Позволь чуду случиться (СИ)

Глава 5

— Идёшь со мной, — Пенгуэн бросил мне под ноги хозяйственную корзину, брезгливо дёрнул носом и отвернулся.

Руки были мокрые — я мыла посуду — словить не смогла. Да и не получилось бы. Даже если бы коротышка бросил не под ноги, а в руки. Просто я очень удивилась. Даже рот приоткрыла. Что?! Идти с ним на рынок?

— А… — выдавила, позабыв все слова. — Гилерм?..

Я беспомощно махнула мокрой рукой в сторону тёмной подсобки, туда, где скрывался выход в лавку. Пенгуэн повернулся ко мне, глянул так, что даже уши дёрнулись. У меня дёрнулись, между прочим.

— Можно. И Ленарди, и Гилерм. Бери, — процедил он, едва шевеля губами, и кивнул на корзину, из которой выглядывала пара корзинок поменьше и мешок для хлеба, — и идём.

На пальцах его сверкнули маленькие молнии. Не знаю, каково это — получить магическим разрядом, но пробовать не хотелось. Я захлопнула рот, вытерла руки и только сглотнула нервно.

Идём? Да он издевается?

Хорошо, благодетели не против. Хотя это и странно, но… как я пойду?

Оглядела себя — неновая, не самая чистая одежда. Хоть и перешитая по фигуре, но явно с чужого плеча. Причём видно же, что с мужского! А женщины тут ходят только в платьях, в длинных юбках — я иногда выглядывала из-за косяка подсобки в торговый зал, да и окна лавки позволяли тайком наблюдать местные моды.

А с другой стороны…

— Ну ладно, — я подобрала корзинки и зашла к себе в каморку.

От волнения дрожали руки, пока я надевала самодельную юбку, сшитую из нескольких пар старых Жажиных штанов. Мне их презентовали, подозреваю, на тряпки, но я распорядилась по-своему. Новых вещей мне купить было негде и не за что, а ходить в джинсах я боялась — жалко было сносить да и кричали они, просто вопили о моём неместном происхождении.

Да и Жажа на них как-то странно реагировал — норовил ущипнуть за филей, лыбился сально и подмигивал. От этого в воздухе витал невнятный, едва уловимый душок зоофилии, а это точно не моё. Ну вот совсем.

Поэтому новая коллекция прет-а-порте «Вторая жизнь старых вещей» от широко известного в узких кругах кутюрье Зои Коваль, то есть меня, позволяла одеться вполне сносно. Ну, по крайней мере, я на это наделась.

Опять сглотнула комок волнения, перекрывший горло. Что там, за калиткой, на улице, которую я толком и не видела? Какие там люди?

И опять в голове зароились мысли о внезапной смене курса. Всё же странно это.

И то, что Гилерм и Ленарди не против, странно, и то, что ни с того, ни с сего нужно идти за продуктами с Пенгуэном.

Если вспомнить, как мы удирали с места приземления, а потом рассказы Гилерма об опасности высовывания носа из дома, его запрет выходить на кухню, когда приходят гости-приятели…

Вообще-то, я с радостью этим запретом пользовалась. Приятели бывали редко, но заседали всегда на проходной кухне и допоздна. Разговаривали, ругались, смеялись, спорили. Подозреваю, что и что-то пили покрепче травяных отваров.

А стена, которая отделал меня от них вроде и была добротной, деревянной, но звуки пропускала так, словно была из бумаги. И я мучилась из-за этого шума, лежала без сна, прислушиваясь к беседам, но выйти к толпе орущих мужиков не могла, ибо «Цайя! Нет!» и строгий взгляд из-под кустистых бровей. Да и самой не сильно хотелось.

Да даже перекинуться парой слов с Айлой Гилерм мне не разрешал! Едва только слышал её голос во дворике, прибегал и пыхтя затаскивал меня в дом.

Айла — наша любопытная соседка. Я прозвала её тётка-разведка: она, казалось, жила под живой изгородью, отделявшей наш двор от её. Потому что стоило мне выйти из дома вылить воду или банально к будке, которая тут звалась туалетом, как соседка уже громко и радостно здоровалась, пытаясь проникнуть любопытным взглядом сквозь густую зелень изгороди.

