Причище-урочище

Глава 7

Звёздная ночь раскинула сиреневый свой палантин с синими полосами и серебряными огоньками над Прокопьевкой. Тихо перелаивались между собой собаки по дворам. Лениво позёвывали в избах кошки, вылизывая и приглаживая шёрстку, готовились ко сну. Запирали двери на ночь хозяева, гася свет, и сонно следуя до постели, чтобы завтра начать новый день. Деревня трудолюбивых и честных уважает. Лентяям здесь почёта нет. Белым наливом выкатилась на небо луна, зацепилась за высокие сосны, повисла на горизонте, меняя свой цвет с бледного на густо-оранжевый, что спелая тыква по осени. Григорий Степаныч отмокал в баньке, сидя на полке и, блаженно смежив веки, наслаждался ароматом разогретого дерева. Буквально нынешней весной обновил он венец, заменив нижние брёвна на новые, и сейчас, когда баню топили, смолка проступала янтарными каплями на их поверхности, источая свежий дух. Рядом со Степанычем стоял ушат с запаренным берёзовым веничком, благоухая и ожидая своей очереди.

– Клавдия на славу истопила, – председатель обтёр мокрое красное лицо, – Ф-ф-ух-х, хорошо-то как. Ну, можно и парку поддать, да веничком похлестаться.

Он поморщился, привалившись на бок, так, чтобы ссадина на ягодице не касалась горячего полка, уж больно её щипало да саднило.

– Чёртова ведьма, – пробормотал он, неизвестно к кому обращаясь, – Уж я тебе устрою!

Степаныч потянулся за ковшом, зачерпнул кипятка и плеснул на камни. Раздалось громкое шипение, а вслед за ним баню заволокло густым белым паром, так, что тусклая лампа в углу превратилась в размытый желток. Степаныч крякнул довольно, выдохнул и внезапно подскочил, ударившись затылком о низкий потолок. Взгляд его прикован был к небольшому окошечку, выходившему в сад. Только что почудилось ему, будто сквозь стекло, прижавшись к нему и расплющившись, заглянул в баню кто-то чужой. То, что это чужой, Степаныч не сомневался, сын уже ушёл на свои обычные гулянки, а Клавдия, накормив мужа ужином, легла спать. Плодовые деревья стояли от баньки поодаль, а потому это не могли быть ветви. Кто же бродил по их саду в ночи? Некоторое время Степаныч посидел, размышляя и слеповато щурясь в сторону окна. Но сейчас лишь лунный свет проникал сквозь него рассеянными в пару лучами, и председатель, успокоившись, повернулся к ушату, и уже протянул, было, руку за веником, когда увидел, что тот исчез. Веника не было ни в ушате, ни на полке. Степаныч растерянно огляделся, нагнулся, опустив голову промеж коленей, и заглянул под полок – веника не было и там. И не успел он ещё озадачиться сей загадочной пропажей, и распрямиться обратно, как ощутил на своей спине хлёсткий влажный удар.

– Ай! – взвизгнул по-поросячьи председатель, больше не от боли, а от неожиданности, и рванул с полка на пол, но это ему не удалось.

Чьи-то холодные, что у покойника, руки прижали его к полку с такой силой, что спёрло дыхание в зобу. Председатель захрипел, пытаясь вывернуться, однако ни один из его приёмов, усвоенных на войне, не возымел на противника никакой силы и тот продолжал удерживать с прежним давлением грузное, дебелое и рыхлое тело Степаныча. Что-то склизкое, ледяное скользнуло рыбиной по его боку и он, скосив глаза увидел женское бедро – сочное и крепкое, однако же, странного, зеленовато-пятнистого, что у сома цвета. Второе бедро опустилось с другой стороны и ноги эти сжали Степаныча мёртвой хваткой. Вспомнив пережитое свежее происшествие и страшную морду «Надюхи», Степаныч взвыл фальцетом так, что мартовские коты, услышь они сейчас его, обзавидовались бы сему гласу, и единогласно признали бы Степаныча своим вождём и хозяином округи:

– Пусти-и-и, убью-у-у!

Мелодичный хохот, прозвучавший в ответ, заставил Степаныча похолодеть, он узнал его. В животе нестерпимо скрутило, в глазах потемнело, кишки запросились наружу вместе с содержимым.

