Позволь чуду случиться (СИ)

Часть 2. Глава 8

Я проверила отражения путников во всех трёх зеркалах. Это вам не камеры наблюдения, конечно, но силуэты видны и можно разобрать кто ждёт с той стороны Врат — пешие или конные, карета или повозка.

За Правыми Воротами, которым сейчас открываться, был один конный путник — сердце радостно дрогнуло. Я бы узнала этот силуэт из сотен. Клайвер! Бру Орбэ.

Так, не отвлекаться! Приказать сердцу не прыгать радостно, а кишечкам не танцевать зумбу — надо работать — что там ещё? Несколько повозок.

Глаза всё время соскальзывали на расплывчатого всадника в зеркале, но я боролась и давила радостную улыбку — сначала работа. Теперь что там у нас за Центральными Вратами? Несколько карет, за ними — повозки, всадников нет. Хорошо. Теперь дать предупредительный сигнал.

Левый поток путников остановился. Я привычно терпеливо отсчитывала за метрономом секунды до открытия Врат. Здесь и сами секунды назывались по-другому, и их длительность не такая, как у нас, но кто мне запретит называть их так, как я хочу?

Кусимир, свернувшийся клубком на верхней панели пульта управления, зевнул. Едва челюсти не вывихнул и так клацнул зубами, на зависть просто. И спит дальше. Охрана моя! «Куся! — хотелось мне закричать. — Сегодня я снова увижу Клайвера!» И потискать, и потрепать лысую скотину по загривку хотелось, чотбы разделил со мной радость. Но — работа! И я промолчала, и с места не сдвинулась. Вот только улыбку не сдержала — радостно же, настроение зд{о}ровское!

Пять, четыре…

Клайвер Орбэ был единственным верховым путником с той стороны Центральных Врат. Почти каждое утро он проходил именно здесь, торопясь на службу. Он такой красивый!.. Как киноактёр. Разве может мужчина быть таким красивым? Неправильно это.

И… кивнёт ли мне сегодня? Улыбнётся ли?

Я радовалась, поглядывая на зеркало Центральных Врат, а сердце замирало в сладком предвкушении встречи. До последнего движения я знала, что произойдёт: Клайвер выедет из Врат — лоснящийся ухоженный конь будет идти шагом, затем всадник пришпорит его, и мимо меня уже будет мчаться, набирая ход. Если посмотрит на мою будку, обязательно кивнёт, если нет, то мне сегодня повезёт меньше — просто полюбуюсь мелькнувшим гордым профилем.

… три, два…

Я, наивная иномирная девчонка, первое время чуть не взлетала от этих его кивков и едва заметной улыбки — так радовалась, что он меня помнит, что узнал, что успел рассмотреть за прозрачным колпаком привратницкой! Потом-то мне Шеф Усатый, мой непосредственный начальник, рассказал, что бру Орбэ просто очень воспитанный человек и здоровается с каждым служащим Транспортной Управы.

Но пошатнуть моё счастье эти известия уже не могли — я была без ума от бру Орбэ, и особой роли не играло, здоровается ли он со мной потому что узнал, или просто потому, что слишком хорошо воспитан.

…один!

И морда лошади показалась из переливающейся плёнки Врат.

Я улыбнулась шире. Хотелось помахать рукой, приветствуя Клайвера Орбэ. Но как это будет выглядеть? Да и заняты руки — не отрывая взгляда от своего кумира, я принимала плату за проход через Врата от тех, кто ждал своей очереди с этой стороны.

Метроном отсчитал положенные пять секунд и я, не глядя, открыла Центральные.

Вздохнула счастливо, наблюдая, как холёная лошадка бру Орбэ делает несколько шагов, удалясь от врат, вот он пришпорил её, мимо мелькнуло его лицо с невероятно голубыми глаза под чёрными бровями, с чёткими крупными губами…

Я, задыхаясь от восторга, с улыбкой глянула в зеркало Центральных Врат — сейчас оттуда пойдёт карета, потом пара повозок…

Двое всадников из самого конца очереди метнулись к Вратам, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, двигаясь навстречу потоку путников сразу из двух Врат. Дорога не настолько широкая, чтобы разминуться с Клайвером и поджимающими его повозками! О боже…

Нет!