А теперь? Теперь вдруг все предосторожности побоку, «бери и идём»? Тоже мне, кэш-энд-кэри.

Ну а с другой стороны…

Не век же мне сидеть в этом доме, верно? И если есть такая возможность присмотреться повнимательней к тому, что есть за этими стенами, то почему не воспользоваться случаем?

Я подхватила корзинку и, решительно выдохнув, вышла на заднее крыльцо.

Ну что сказать о прогулке? Говорить было нечего. Потому что хотелось орать. До опадающих зелёных листьев, до осыпающейся побелки, до выбитых криком стёкол.

Но я шла следом за малышом Пенгуэном, молчала и прятала взгляд.

Самое первое, что выбило из меня дух — город полностью был не таким, как я его помнила. Абсолютно. Я помнила грязь, мусорные кучи, вонь и облупленные стены. А теперь всё виделось совершенно иначе.

Лавка дядюшки Гилерма, как оказалось, располагалась в небольшом проулке, в двух шагах от центральной улицы, и довольно близко к рынку. Первая неожиданность.

Хотя тут удивляться нечему, всё логично — лавки и должны располагаться в таких вот проходных и бойких местах. А что я не поняла этого раньше, так потому что не думала. Надобности не было.

И когда мы вышли из нашей улочки, так дома в два-три этажа сразу выстроились по обе стороны ровными рядами, вполне приличные и красивые, со свежей цветной побелкой, аккуратными ставнями и дверьми. Да и сама улица оказалась просторной, с дощатым тротуаром и широкой проезжей частью, вымощенной камнем. При этом довольно оживлённой: пешеходов было немало, и неспешно катившиеся экипажи, запряжённые лошадьми, частенько проезжали.

А вот мусорных куч да и мусора вообще не наблюдалось. Зато было много зелени — в кадках на тротуаре вдоль стен, в горшках и ящиках под окнами, да и в самих окнах. А ещё всё это великолепие местами цвело!

Мне стало горько и обидно — такую красоту от меня скрывали!

Но потом я заметила, что взгляды горожан, споткнувшись о меня, уходили в сторону. А у некоторых, в основном тех, кто катился по брусчатке в транспортных средствах, влекомых лошадьми, и вовсе меня не замечали.

И вот тогда я поняла, что моя самодельная юбка в пол, которой я гордилась у себя в каморке, сейчас, при дневном свете и на виду у других, выглядит жалко. Блуза могла порадовать только тем, что частично была не видна из-под подобия жилета, какие тут заменяли женщинам жакет или лёгкую куртку. Косынка, под которой я хотела спрятать крашеные волосы, казалось, напекла мне голову своей убогостью.

И не то, чтобы все абсолютно горожане выглядели верхом элегантности, но такой, как я, замарашки, здесь больше не было.

Настолько униженной и раздавленной я давно себя не чувствовала. А потому спотыкалась следом за низкой мужской фигуркой, стараясь не смотреть по сторонам.

Хорошо, что страдать долго у меня не получилось — до рынка дошли быстро. Быстро, но неприятно. И я сейчас не о собственном ощущении себя жалкой и никчёмной.

Дополнительных неприятных минут добавил мой спутник. Вернее, предводитель, если судить по тому, что шёл он не оглядываясь, довольно быстро и сильно впереди. Я, как ни бежала, догнать и поравняться с ним не могла несмотря на то, что ноги у меня были куда как длиннее.

На них путался неудачный мой шедевр из Жажиных штанов — юбка, к тому же мешала большая корзина. А Пенгуэн, будто специально, то и дело переходил на другую сторону улицы, чтобы поздороваться то с одним, то с другим знакомым.

А с ним не поздоровалась разве что собака, положившая морду на лапы у самого последнего перед рыночной площадью дома. Да и то просто не смогла в силу своей собачьей природы раскланяться, хлопнуть по плечу, ударить кулаком в кулак, заорать приветствия или бранные слова с самым счастливым видом от встречи с малышом, как делали это его приятели. Зато хвостом повиляла вполне-таки по-свойски. Поздоровалась всё же.