– Пусти, гадина! Ты кто такая? Чего преследуешь меня? – просипел он, скосив глаза не хуже улитки, у коей они расположены на отростках и оттого вольны глядеть, куда им вздумается.

– Отдавай, что взял, Васильев! – пропел сладкий голосок над самым ухом председателя, и лицо обдало рыбным духом. Так пахнут старые рыболовные сети, развешенные на просушку под ветром. Васильев задрожал, пошёл мелкими бисеринками холодного пота, так страшно ему не было даже во время боёв на войне. Там хотя бы знаешь, что на той стороне тоже люди. Да, разные, непохожие на нас, со своим укладом в голове, среди которых есть весьма жестокие личности и лучше погибнуть на поле боя, чем попасть к ним в плен, но… всё же – люди! А то, что встретилось ему нынче у реки, а сейчас скрутило его в бараний рог без малейшего усилия, не было человеком, хотя и весьма походило на него. Но этот запах застоялой воды, это мерзкое скользкое прикосновение налимьего тела – всё говорило о том, что перед ним житель реки или омута. Неужто русалки существуют? Да ну, бред. Он, человек разумный и современный, воспитанный советской властью, не верил и не собирался верить в полоумные бредни выживших из ума стариков да тёмных единиц граждан. Злость закипела в груди.

– Да чтоб тебя! – заорал внезапно председатель, сам испугавшись своей смелости, – Ничего я не брал у тебя, погань фашисткая! Оставь меня в покое! П-шла прочь!

И, собрав все свои силы, он резким движением развернулся, и сбросил с себя гадину. Послышался глухой стук. Девка с рыбьим лицом ударилась о стену, упала на полок.

– А-а-а, так-то, – просипел, ухмыляясь Васильев.

– Какая же я тебе фашистка, Васильев? – пропела девица, – Я тех фашистов в годы войны поболе твоего сгубила, на дно утянула. Хочешь покажу? Сам сосчитаешь, сколько их там лежит.

Но Степаныч уже успел вооружиться первым, что попалось под руку – ковшом с длинной ручкой – и теперь стоял, выставив его вперёд, как пику, и подобно мушкетёру, защищаясь от рыбьей девки. А это точно была она. Уже знакомая морда мелькнула в клубах пара и тут же тварь встала на четвереньки, по-собачьи, и, ощерившись пастью, полной мелких острых зубов, зашипела. Васильев струхнул, однако виду не подал. Потрясая ковшом, он сделал выпад вперёд. Но не попал. Девка ловко увернулась в сторону и змеёй, словно она была без костей, скользнула с полка на пол. Председатель не успел опомниться, как ощутил в районе лодыжки острую жгучую боль.

– Ах, ты ж, падла… кусаться вздумала?! Н-на, получай, – и он с размаху опустил ковш, как ему показалось – на голову твари. Однако, та вновь увернулась, извиваясь гибкой лентой, проползла молниеносно на лавку, находившуюся за спиной председателя и захихикала. Удар ковша пришёлся на его коленную чашечку. Он взвыл и, схватившись за колено, запрыгал на одной ноге, повалился на пол. За спиной раздалось жалостливое цоканье.

– Что ж ты так, Васильев? Не бережёшь себя вовсе. Аккуратнее надо, ай-яй-яй, видишь, ногу вот повредил. Помочь? – девица протянула к нему ладонь, между растопыренными пальцами мехами разошлись перепонки.

– Убери руки! – завопил Степаныч так, что латунные тазы, висящие на гвоздиках, гулко зазвенели.

Хромая и защищаясь ковшом, он попятился к двери, толкнув её пятой точкой, распахнул настежь, попутно снова взвыв от боли в содранной ягодице, и выскочил в предбанник. Девица метнулась за ним, в мгновение ока оказавшись рядом. Огромные, в пол лица, белёсые плошки глаз светились в темноте тусклым, белым светом. Жуткий рот растянулся то ли в плотоядной ухмылке, то ли в довольной улыбке.

– Васильев, добром прошу, отдай то, что взял. Иначе покою не дам, сам топиться придёшь, – оскалилась тварь.

