Причище-урочище

Глава 8

– За всё тебя, Господи Исусе, благодарю. Вот и ещё один день прошёл, слава тебе.

Варя задумчиво наблюдала, как бабушка молится у икон. Та никогда не заставляла её вставать рядом, не принуждала к молитве. Однако, Варя давно уже выучила их все наизусть. Бабушка читала псалмы по памяти, без книжки. И Варя одними губами повторяла за ней, только рядом вставать отчего-то стеснялась, то ли не ощущала пока потребности в этом. Когда баба Тоня молилась, она становилась совсем другой, какой-то воздушной, нездешней и светлой, и Варя замирала от неописуемого восторга и благости, боясь даже скрипом половой доски потревожить, разрушить это мгновение, и любовалась своей бабушкой. Утром старушка сводила все молитвы к краткому: «Господи, помилуй, благослови нас грешных на день грядущий!». И начинала обычные свои домашние дела. Забот у неё хватало. Варя, конечно, во всём старалась помогать, но так ловко и споро, как у бабушки у неё не выходило. Та будто бы секрет какой-то знала. И ведь, главное, как бы она ни устала, никогда виду не показывала, не жаловалась. А уж вечером бабушка молилась основательно, вдумчиво, с расстановкой.

– Бабушка, – спросила однажды Варя, когда та растирала зимним вечером свои больные ноги, что гудели «к метели» настойкой сирени, – А ты почему всегда такая?

– Какая? – улыбнулась та.

– Ну, вот… тебе же больно сейчас. А ты улыбаешься. Почему?

– А что толку плакать да жаловаться? Эти бестии только того и ждут, когда ты слабину дашь. Вон их сколько всегда рядом с человеком вьётся, рыщут, ищут, где б откусить. А я их вокруг пальца обвожу – я всегда всем довольна и за всё благодарна. Оттого они и уходят от меня голодными, не даю я им напитаться слезами да унынием.

– А кто это – они?

– Знамо кто, лярвы всячески, трясавицы. Они сильного человека боятся. На дух не переносят. А к слабому могут цельной стайкой прилепиться, как вон гнус болотный. Как бы ни было плохо, надо найти в себе силы радоваться, доча. А радость-то всегда можно отыскать, даже в самой неприметной вещице – букашке ли, дождинке, ленточке баской. Вон, к примеру, как красиво вьюга за окном поёт – душевно так, жалостливо, аж душа замирает, слушала бы и слушала.

– Но у тебя же из-за неё ноги и болят, бабусь? – недоумевала Варя.

– Дак ить в том не вьюга виновата, – засмеялась бабушка, – Она своё дело делает – поля да озимые укрывает, деревья лесные укутывает, зверьё в норах согревает под периною… Старается для земельки. А ноги мои больные оттого, что трудилась много, ходила, да в войну сильно заморозила раз, когда в лесу на подводе застряли. Осень была стылая… Слякотная… А в ту ночь заморозки резко ударили. Обувка-то у меня была так себе, вот и обморозила ноги. Распухли они, посинели. Однако ж, сумела я их сохранить, вылечила себя травками да кореньями. Природа она ить нам все лекарства даёт, бери – пользуйся. Только знать надо, что к чему полезное.

Услышав про войну, Варя притихла.

– Чего пригорюнилась, Варюха-горюха? Гляди, налетят хворочи да немочи, прилепятся. А ну-ка, выше нос.

– Бабушка, – Варя замялась, а на глазах её блеснули слёзы, она скользнула взглядом по чёрно-белым фотографиям, что висели в рамке над столом, как самое дорогое сокровище в их избе, – Вот ты говоришь всегда нужно радоваться, во всём искать положительное. А что же вот тут хорошего? Война проклятая у меня и маму и папу забрала, а у тебя и того больше.

Голос Вари дрогнул и слёзки потекли по её щекам, не сдержалась таки, как ни старалась. «Ну вот, теперь и бабушка расстроится, глупая я, и без того у неё ноги болят, ещё я тут воду баламучу», – Варя задержала дыхание, чтобы заглушить рвущиеся из груди всхлипывания. Но бабушка не рассердилась, только глаза её сделались туманными, далёкими. Она погладила внучку по волосам, прижала к себе, укутала ноги шалью.