И от человеческой половины знакомых количество оценивающих взглядов, нездорового внимания, какого-то болезненного любопытства и вопросов типа «а кто это?» процентов на триста превосходило норму. Если такая вообще существовала.

И ладно бы только эти вопросы и внимание. Ответы Пенгуэна и реакция на них любопытных — вот что меня размазывало по пыльной дороге куда сильнее собственного ощущения неполноценности.

— Это цайя, — говорил Пенгуэн и презрительно сплёвывал или надменно кривился, едва произносил моё исковерканное имя, да так, будто это и не имя вовсе. Кличка? Прозвище? Или вообще предмет.

Первый раз я просто пропустила мимо ушей. Не то на уме было. Я слишком спешила за Пенгуэном, и, едва догнав, пыталась отдышаться. Да и мало ли что мне могло показаться в малознакомом языке. Но когда эта сцена повторилась несколько раз по пути к рынку, а потом ещё — в ответ на вопросы наиболее любопытных торговцев, у меня внутри всё сжалось. А ещё почему-то на глаза навернулись слёзы.

И я снова смотрела в землю. Чтобы не было заметно мокрого блеска глаз.

— Цайя Ленарди, — каждый раз пояснял Пенгуэн свой первый тезис с тем же выражением брезгливости и недовольства.

И лица вопрошавших становились ещё более удивлёнными, а взгляды ещё более оценивающими и даже как будто материальными — я прямо чувствовала, как они по мне ползали, липли и с отчётливым, хоть и беззвучным ощущением чавка, отлипали. Бррр.

Это был второй момент, выбивший из меня дыхание. Я онемела от неожиданности, и в эти мгновенья на меня навалились тревога и непонимание. Мысли разбежались, всё никак не получалось сообразить, что же это всё значит. Судорожно рылась в своём словарном запасе, пытаясь понять, правильно ли перевела услышанное, не перепутала ли чего?

Одежда, да, была не лучшая. Даже бедная. И более того — нищенская. Но не это явно привлекало внимание знакомцев Пенгуэна. Тогда что? Почему так?

Нахлынувшие шум и суета рынка немного отвлекли. Множество людей, разговоры, крики, гам. Кто-то смеялся, кто-то зазывал к себе, кто-то размахивал товаром, привлекая внимание. А Пенгуэн бежал вперёд, будто на свидание опаздывал.

Я, ясное дело, за ним. И потеряться боялась, и что-то охотничье проснулось в душе. Да и в таком беге легче было делать вид, что одета я нормально, а чужие взгляды я не замечаю.

А предводитель нашего продуктово-заготовительного отряда остановится у какого-нибудь прилавка, перекинется парой слов с продавцом, отсчитает монеток с дырочкой, забросит мне в корзину чего-нибудь и дальше бежит.

Я только и успевала лавировать между покупателями и продавцами в погоне за этой маленькой убегающей всё вперёд и вперёд спиной, даже по сторонам смотреть не получалось.

И к тому моменту, когда поняла, что мы уже идём обратно, не чувствовала под собой ног, а руки онемели и, казалось, удлинились до земли — настолько тяжело было тащить всё купленное.

Пенгуэн остановился неожиданно и вовсе не потому, что очень хотел дать мне отдохнуть или — о ужас! — помочь.

Фу на вас за такие глупые мысли!

Просто впереди стояла толпа и на что-то глазела, а мой мелкорослый спутник пригнулся и ловко ввинтился внутрь. Сразу видно, что не впервой ему такие фокусы откалывать. Я моментально воспользовалась передышкой и уронила свою поклажу прямо на доски тротуара.

Если Пенгуэн не вылезет в ближайшее время из плотной толпы, я сама попробую найти дорогу домой — улица казалась знакомой. Наверное, мы здесь уже проходили, когда шли на рынок. А если вынырнет, тогда уж снова возьмусь за корзинки и мешок.