– Вот тебе, дьяволица, крест, – Васильев широким жестом перекрестил девку, в надежде на то, что та сгинет тут же, растворится в клубах пара, вырывающихся из раскрытой в парилку двери, сама станет таким же паром, и улетит облаком прочь. В свою реку, болото, омут или где ещё она там обитает? Но девица лишь расхохоталась ему в лицо:

– Ох, Васильев, Васильев, чтобы нежить изгонять крестным знамением, веру надо иметь. А её у тебя не-ту-ти! Ни грамма! Ты ж ни в Бога, ни в чёрта не веришь. Так что, крест твой для меня что русалке – водоросли! А ну, показывай, куда упрятал мою вещицу?!

Она шагнула на него, прижав к стене. Голый, обезоруженный, израненный, председатель заскулил от боли и унижения:

– Нет у меня ничего. Что хоть ты ищешь-то?

– Веночек мой. Я его для дела вечерком плела. На валуне оставила, чтобы он лунным светом пропитался. А утром – глядь, а его уж и нет. Умыкнул кто-то! Знамо дело кто – ты!

– Да вот те крест, не брал я твоего венка! На кой он мне? – горячо зашептал Степаныч.

– Ты крестами-то не клянись, клятва эта в твоих устах силы не имеет. Ты сам погань, Васильев. Хуже нас. Мы хотя бы не притворяемся, кто есть. А ты двуличный мерзавец в человеческой шкуре. Отдавай венок или сейчас же защекочу до смерти. Чую я, что он у тебя. А найти не могу.

И она сунула ему под рёбра длинные тонкие пальцы, зашерудила ими. Острая боль пронзила грудную клетку насквозь. Вопль прорезал деревенскую тишь. Во дворах забрехали собаки. Вслед за ними, испугавшись, заблеяли овцы, замычали в хлевах коровы, закукарекали раньше времени петухи, встревожились лошади в стойлах.

– Т-ты… ты, – еле выдохнул Васильев, – С петухами того… сгинуть должна. Мне бабка рассказывала.

– Правильно тебе бабка баяла, да только петухи-то не в срок заголосили. А потому они мне не указ, Васильев. Отдавай венок!

– Нет у меня его! Нет! – зарыдал председатель и, невиданным движением, вынырнув из-под руки девицы, рванулся, и, сверкая пятками, поскакал по тропке к дому.

Русалка бежала следом, дыша ему в затылок. Но адреналин гнал Степаныча так, что он забыл и про разбитое колено, и про горящие жаром рёбра, и бежал так, что зайцы в лесу, увидев его в эти минуты, зашлись бы аплодисментами. Бледный голый зад председателя белел в лунном свете, перекатываясь слева-направо, справа-налево. А вопль, рвущийся из его груди, был куда воинственнее клича индейцев, про которых он читал в детстве в книгах.

Взбежав на крыльцо, Васильев влетел в дверь, захлопнул её и судорожно принялся запирать все засовы, а затем ещё и придвинул к выходу старый комод, что стоял тут же, в сенцах, и в котором Клавдия хранила банки. Банки загремели, послышался звон осколков. Из избы выскочила перепуганная жена в сорочке и бигуди. А по деревне стоял такой ор, что проснулись все её жители. Вопли председателя, мычание коров, лай собак, кудахтанье, блеяние и ржание слились в адскую какофонию, переполошив всё кругом.

– Что случилось? – только и выдавила супруга.

– Напали! – тяжело дыша выдохнул Васильев, – Напали на меня.

– Кто?!

– Не знаю. Не видел. Сзади налетели, когда я в бане был. Чуть не убили.

– Надо к Федотову бежать!

– Нет! Не выходи! – заорал председатель, оттаскивая жену от двери, – Завтра сам к нему пойду. Пусть милиция разбирается, что за беспорядки в нашем колхозе развелись.

Он присел на пол, приложил руки к груди. В глазах плясали цветные зайчики, а сердце рвалось уйти и начать новую жизнь, вне его тела.

– Гришенька, не помирай, – засуетилась вокруг него жена, – Да что ж такое-то… Что делать-то… Я сейчас-сейчас…

Она убежала домой за каплями и стаканом воды, а Васильев, прижавшись к комоду, слушал, как с той стороны двери доносится жуткое поскрёбывание и вкрадчивый, едкий шёпот:

– Я до тебя ещё доберусь, председатель. Ты от меня не уйдёшь.

Васильев обнял себя за колени и тихонько завыл.