– А тут радость – что врага мы одолели, милая. Знать, так велико было зло, что пошло на нашу Русь-матушку, что и цена потребовалась за эту победу великая. Несметное число наших воинов полегло в этой битве, а всё ж таки не зря они жизнь отдали. Такой ценой отстояли они наши города и сёла, деревеньки и перелески, избы родные. Родина-то ить у нас одна на всех, а не по кусочку на каждого. Мать она нам родная, дак как же за неё не встать горой? Вот и радуюсь я тому, что таких детей вырастила, за которых мне не стыдно будет, когда помру я, перед Богом встать. Спросит вот Он меня: «Что ж ты, Антонина, молчишь, скажи, как жизнь прожила земную, что доброго сделала?», а я и отвечу, мол, детей, что Ты мне дал, Господи, настоящими людьми воспитала. А иных заслуг и нет у меня. Так что, доча, везде Божий промысел есть, даже в самом горьком горе. Трудно тебе пока это понять. Но придёт время и ты тоже это увидишь. Может быть, жестоко это звучит, и ты пока не сможешь такое сердцем принять, но я так скажу – лучше пусть мои дети погибнут с честью за Отечество, Героями, чем проживут долгую жизнь, как этот оболтус Юрка Васильев.

Бабушка замолчала, потом отмахнулась:

– Ой, грех-то какой баю, дура я старая. Нельзя ни на ком «крест» ставить. Может человек-то и исправится ещё, всяко в жизни бывает. Да и годков ему ещё немного. Есть время одуматься.

– Что-то не верю я, бабушка, что Юрка исправится, – с сомнением хмыкнула Варя.

– Пёс с ним. А нам с тобой есть чем гордиться и ради чего жить. Вон, – бабушка указала кивком головы на портреты, – Как они на нас глядят-то. Так что, нельзя нам унывать, Варюха. Мы и за них и за себя живём. И не знаешь, где они «наши» минуты, а где уже «ихни». Вот эдак-то нюни распустишь, а может это как раз матушкина минутка была. «Вот те раз», – всплеснёт она руками, – «Разве я такая плакса была?».

Варя улыбнулась.

– А расскажи, какая мама была. И про папу расскажи. И про деду с дядей…

И бабушка в который раз принялась сказывать ей о тех, кто зорко следил за ними со стены, завещая быть счастливыми во имя жизни, во имя любви, во имя памяти.

Вот и сейчас Варя в который раз наблюдала за бабушкиной молитвой и размышляла – и как она так умеет, за всё благодарить? Она бы тоже очень хотела научиться такому. Да видно, не так-то легко это даётся. Вдруг в окошко легонько стукнули.

– Кто бы это на ночь глядя? – бабушка отогнула край занавески, – Ба, никак Любаня пришла. Варя, ступай-ко, отвори ворота.

Варя шустро вскочила со стула и помчалась во двор, подгоняемая любопытством. За воротами и правда стояла тётя Люба Баранчикова, что жила в красивом зелёном доме с всегда начищенными до блеска стёклами, восхищавшими Варю. Одно время она даже засомневалась – есть ли вообще там стёкла, или одни рамы? До того они были прозрачными, без единого пятнышка и паутинки.

– Ой, Варюшка, привет. Бабуля дома ли?

– Дома, проходите. Мы уже спать собирались.

– Да… припозднилась я, уж простите.

– Ничего, идёмте в дом. Бабуля уже вас ждёт.

– На-ко, это тебе от меня гостинец, – тётя Люба сунула её в руки корзиночку завязанную полотенцем, из которой умопомрачительно пахло выпечкой так, что Варя, до того клевавшая носом, тут же забыла про сон и у неё потекли слюнки.

– Там ватрушки с творогом, нынче пекла, – пояснила гостья.

– Ох, спасибо, – протянула довольно Варя.

Войдя в избу, тётя Люба первым делом извинилась за столь поздний визит, на что бабушка махнула рукой:

– Коль пришла, значит, нужда была, сказывай, чего стряслось. Ведь не просто так пришла?

– Не просто, – согласилась тётя Люба, присаживаясь на табурет к столу, – Ой, баба Тоня… Как сказать-то не знаю. Да ещё Васильев этот… Караулит всех. Видать, времени много, коли за всеми успевает следить. Вот уж я и дождалась, покуда стемнеет.

– Да не тяни ты, чего оправдываться, говори как есть.