Разминая затёкшие запястья, прислушалась к тому, что происходило в толпе. Интонации были похожи на вопли уличного зазывалы, а вот слова…

— …Любой может попробовать себя! Совершенно бесплатно! Только раз в год! Открой в себе мага!

Мага? Я даже замерла. Слово это я слышала из уст приютивших меня людей крайне редко. И кроме того случая, когда из сияющей воронки выпала бумага, в жизни с волшебством я почти не сталкивалась. Потому о смысле этого слова долго не могла догадаться, пока однажды разгневанный очередным проигрышем Пенгуэн не метнул в Жажу молнию. В последующей склоке, где я играла скромную и, главное, без единой реплики роль — роль сестры милосердия. Я перевязывала плечо пострадавшего Ленарди чистым лоскутом. Выяснилось, что это за слово такое, что значит и к чему приводит.

А ещё выяснилось, что Жажа у нас, аки ангел — белый и пушистый. И пригрел-то он Пенгуэна, и кормит-поит его, и терпит несносный его характер, и вообще такой весь, просто ах!

Именно в тот день у моего спасителя появилось новое прозвище. Тоже, ясное дело, подпольное, но оч-чень красивое: Ленарди-в-белом.

А как ещё такое совершенство назвать? Всех-то он жалеет, всем-то помогает. И Пенгуэна, как оказалось, спас и меня вот тоже.

Жаль, дядюшка Гилерм не участвовал в этих разборках (он вообще всегда рано уходил спать), и мы не узнали, может и его Ленарди от чего-нибудь спас. Или ещё как облагодетельствовал…

Толпа зашумела, задвигалась.

А потом взвыла, качнулась единым, каким-то слитным движением, и из невидимого её центра под дружный восторженный «Ах!» выплеснулись высоко вверх сначала призрачные, а в полёте ставшие вполне материальными белые листки.

Они планировали вниз, люди ловили их, натыкаясь друг на друга, толкаясь и переругиваясь. Весело у них тут.

Мне даже стало интересно, затопчут Пенгуэна или нет, я и внимательно всматривалась под ноги толпе, которая оживлённо ловила листочки. Забавно! Прямо как букетик невесты на свадьбе.

Я даже поддалась общему настроению, и когда одна из бумажек, весело кувыркаясь в воздухе, планировала мимо, схватила её и ловко сунула за пазуху. Подивившись своей воровской ловкости, которая, вообще-то, никогда не была моей сильной стороной, улыбнулась довольно — хоть как-то компенсировала неприятные моменты сегодняшней прогулки. А почитаю дома.

А дома я быстро разобрала покупки и ушла в свою каморку.

Я запретила себе думать о плохом — о взглядах, о непонятных и неприятных намёках в словах, о позорной своей одежде… Не буду. Совсем. Вот лучше листовку почитаю.

Переодевшись из неудачной обновки, упала на свой ортопедический топчанчик и стала разбирать закорючки местного алфавита.

Это была то ли афишка, то ли анонс. Уж очень знакомо буквы плясали по листочку, меняя ширину и высоту, да ещё и переливались разными цветами. Впрочем, последний эффект тускнел на глазах, превращая радостные и весёлые буквы в просто буквы.

Из написанного выходило, что где-то (я не поняла где) идёт проверка магических сил и набор в…. кажется, в школу. Школу магов.

Моментально вспомнился колледж, наша группа в двадцать человек, из которых девчонок — только я и Полинка Лаврентьева, занятия по обработке отраслевой информации и web-дизайну, выпускная работа. Та самая, которую я так и не защитила.

В носу защипало, и я крепко-крепко зажмурилась. Нет, не буду реветь, не буду!

Это мой второй шанс, шанс прожить всё по-другому, правильно.

И если правильно, то… Я шмыгнула носом и задумалась: как бы я прожила этот момент, если бы мне было радостно? А пожалуй, я бы сходила на эту проверку магических сил. А вдруг я сильный маг? Сильный, только просто не обученный, а?

Я даже подскочила и села на своём топчане.

А ведь и правда. Я попала в другой мир, у Кусимира крылья выросли. Может это произойти, потому что во мне огромный магический потенциал? Конечно! Почему нет?!

