Причище-урочище

Глава 6

Когда тусклый свет луны озарил деревню, из дома Антонины шмыгнула невысокая юркая тень и просочилась сквозь калитку в огород. На противоположном конце его у бабы Тони имелся ещё один выход, чтобы спускаться к реке за водой для полива. Через него-то и вышла она, и направилась к дому председателя. Весь добрый люд давно спал, лишь где-то у клуба распевала песни неугомонная молодёжь, которой достаточно и пару часов прикорнуть перед рассветом, чтобы с утра продолжить работу. Среди громких голосов Антонина узнала голос Юрки, сына Степаныча. Баба Тоня довольно кивнула, и засеменила к цели. Вот и председателева изба. Добротный пятистенок встретил её неласково, высоким забором, какого в деревне ни у кого больше не было. Обособленно и закрыто стоял дом Васильевых, словно бы подчёркивая свою значимость и говоря – вы мне не ровня. Во дворе злобно залаял пёс, загремел длинной цепью.

– Ничего, ничего, Юрка-то, небось, ворота не запер, шалопай, – пробормотала Антонина, – Через тын лезть не придётся.

Она толкнула створку и та легко поддалась, а баба Тоня шагнула во двор, сжимая под мышкой что-то круглое. Пёс кинулся, было, навстречу, но она сложив три пальца в фигуру, навела их на собаку и та вмиг смолкла, прижалась брюхом к земле, заластилась.

– Так-то лучше, чего ты, Шарик, серчаешь, это ж я, баба Тоня, я тебе вот, принесла кой-чего, – она пошарила в кармане и выудила оттуда кусок хлеба с тонким пластом домашней колбасы на нём.

Пёс заурчал от нетерпения.

– На вот, ешь, а мне дай своё дело сделать, – сказала непрошеная гостья и, сунув бутерброд ему под морду, оглянулась на тёмные окна, и шустрым шагом поскакала к сараю, покуда пёс занялся угощением.

Спустя несколько минут Антонина уже вновь показалась на дворе. Проходя мимо пса, с наслаждением жующего свою добычу, она наклонилась, потрепала того за ухом:

– Вот спасибо тебе, Шарик. Хороший ты пёс, только хозявы у тебя дурные, ну да что ж поделать. Мы их малость уму-разуму поучим.

И баба Тоня теми же воротами вышла прочь и, никем не замеченная, поспешила в обратный путь.

Утро занялось над деревней сладкоголосыми трелями птиц и чистым предрассветным небом. Григорий Степаныч проснулся в добром расположении духа. Сегодня ему предстояла поездка в район, на совещание. А там, как правило, и столы всегда накроют в столовой и угостят хорошо. Вкусно поесть Васильев любил, вон и живот уже отрастил, отъелся на мирных харчах. Да и ездил он теперь повсюду на автомобиле, вон он родимый, конь его железный, у двора стоит, ГАЗ 63 модели – везде пройдёт, зверь, а не машина. Васильев распрощался с супругой, предварительно проглотив сытный завтрак. Щёлкнул по уху храпящего в своей комнате Юрку, и, крикнув, чтобы тот имел совесть и хотя бы иногда показывался в конторе, где он работает, создавал видимость, не всё же отцу за него впрягаться, вышел на крыльцо, потянулся, поправил лацканы пиджака, закурил папироску и направился к машине.

День пролетел скоро, и вот уже Григорий Степаныч, решивший все дела в городе, уставший, но довольный собою, отчитавшись о готовности к предстоящей уборочной страде и получив необходимые указания от начальства, возвращался в родной колхоз. ГАЗ-ик ехал споро, подпрыгивая на ухабах, и Степаныч напевал песню под шум мотора, предвкушая вечернюю баньку. Уж Клавдия всегда к его приезду постарается, и баньку протопит и рюмочку приготовит к ужину. Внезапно Васильев прищурился, перестал мурлыкать себе под нос и сбавил ход, а лицо его озарила плотоядная улыбка. Среди густой листвы кустарников, скрывавших берег реки от дороги, ему почудилась знакомая фигура и он притормозил.

– Точно, она, – Степаныч совсем расцвёл, узнав женский силуэт в белом платьице, фортуна сегодня была к нему благосклонна. Уже сколько времени пытается он склонить к связи Надюху, сочную да молодую девицу из их Прокопьевки. Да та всё отбивается и нос воротит.

– Тоже мне, – хмыкнул председатель, – Уже под тридцать, того гляди в старых девах останется, а всё одно – выкобенивается. Уж согласилась бы, ведь он не просто так. Он бы её за ласки щедро отблагодарил, подарочки дарил, помог бы на место получше устроиться, чтобы не шагать в соседнее село в любую непогоду в пять утра. Уж больно тянуло его к её упругим формам. Ничего он с собою не мог поделать.

За кустами хохотнули, Степаныч нахмурился – чего это, Надька не одна что ли тут, с подружками? Да и место для купания что-то странное они выбрали, тут течение сильное, а чуть поодаль запруда старая, где валун стоит, который местные стороной обходят, веря в бабкины сказки.

– У, дремучие, – поджал губы председатель и, вынув из кармана платок, обтёр пот с лица и начавшейся уже образовываться проплешины.