– Дело такое. Хворать я стала. И сама не пойму что болит. Вроде и не болит ничего вовсе, а всё одно – плохо мне. Тоска какая-то разом навалится, усталость, что и сил нет никаких. Утром встаю – будто всю ночь на мне черти воду возили, ещё ничего не сделала, а уж устала. Да и дома ерунда какая-то. На ровном месте то прохудится что-то, то разобьётся, то прольётся, даже вот, как объяснить тебе не знаю, баб Тонь. Серое всё какое-то. Я ведь даже к врачу съездила, в район, проверилась. Всё, говорит, у тебя отлично. Оно, конечно, и, слава Богу. Только что тогда происходит? Волосы у меня клочьями полезли, от косы вон одни куцые кыкыши остались. В зеркало даже глядеться не хочу, кажется мне, будто на меня оттуда старуха какая-то глядит. Уж думала – с ума что ли схожу? Ванька, сынок-то наш, то ногу подвернёт, то с дерева упадёт. Да что ты станешь делать! На работе у моих коровушек надой упал! Васильев премию снял в этом месяце. А ведь я всегда больше всех молока с моими бурёнками колхозу давала! И коровки по-прежнему едят хорошо, и чувствуют себя тоже вроде неплохо, весёленькие, уж я-то вижу. А молока чуть не в два раза меньше стало! И что с чего взялось, ума не приложу. Саня тоже, муж-то мой, нервенный сделался, всё ему не так. Сроду таким не был. Может это того… контузия сказывается? Но как всё остальное объяснить? Вот я думала, думала и решила к тебе идти. Неладно тут что-то. Сердцем чую. А ты в этих делах разбираешься, все знают. Помоги мне, а баба Тоня? Я тебе век благодарна буду.

Баба Тоня слушала, не перебивая, наблюдая, как Варя хлопочет, накрывая на стол, и раскладывая в тарелку свежие ароматные ватрушки, разливает по блюдцам мёд и варенье из ирги. А когда Люба замолчала, ответила:

– Стяг на тебе, девонька.

– Что это такое? – испугалась Любаня.

– Крадут с тебя удачу твою, на себя стягивают. Позавидовал тебе кто-то сильно, Любаша. Подумай сама, кто бы это мог быть.

Та притихла, поглаживая подбородок. Встрепенулась.

– Танька. Точно она. Мы с ней работаем вместе. Она всегда на моих коровок завидовала, у неё-то не получается столько надоить. Вот и злится. А я что? Я ведь не нарочно, я просто бурёнок своих люблю. Вот и они мне добром отвечают.

Но бабушка покачала головой:

– Не она.

– Не она? Хм… Тогда Вера Стожкова. Она всё время меня к своему Петьке ревнует. А на что он мне? Подумаешь, сто лет назад в школе за косички меня дёргал.

– Нет, Любаня. И не Вера это.

– Тогда и не знаю, баба Тоня. Да ты, никак, сама уже ответ видишь? Так?

– Вижу. И даже скажу. Только чтобы чур – войну мне в деревне не начинать. Виду этому человеку не показывай, что узнала про неё. Лишнее это. Простить надо. Только в дом не пускать и душу не открывать больше, покуда человек не переменится. Сестра это твоя родная.

– Анька?! – ахнула Люба и зажала рот ладошкой, – Да ты точно ли знаешь, баб Тонь?

– Я слов на ветер не кидаю, и ежели не уверена – никогда зря не скажу. Я и сейчас бы не сказала, но без этого толку от моего лечения не будет. Стяг и дальше продолжится. Нужно пути отрезать от крадника.

– Да как же так-то, ведь сестра она мне.

– А ты для чего ей всё подряд рассказываешь, всем хвалишься?

– Да я не хвалюсь, я ж от радости поделиться…

– Радостью надо знать с кем можно, а с кем нельзя делиться. Иным-то наша радость хуже пареной редьки. Жжёт да душит. Вот и Анна так тебе позавидовала, что не побоялась к какой-то знающей чёрной ведьме сходить. Да твою удачу себе перетянуть. Оттого всё у тебя и идёт прахом.

– Что ж делать? – Люба совсем растерялась.

– Вот что. Ты ко мне завтра в то же время приходи. Всё сделаем, как надо. А пока рот на замок и молчок. Никому ничего не сказывай. И Анне виду не подавай, это самое главное.

– Хорошо, баба Тоня, – заверила Люба.

– Давай чай пить, а завтра жду тебя. На луг пойдём.