Я вскочила, на рефлексах саданула кулаком по контроль-камню, перекрывая все Врата и одновременно поднимая тревогу в конторе, и бросилась из будки.

Земля под ногами дрожала — мимо пронеслись лошади, мелькнули сапоги в стременах, развевающиеся лошадиный хвосты. Ни лиц, ни одежды не рассмотрела, лишь взметнувшиеся почти одновременно два клинка, зажимая в тиски встречного всадника — бру Орбэ.

— Клайвер! — заорала я на бегу.

В ровном ходе сближающихся всадников произошла какая-то заминка, но… нарушители порядка на полном скаку со свистом опустили свои клинки, и промчались в тухнущую арку Врат. Самоубийцы!

Я бежала и понимала — не успеваю: ухоженная лошадь с лоснящейся чёрной шкурой оседала на дорогу, а с неё безвольно сползало окровавленное тело Клавера.

А из центральных Врат уже выскочила карета, возница которой погонял лошадь, стоя на козлах и надсадно крича. Испугался затухающей серости портала.

Успеть бы!

Раненая лошадь хрипела, а я, раскинув в стороны форменную мантию, чтобы не мешала, бежала к ней со всех ног: колесо разогнавшейся кареты неминуемо докончит дело, если двое смертников, что сейчас растворялись в гаснущих центральных Вратах, его сделали плохо.

Задыхаясь, упала на колени рядом с магом — карета громыхала почти за спиной — ухватилась покрепче за мантию бру и рванула его, перекатывая его бесчувственное тело через себя на обочину. Тяжёлая карета, подпрыгнув и угрожающе хрустнув колёсными осями, пролетела, сотрясая дорогу и обдавая веером грязных брызг. Я накрыла собой бесчувственного Клайвера, чтобы не он не захлебнулся грязной водой.

Через пару мгновений, хотя грохот колёс, вопли возницы и хрип красивого коня всё ещё звучали у меня в ушах, я приподнялась и посмотрела в такое знакомое лицо. Он лежал безвольной тряпичной куклой, волосы промокли в жидкой весенней грязи, голова чуть в бок, глаза закрыты.

Я судорожно сглотнула — жив или ранен?

Слёзы сами покатились из глаз. Моя мечта, мой бру Орбэ! Клайвер! Не так я мечтала с ним встретиться, не так…

Хлюпнула носом, мокрым рукавом резко стёрла слёзы. Наклонилась. Прищурилась. За собственным учащённым дыханием не понять, дышит он или нет. Но вот веки едва заметно дёрнулись, и я от облегчения прикусила губу.

Отбросив неуместное сейчас «а вблизи он совсем не такой!», стала быстро осматривать на предмет травм и повреждений. На скуле ссадина, это от ушиба о брусчатку. Голова… За правым, слегка вытянутым и заострённым кверху ухом, шишка. Липкая и скользкая. Отвела руку в сторону — так и есть, кровь. Значит, не просто шишка, есть рассечения. Насколько сильно — непонятно. Сотрясение мозга?

Клайв не шевелился, дыхания не было. Бледность? На фоне грязи — да. Но в остальном… Рвоты нет. А что там у нас ещё говорит о сотрясении?

Теперь руки. Целы? Прикосновение к правой, и — хрип. А у меня сердце в пятки — ему больно! Перелом? Ноги — лежат ровно, естественно. Есть надежда, что здесь всё целое, без переломов. Распахнула на груди тяжёлую форменную мантию. Камзол под ней тёмный, на правом плече — мокрый. Легонько прикоснулась к пятну. Пальцы окрасились кровью, более того — они в ней утонули.

Опа-чки-очки-тапочки… Всё таки его достали.

Опять рукавом смахнула слёзы, только щеке стало ещё мокро и холодно — грязью что ли мазнула?

Вокруг что-то происходило — чавкающие по грязи шаги, голоса, разговоры, крики какие-то. Слов не разобрать, а крикливые и тревожные интонации мешают, бьют тревогой наотмашь. И усилием воли я отключилась от звуков извне.

