Впрочем, был и третий вариант: совпадение. Лебедева могли арестовать по совершенно другому поводу — за анекдот, за неосторожное слово, за то, что его тёща когда-то знала кого-то, кого теперь объявили врагом народа. Советская система работала хаотично, и в этом хаосе человек мог исчезнуть по причинам, не имевшим никакого отношения к иностранной разведке. Нужно было проверить.

Проверка заняла три дня. У него был ещё один контакт в наркомате — не агент, даже не «перспективный контакт», просто знакомый, с которым они иногда пересекались на приёмах. Человек безобидный, любивший поговорить и не умевший хранить секреты. Рихтер пригласил его на обед под благовидным предлогом, угостил вином, и к десерту разговор естественным образом свернул на общих знакомых.

— Кстати, — сказал Рихтер как бы между прочим, — я давно не видел Алексея Павловича Лебедева. Вы не знаете, что с ним?

Собеседник — его звали Горелов — замялся. Поставил бокал на стол, промокнул губы салфеткой.

— Лебедев? — переспросил он так, будто не сразу вспомнил, о ком речь. — Ах, Лебедев. Да, я слышал.

— Что слышали?

— Его перевели. Куда-то на восток, кажется. В Новосибирск или Омск, точно не помню. — Горелов говорил ровно, но глаза его бегали. — Это было… довольно внезапно.

— Внезапно?

— Ну, вы понимаете. Иногда так бывает. Сегодня человек здесь, завтра — там. Служба есть служба.

Рихтер кивнул, не настаивая. Он понял всё, что нужно было понять.

«Перевели на восток» — это был эвфемизм. В советском языке, который Рихтер за три года изучил довольно хорошо, такие фразы означали одно: человек исчез, и о нём лучше не спрашивать. Может, он действительно в Новосибирске — в лагере под Новосибирском. Может, его уже нет в живых. Может, он сидит в подвале на Лубянке и рассказывает следователям обо всех, с кем встречался за последний год. В том числе о немецком дипломате, который угощал его водкой в ресторане «Прага».

Рихтер вернулся в посольство в скверном расположении духа. Он не боялся, страх был роскошью, которую профессионал не мог себе позволить. Но он понимал, что ситуация изменилась. Если Лебедев заговорил, Рихтер мог оказаться под наблюдением. Каждый его шаг, каждая встреча, каждый телефонный звонок, всё это теперь могло фиксироваться и анализироваться.

С другой стороны, если бы НКВД действительно знало о нём, его бы уже вызвали. Дипломатическая неприкосновенность защищала от ареста, но не от объявления персоной нон грата и высылки из страны. Этого пока не произошло — значит, либо Лебедев молчал, либо не успел сказать достаточно, либо его показания ещё проверяли.

Или — и этот вариант Рихтер тоже не исключал — он переоценивал собственную значимость. Возможно, НКВД было плевать на какого-то второго секретаря немецкого посольства, который иногда обедал с советскими чиновниками. Мало ли кто с кем обедает.

Он сел за стол, достал блокнот. Нужно было думать. Лебедев дал ему одну зацепку: новый калибр, Ковров, проект на самом верху. Это было немного, но это было что-то. Теперь этот источник закрылся, возможно, навсегда. Искать новые подходы стало опаснее: если за ним следят, любой контакт с советскими гражданами может обернуться катастрофой.

Разумным решением было бы отступить. Сосредоточиться на открытых источниках, на официальных контактах, на том, что можно узнать без риска. Написать в Берлин, что проверка запроса о стрелковом оружии не дала результатов, и закрыть тему.

Рихтер смотрел на свои записи и думал, что самое разумное решение — не всегда правильное. На следующий день он отправил телеграмму в Берлин.

Текст был сухим и осторожным, он сообщал о потере контакта, о слухах насчёт нового проекта в области пехотного вооружения, о том, что информация требует подтверждения из других источников. Никаких выводов, никаких предположений. Только факты. Те немногие, что у него были.

Ответ пришёл через два дня.

«Информация принята. Продолжайте работу по основным направлениям. Запрос о стрелковом оружии остаётся в силе. Соблюдайте осторожность.»

Рихтер перечитал телеграмму дважды, пытаясь понять, что за ней стоит. «Запрос остаётся в силе» — значит, Берлин всё ещё интересуется. «Соблюдайте осторожность» — значит, они понимают, что ситуация непростая. Но никаких указаний, никакой помощи, никаких новых источников или контактов. Справляйтесь сами. Впрочем, он и не ожидал другого. Берлин был далеко, и люди там имели собственные заботы. Война с Англией продолжалась, Средиземноморье бурлило, Балканы требовали внимания. Россия оставалась на периферии — союзник по пакту, торговый партнер, непонятная громада на востоке, о которой все знали. Что рано или поздно с ней придётся разбираться, но не сейчас.

Рихтер убрал телеграмму в сейф и вышел из кабинета. Он снова гулял по городу, это стало чем-то вроде ритуала, способом думать, двигаясь. Москва в конце января была серой и холодной, но после недели снегопадов выглянуло солнце, и город казался почти приветливым.

Он шёл по Тверской, мимо витрин магазинов, мимо афиш с объявлениями о концертах и спектаклях. Люди спешили по своим делам, не обращая на него внимания.

Если это правда, то русские работали над чем-то, что могло изменить правила игры. То, что несёт в руках каждый солдат. То, что определяет исход боя на ближней дистанции, в окопе, в лесу, в развалинах города.