Оглядевшись, и убедившись, что дорога пуста, он шагнул на обочину. Да и кому тут быть в эту пору? Уже смеркается, деревенские по домам сидят, кто-то последние дела доделывает, да спать готовится. Вон, уже бледная луна повисла над ветлами. Васильев прокрался к кустам, воровато выглянул и обомлел. Прямо перед ним стояла девушка, лицом она обращена была к реке. Светлые длинные волосы спадали на спину, прикрывая то место, в которое вперились жадные председателевы глаза, а сердце в его груди застучало, что движок его ГАЗа на ухабах. Девица уже была совершенно нагая. Он скосил взгляд – подружек не видать, кто же хихикал? Да и пёс с ними. Главное, вот… Надюха… Вся, как есть перед ним – в девичьей своей красе. Уж теперь-то никуда не убежит. Как он неожиданно из кустов-то выпрыгнет, так она растеряется, сразу не сообразит, а он за это время успеет припугнуть. А там… От деревни далеко, даже и кричать станет – никто не услышит. От предвкушения близких утех у председателя заныло в животе и помутилось в глазах. Да так, что на миг ему почудилось, что Надюха обернулась к нему, и сама (вот бесстыжая) пальцем его игриво поманила.

Степаныч плотоядно облизнул пересохшие от волнения губы и, собравшись для грациозного прыжка, аки лев, выпрыгнул на ту сторону зелёных зарослей. На самом деле, конечно, вывалился он, что мешок с трухой, тряся своим полным животом и сверкая лысиной, да ему то было неведомо. Тут же вскочив на ноги и не мешкая, коварный искуситель ринулся к Надежде. Схватил её за округлые бёдра и повалил в траву, та лишь вскрикнула коротко. Прижавшись всем телом к прекрасной девице, председатель жарко зашептал ей на ухо, прижав к земле:

– Всё, Надюха, добегалась. Теперь моя будешь. Да ты не бойся, я всё, как обещал, сделаю. С работой помогу, и со всем остальным тоже, и…

Он пыхтел, расстёгивая ширинку, которая никак не поддавалась, и одновременно пытаясь удержать Надюху, чтобы та не вырвалась. И потому не сразу понял, что девушка особо и не сопротивляется. Это удивило и обрадовало Васильева.

– Вот и молодец, правильно. Давно бы так. Поняла, наконец, своё счастье.

Плюнув на ширинку, он решил расстегнуть ремень и спустил брюки, дёргая ногами.

– Ну что, Надюха, поцелуемся? – дыхнул он девушке в лицо, всё скрытое длинными спутавшимися волосами.

Освободив одну руку, он отвёл пряди с лица желанной Надежды и тут рассудок чуть не покинул его, потому что…

Это было не лицо Нади, да и вообще это не было лицом человека. Сероватая выпуклая морда, тупоносая, как у налима, пялилась в него круглыми плошками белёсых глаз, в которых напрочь отсутствовали зрачки. Безгубый рот, тонкой щелью растянувшийся от уха до уха в улыбке, обнажал синие дёсна, усеянные двумя рядами мелких, щучьих зубов. Два глубоких отверстия зияли на том месте, где у человека должен быть нос, по щекам, россыпью веснушек блестела пятаками чешуя. Васильев вскрикнул резко и отрывисто, оттолкнул ослабевшими руками лжеНадюху и встав на четвереньки попятился, отползая назад, в спасительные кусты, за которыми стоял его автомобиль. Но спущенные штаны весьма не способствовали сему движению и, путаясь и перекручиваясь промеж ног, норовили сползти ещё ниже, обвиться путами вокруг лодыжек и обезоружить, обездвижить своего хозяина, отдав его во власть существа.

– Т-т-ты кто? – простонал Васильев, глядя на девицу.

Та же, нимало не смутившись, поднялась в полный рост, качнув крутыми бёдрами и, погладив себя по высоким грудям и животу, вдруг оскалилась, зашипела и изо рта её вырвался наружу язык – тонкий и змееподобный, заструился по шее, груди и выстрелил в сторону Васильева, точно так, как ловят лягушки беззаботных комаров на своём болоте. Васильев завопил уже во весь голос.

– Никто тебя не услышит, деревня-то далече, – неожиданно, совершенно приятным, девичьим голоском пропело чудище и направилось к председателю.

– Сгинь! Сгинь! – замахал тот руками и затрясся, предвидя свой близкий конец, – Уйди прочь, погань!

– Вот те раз! «Погань», – обиделась девица, – Сам же приставал. И вообще. Я добро своё потеряла. Вещицу любимую. У тебя она говорят. Нешто не учили тебя мать с отцом, что чужое нехорошо брать?

– Ничего не брал! Ничего не знаю! Чур, чур меня! – голая задница Васильева уткнулась в кусты и острый сук процарапал ягодицу до крови.

Он заорал, вскочил на ноги, и, спотыкаясь да путаясь в штанинах, бросился прочь.

– Сто-о-ой! Стой председатель! Отдай моё! – неслось ему вслед, но Степаныч бежал стрелой и из глаз его летели искры.

Вот и машина! Он влетел в кабину, захлопнул дверцу, и завёл мотор. К счастью тот затарахтел сразу и автомобиль, подняв облако пыли, рванул вперёд. Васильев видел в зеркало, как девица, как есть – голышом – выскочила на дорогу и что-то кричит ему вослед, тряся кулачком. Он летел до самой деревни, и лишь на околице опомнился, что так и едет без штанов. Председатель притормозил, испуганно озираясь, поднял брюки наверх, застегнул и вытер пот с лица. Посмотрел на себя. Из зеркала глянул на него бледный блин с выпученными, как у жабы, глазами.

– Что за чертовщина творится? Неужели Надюха – ведьма, как и Антонина? Или это не она была? Тогда кто же? Или… Да не, не может быть. Сказки это всё. А может того, самого?… Переел я нынче за обедом, вот и померещилось сдуру? Да на жаре… Эва, какая духота стоит. Точно, солнечный удар это.

Председатель выдохнул, посидел ещё немного в кабине, и, выскочив из машины, опрометью кинулся к родным воротам, в спасительные объятия дома.