Так, так, так… Я закружилась по комнате, почти наступая самой себе на пятки. Что там написано? Где это? Повертела бумажку и так, и эдак. Не пойму. То ли название самой школы, то ли это какой-то другой город. А в географии я не сильна.

Надо спросить. И я решительно пошла в лавку, где, по идее, должен был находиться Гилерм. Надо быть смелой и решительной!

Аккуратно выглянув из-за дверного косяка и не заметив посетителей, я позвала дядюшку. Когда он неспешно вышел в кухню, я едва не сгрызла ноготь на большом пальце от нетерпения — почему-то стало ужасно жаль потерянного времени. А вдруг я бы уже давно могла учиться на мага, а вместо этого сижу тут и протираю пыль тряпочкой?

— Дядюшка Гилерм, {О}фин — это что?

— {Офин} — это столица, — после паузы сказал неспешно, слегка пошевелив своими кустистыми бровями.

— Это далеко? — мне хотелось подёргать его за рукав и попрыгать на месте. От нетерпения. От любопытства и ещё не понять отчего.

— Да что такое, Цайя? — дядюшка смотрел с непониманием.

— Хочу. В Офин.

Опять на меня напало косноязычие. Не знаю языка, а тут ещё забыла.

— Зачем?

Мда, то ли старость, то ли от рождения дядюшка такой, туговато соображающий, то ли и вправду я настолько плохо изъясняюсь. И я развернула листовку и показала ему.

— Вот. Здесь. Любой — пробовать.

Гилерм медленно взял бумажку из моих пальцев, разгладил её на столе, несколько раз прочитал, а потом поднял глаза и задал самый дурацкий, на мой взгляд, вопрос:

— Откуда это у тебя?

— От верблюда, — прошипела я по-русски и объяснила уже на понятном ему языке, — на рынке. Разбрасывали.

И изобразила руками, как разлетались листовки вверх и опадали.

Но мои красивые пассы (ну чего греха таить, я уже тренировалась пред проверкой) произвели какое-то странное действие: Гилерм раздулся и побагровел. Ой, да ладно! Неужели будет ругаться? С чего бы?

И точно!

— Кто разрешал?! — заорал он на всю кухню.

— Вы. И Жа… — я вовремя остановилась. — И Ленарди.

На всякий случай я отступила к выходу из кухни — смотреть на гневного Гилерма особой радости не доставляло. Да и эстетика хромала, причём на обе ноги.

Он же шёл на меня как танк, и в глазах его мелькало что-то животное, бешеное, страшное. Такое, что мне стало жутко. Так, как бывает, наверное, перед смертью. Даже на шаре, болтаясь высоко над морем, я не испытывала такого глубинного, с самого дня человеческой сущности, страха.

— Заткнись! — заорал вдруг кто-то сзади. И я застыла соляным столбом, прижалась спиной к дверному косяку и скосила глаза туда, где должен был появиться ещё один участник нашего разговора.

И он появился.

В кухню влетел Пенгуэн.

И орал он, против ожидания, не на меня, поскольку стал впереди, будто прикрывая собой, что было вдвойне удивительно — защитник из него так себе, да и для кого? Для меня?

А вот следующий вопль малыша был точно адресован мне.

— Вали отсюда, девка! Быстро!

Гилерм с остекленевшим бешеным взглядом сделал ещё один шаг ко мне, а Пенгуэн сделал движение ему навстречу и вбил в его живот кулак с характерным глухим звуком. Я взвизгнула от ужаса и за считаные мгновенья оказалась в своей безопасной норке, за закрытой хлипкой дверью, на ортопедическом топчане, свёрнутая в комочек.

Я не прислушивалась к тому, что происходило за стенкой, туша свой ужас. А слышно всё равно было, хоть я и приложила немало усилий, чтобы обеспечить себе возможность поспать в относительной тишине.

Мне здорово мешали звуки из кухни, с гостями или без. А ещё мучила загадка появления Кусимира в запертой комнате?