Немецкая пехота была вооружена карабинами Маузера — надёжными, точными, проверенными десятилетиями. Плюс пистолеты-пулемёты MP 40 для ближнего боя. Система работала; вермахт доказал это в Польше, во Франции, в Норвегии.

Но если русские создавали что-то новое — что-то, что объединяло достоинства винтовки и автомата, это могло стать проблемой. Не сейчас, не завтра. Но в будущем, если война затянется…

Рихтер остановился у витрины книжного магазина, делая вид, что разглядывает корешки. На самом деле он смотрел на отражение улицы в стекле. Никто не следил. По крайней мере, никого он не заметил.

Он понимал, что строит гипотезы на песке. Одна фраза от одного информатора, который теперь, вероятно, сидит в камере или лежит в безымянной могиле. Этого было слишком мало для выводов. И всё же мысль не отпускала.

К вечеру он вернулся в посольство и обнаружил у себя на столе записку от Хасселя. «Зайдите ко мне, когда будет время. Г. Х.»

Рихтер поморщился. Визиты к Хасселю никогда не предвещали ничего хорошего либо партийные нотации, либо вопросы, на которые не хотелось отвечать. Но игнорировать его было нельзя; это создавало проблемы другого рода. Кабинет Хасселя располагался этажом выше. Рихтер постучал, вошёл. Хассель сидел за столом, перебирая бумаги; при появлении гостя поднял голову, улыбнулся той улыбкой, которую Рихтер про себя называл «улыбкой инквизитора».

— А, Рихтер. Хорошо, что зашли. Садитесь.

Рихтер сел, не снимая пальто.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, пустяки, в общем-то. — Хассель откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Я просматривал отчёты за последние недели. Рутинная работа, вы понимаете. И обратил внимание на вашу последнюю телеграмму.

— Какую именно?

— Ту, где вы сообщаете о потере контакта и упоминаете какой-то «новый проект» в области вооружений. — Хассель смотрел на него внимательно, не мигая. — Можете объяснить подробнее?

Рихтер почувствовал, как внутри что-то напряглось, но голос его остался ровным.

— Объяснить что именно?

— Ну, откуда эта информация. Кто ваш источник. Насколько достоверны сведения.

— Боюсь, это не ваша компетенция.

Улыбка Хасселя стала шире.

— Моя компетенция, герр Рихтер, определяется Берлином, а не вами. И Берлин поручил мне следить за тем, чтобы работа посольства велась в соответствии с интересами рейха.

— Моя работа ведётся именно так.

— Не сомневаюсь. Но мне хотелось бы понять детали. Например, почему вы тратите время на какие-то слухи о стрелковом оружии, вместо того чтобы сосредоточиться на более важных вопросах. Торговые переговоры, политическая ситуация, настроения в советском руководстве. Это приоритеты. А вы занимаетесь… чем?

Рихтер молчал. Он мог бы сказать многое — о том, что Хассель ничего не понимает в разведке, что его «приоритеты» годятся для газетных статей, а не для реальной работы, что мелочи иногда значат больше, чем громкие события. Но спорить с партийным функционером было бессмысленно; это только создавало проблемы.

— Я выполняю запрос из Берлина, — сказал он наконец. — Если у вас есть вопросы, адресуйте их туда.

Хассель помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я так и сделаю. — Он снова улыбнулся, но глаза остались холодными. — Знаете, герр Рихтер, в Берлине сейчас очень внимательно смотрят на работу наших зарубежных представительств. Очень внимательно. Я бы на вашем месте имел это в виду.

— Я имею.

— Прекрасно. Это всё. Можете идти.

Рихтер вышел, стараясь не хлопать дверью.

В своём кабинете он налил себе коньяку — настоящего, французского, из личных запасов и сел у окна. Руки слегка дрожали, то ли от злости, то ли от усталости.

Хассель. Этого ещё не хватало. Партийный надзиратель всегда был помехой, но до сих пор он ограничивался общими нотациями и не лез в конкретную работу. Теперь что-то изменилось. Возможно, Хассель получил новые инструкции из Берлина. Возможно, просто почувствовал запах крови — неудача с Лебедевым, осторожные формулировки в телеграммах, ощущение, что Рихтер работает на грани провала.

А может, просто скучал и искал, к чему придраться. С такими людьми никогда нельзя было знать наверняка.

Рихтер отпил коньяку, закрыл глаза. Он устал. Иногда ему хотелось бросить всё написать рапорт, попросить о переводе, уехать куда-нибудь, где не нужно было постоянно оглядываться через плечо.

Но он знал, что не сделает этого. Не потому что был храбрым или преданным делу, просто другой жизни он не умел. Разведка была его профессией, его призванием, единственным, что он умел делать по-настоящему хорошо. Уйти означало признать поражение. А поражения он не признавал.

На следующее утро он принял решение.

Искать новые источники в Москве стало слишком опасно, после истории с Лебедевым любой контакт мог оказаться ловушкой. Но была другая возможность, о которой он думал уже несколько дней и которую до сих пор отбрасывал как слишком рискованную.

Ковров.

Небольшой город, триста километров от Москвы. Оружейный завод. Если там действительно происходило что-то важное, следы должны были остаться — люди, которые видели, слышали, знали. Люди, которых можно было найти и с которыми можно было поговорить.

Проблема состояла в том, что Рихтер не мог поехать туда сам. Дипломат, покидающий Москву без уважительной причины, немедленно привлекал внимание. А «посмотреть на оружейный завод» — это не та причина, которую можно было указать в заявке на выезд.