Нужно добраться до раны! Спешно задёргала серебряные пуговицы камзола. Выпуклые, крупные, почти целые шарики из серебра с оттиском «Врата-транспорт». У меня на форменной мантии таких не было.

Пальцы скользили по гладкому металлу, дрожали, срывались, и пуговицы не расстёгивались, и я, боясь опять не успеть, рванула полы в стороны, серебряные шарики посыпались в стороны. И точно — на правом плече ритмично вздувалась алым пузырём тонкая рубашка. Цвет и эта ритмичная пульсация обварили меня ледяными иголками — кровотечение артериальное.

Я сглотнула вновь подступившие слёзы, быстрым движением отёрла руки о чистую часть рубашки и приложила их одна на другую у основания шеи.

Крепко прижала и, прошептав: «Держись, милый!», закусила губу, навалилась всем весом, свесив голову. Закушенной губе стало больно.

Мне нужно продержаться. Немного, только до прибытия магов-спасателей. Они быстро явятся, сейчас сигнал тревоги звенит в Управлении так, что мёртвого на ноги поставит. Нет, про мёртвых сейчас не нужно! Пережимать долго я всё равно не смогу — артерия глубоко. Но… Это мой Клайвер. И пусть я придумала его себе, он мой, и я хочу чтобы он жил.

«Я хочу, чтобы он жил!»

Резко, остро эти слова эхом прокатились в памяти. Тело тоже вспомнило — закушенная губа, свесившаяся моя голова — и я дрогнула, едва не отпустив нажим. Нет! Держи, Зоя! Держи! Нельзя упускать!

Тогда всё было по-другому. Тогда был малыш, не взрослый, и работали только пальцы, не ладони. Да, ещё было движение. Четыре пальца крест на крест на младенческой груди, счёт вслух и позади мамин силуэт. Неподвижный, застывший. Сейчас всё не так, и я смогу!

— Мама! Звони в скорую! — кричала я за спину.

Раз, два, три. Вдохнуть, прикрыть нос пальцами и за лобик чуть отклонить голову назад. Теперь выдохнуть воздух в маленький ротик и скосить глаза, чтобы уследить — поднимается ли грудная клетка или раздувается живот.

Момент, когда я поднималась, чтобы снова сложить пальцы на малюсенькой грудине, был единственным, чтобы проорать неподвижной фигуре за спиной:

— Мама! Бери трубку, набирай скорую! Быстрее!

Над верхней губой Николки всё наливалась синюшность, а сам он был нехорошо вялым. Мои пальцы — крестообразно на его груди, нажимать и считать, нажимать и считать, заставляя маленькое сердечко биться.

Шорох за спиной и звук нажатых кнопок — мама очнулась, и значит, я справлюсь, я так хочу, чтобы он жил!

— Клайвер! Держись! Я хочу, чтобы ты жил! — шептала я, чувствуя, как мышцы плеч начинают мелко подрагивать от напряжения.

— Алё… — слабый голос матери срывался, — алё, скорая? У меня тут малыш… Ему плохо… Задыхается…

Я выдохнула ещё порцию воздуха в ротик брата. Маленькие ребра под горячей кожей поднялись — вдох. Звук падения тяжёлого тела испугал и заставил отвлечься. Обернулась. Мама на полу, в руках — трубка телефона.

Я снова складываю пальцы на груди малыша и кричу в отчаянии, почти ни на что не надеясь:

— У нас грудничок! Ему только месяц. Я делаю искусственное дыхание, а мама в обмороке! Приезжайте скорее!

И уже наклоняясь, чтобы выдохнуть новую порцию воздуха в маленький ротик, ору наш адрес.

Слёзы застилали глаза, но я продолжала делать непрямой массаж сердца и искусственное дыхание малышу. Когда услышала сирену у дома, облегчённо взвыла, не прекращая ритмичных движений — успели, кажется, успели!

Вокруг бегают и суетятся, что-то говорят. Кто-то трясёт меня за плечо. Но я не могу отвлекаться, я держу ускользающую жизнь.

Наконец, сигнал домофона.

И я, перепрыгивая через лежащую маму, метнулась к двери, открыла. И снова — к Николке. Из глаз — слёзы облегчения: наконец мне помогут! Приехали врачи, они спасут братика!

Частые шаги в подъезде, и я ору, всё ещё нажимая на маленькую грудину:

— Сюда! Осторожнее, там мама лежит!

Две женщины в бордовом оттеснили меня от кроватки. И я отошла, передавая заботу о малыше в надёжные руки профессионалов, сползла по стене коридора на пол, сидела, плакала и ждала. Ждала, когда скажут что-то вроде «Ну вот, уже лучше» или «Жить будет!».

Одна женщина подошла ко мне.

— Это ты кричала в телефон?

Я кивнула, закусив губу.

— Идём, поможем твоей маме.

Я поднялась и пошла за ней. Женщина стала хлопать маму по щекам.

— А… как же Коленька? — спросила я у крупной бордовой спины. И женщина приподняла голову, обернулась к комнате, где другая бордовая женщина что-то писала на жёсткой планшетке. И снова на меня.

— Ты сделала всё, что могла, девонька.

Я сморщилась.

— Что… В каком смысле?

— Детка, нужно маму твою привести в чувство и заполнить документы, — распрямилась женщина и чуть наклонила голову набок.

— Какие документы?! — прокричала я, чувствуя, как от боли и плача перекашивается лицо и прыгают губы.

Женщина глянула мне за спину, кивнула и снова опустила глаза на слегка застонавшую маму.

— Иди, посиди вон, водички выпей. Есть что-то успокоительное? — это уже другая женщина, что писала. Она подошла и стала подталкивать меня на кухню. Я послушно шагнула к кухонному столу. — Папе позвони, пусть приедет. Есть же папа у вас?

— Да, — отчаяние и понимание душили меня. — А Коля?..

Спросила. Глянула в немолодое лицо. Она отрицательно качнула головой. И вышла.

— Всё, экси, отпускайте, я затворю кровь, — проникла в уши фраза, и мир вмиг наполнился звуками и людьми. И чьи-то руки отняли мои от раны Клайвера, а другие задвигались над ней, будто зашивая огромной иглой.

— Я хочу, чтобы он жил, — проговорила тихо. Подняла голову. Вокруг были спасатели из нашей службы — этот бешеный розовый цвет я узнала бы за сто километров, и я повторила громче: — Вы слышите? Я хочу, что бы Клайвер жил!

— Не волнуйтесь, экси-стю, вы очень помогли, всё будет хорошо! — это тот, что махал невидимой иглой, обернулся и дружелюбно улыбнулся мне.

— Вы знаете, кто это такой? — спросил без улыбки, очень строго, другой маг в ярко-розовой форме.

— Да, это бру Клайвер Орбэ, глава столичной сети Врат, — я кивнула головой. — На него напали двое вооруженных всадников. Я закрыла все Врата, но они ушли в последнее мгновенье.

— В сереющие? — уточнил неулыбчивый и обернулся к глухим и темным сейчас аркам Врат.

— Да, — я почти отдышалась и смотрела на Клайвера Орбэ: ему в самом деле лучше или мне только кажется? О судьбе дураков, рискнувшисх сунуться в сереющие Врата думать не хотелось — какой смысл думать о пепле?

— Вас не ранили? — спросил улыбчивый маг-спасатель, когда Клайвера переложили на какую-то доску и неулыбчивый отправил его малым телепортом в госпиталь. Силён мужик! А впрочем, в спасатели других не берут. На вопрос не ответила, только покачала головой, следя, как моя мечта исчезает в золотом сиянии.

Я хочу, чтобы он жил!

— А всё таки давайте и вас осмотрим, — я покорно кивнула, стала ровно и развела руки в стороны — так сканировать удобнее.

Через несколько дней мама и папа сидели на лавочке возле морга. Сидели отдельно один от другого, хоть и совсем рядом. А я пряталась от их взглядов на соседней скамье.

Напрасно. Меня уже давно и так не замечают. Ни он, ни она. И я знаю почему: это я не спасла. Я не удержала Николку… Слёзы опять катятся по щекам.

— Девонька, это ты? — кто-то опустился рядом.

Сквозь мокрую муть я с трудом разглядела женщину. Незнакомую. Не молодую и не старую. И только пожала плечом. Ну я, наверное.

— За малышом приехали?

Я снова посмотрела ей в лицо. Знает? Откуда? Знакомая? Почему я не помню?

— Не вини себя, девонька. Ты сделала всё, что могла. И даже больше. В четырнадцать лет спасала ребёнка, пока мамаша так вовремя прикорнула в обморок.

Она обернулась к той лавочке, на которой сидели мои родители. И я наконец вспомнила. Это та женщина из скорой, что шлёпала по щекам маму. Просто сейчас на ней не было бордового костюма.

— Не казнись, — она снова посмотрела на меня. — Твоей вины в этом нет. Я тебе как врач говорю.

— Думаете?

Я так мечтала, как буду играть с Николкой в песочнице «Паска, паска, получись, маме, папе покажись!», как буду учить его читать, а потом — водить в школу. За ручку, маленькую теплую ручку.

Теперь Николки нет. И не будет. Глянула на родителей — и семьи у нас тоже, похоже, не будет. Её уже нет.

А всё могло было по-другому. Если бы я смогла. Если бы удержала его, Коленьку, маленького мальчишку с пороком сердца.

Но…

— Да, деточка. Да. Помни об этом — твоей вины нет.

Серые глаза в сеточке морщин, складка между бровей. Что видела она? Порок сердца у младенца, девчонка пытается его спасти, а мамаша — в отключке. Лежит на полу в обнимку с телефонной трубкой, вместо того, чтобы лежать с малышом в больнице.

Вот как…

Она, чуть наморщив нос, покивала, сочувствующе поджала губы. И всё смотрела мне в глаза, смотрела, потом похлопала меня по руке, встала и ушла.

А я осталась.

«Неужели и правда, моей вины нет?» — вертелось в голове долгие годы. Вертелись эти слова врача из скорой как ответ на все мамины укоряющие взгляды, недомолвки и намёки: «Твоей вины в этом нет!»

А это непросто — вот эти укоряющие взгляды, недомолвки и намёки. Очень тяжело. И остаться одной из-за этого, брошенной в чужой незнакомой квартире, хоть и оформленной на меня, тяжело. И я хочу, что бы бру Орбэ жил. Чтобы Клайвер, мой Клайвер, выжил!

Я сделала, что могла. Но… Всё равно! Пусть он выживет!

Даже если сделано всё, что возможно, всё равно не хочу быть виноватой в его смерти. Не хочу быть виноватой в смерти человека, так и не ставшего мне родным и близким, человека, отношения с которым я себе напридумывала.

Как напридумывала когда-то брата. Братика, который умер и которого я не смогла спасти.

Хочу любить и быть любимой, хочу найти себя в этом мире и найти своё счастье, раз уж пути отсюда нет!

— Всё в порядке, экси-стю, — весёлый спасатель смотрел с интересом, а ещё — с вопросом. — Это правда?

— Что? — я оторвалась от своих мыслей, посмотрела вокруг.

— То, что люди говорят.

А вокруг — довольно плотная толпа зевак, и все так смотрят. С чувством. Кто с участием, кто с жалостью, кто с любопытством. Одна женщина, скорее уж баба — какой-то у неё совсем был селянский вид — и вовсе утирала лентой от чепца глаза.

— Не знаю. А что говорят? Может, и правда, — спасатель всё улыбался и складывал свою «тревожную» сумку, а я никак не могла сообразить, о чём он спрашивал.

— Я тогда похлопочу в госпитале, чтобы вас к бру пропускали, — и он легонько сжал мою руку. — Навестите его завтра. Думаю, он обрадуется.

Я приоткрыла рот и часто-часто заморгала, чтобы слёзы не мешали рассмотреть человека, который всё это сейчас мне сказал. Я смогу навестить Клайвера Орбэ?! Подойти к нему близко?

— С… спасибо, — пробормотала с опозданием, уже в спину спасателю. И почувствовала, что глупо улыбаюсь.