Не раз бывало такое, что я в каморке заучивала слова или переделывала под себя Жажины вещи, а Куся деловито просачивался из такой щели, где даже гипотетически не мог поместиться. Например, однажды меня поразило, как пять кило живого веса протекли между стенкой и тумбочкой так, чтобы не повредить своих немалых, между прочим, крыльев? Другой раз я была в шоке от того, как тот же живой вес выскальзывал из-за изголовья лежанки, где даже подушка не забивалась?!

Поэтому однажды, когда все разошлись и на кухне воцарилась тишина, я взялась за перестановку и заодно уж уборку моей конурки.

Вместе с тайнами кусимирского появления я нашла немало интересных вещей. Например, нормальную подушку. Правда, из перьев, а не из синтепуха, и пыльную как коврик у входа в подъезд многоэтажки. Но после свёрнутого овчинного полушубка, служившего мне подушкой, эта находка стала поистине подарком.

Кроме того, я нашла книжку, скорее всего, со сказками. Потому что когда сносно могла понимать прочитанный текст, узнала, что в этом мире существуют твари пострашнее того, что я могла видеть в фильмах ужасов нашей просвещённой эпохи.

Оказывается, здесь водились цветы-хищники, которые дурманящим ароматом подманивали жертв, обездвиживали их и высасывали кровь. А чтобы живую ещё жертву не нашли, корешки такого милого цветочка прикапывали её, обвиваясь вокруг и маскируя. На устрашающей картинке в качестве жертвы был изображён ребёнок, утаскиваемый ужасными корнями под землю.

Прочитала про насекомых, которые откладывали живому существу под кожу яички, личинки из которых поедали его изнутри. После такого чтения я долго вздрагивала, с большим подозрением рассматривая растения у крыльца, и на каждый зуд реагировала нервным вниманием — нет ли там личинок или чего похуже?

Но всё же отнесла эту книжку к разряду псевдонаучных, потому что там такие страсти расписывались, которых ну никак не могло быть в реальности. А на ночь хорорчик почитать иногда можно.

Ну и среди прочего я нашла причину своего глубоко погружения в языковую среду: в стене была изрядная дыра возле самого пола. С моей стороны над ней нависал топчан, а со стороны кухни — прикрывал буфет и, кажется, лавка.

Зато вся таинственность и потусторонность, которая после жуткой книжечки пробирала меня холодным потом, поубавилась: мой Кусимир не превратился в монстра с обретением крыльев (чего я втайне побаивалась), а значит, и не стоит переживать, что однажды ночью он придёт и перегрызёт мне горло, издав леденящий душу смех. То есть вой.

Так вот, эту дыру я забила старым мешком, плотно свернув в крепкий жгут. И наконец обрела тишину и уединение!

Хотя если за стеной орали так, как сейчас, то мешковина, как её плотно ни сворачивай, спасала лишь отчасти. Я уже немного пришла в себя и слышала, что происходит на кухне. А там бушевал скандал.

В целом, претензии сводились к тому, что Пенгуэн доконал и допросится — это орал Жажа, а Пенгуэн орал, что без него Жажа полный ноль и не справится.

Самым тревожным было отнюдь не это.

Эти двое ругались довольно часто, и претензии были не новы — я их не только с лёгкостью понимала, но даже без труда могла повторить. Тревожило то, что орали только двое — Жажа и Пенгуэн. А вот Гилерма слышно не было.

Где он? Что с ним? Жив ли? Не убил ли его малыш?

Я передёрнулась, вспомнив, как согнулся дядюшка от удара, как выкатились его глаза и как судорожно и беззвучно он раскрывал рот, то ли не в силах издать ни звука, то ли вдохнуть.

В этой ситуации даже не знала, сочувствовать обидчику или позлорадствовать. Он сильно меня напугал, да и обидел. Ведь Пенгуэн сказал, что разрешение было и от самого Гилерма, и от Жажи. Чего было так орать?

За стеной продолжал бесноваться Ленарди, опять весь в белом. Песня шла уже по четвёртому кругу — о неблагодарности коротышки, о том, что достал до самых жизненных глубин и о том, что умника надо укоротить, да, жаль, некуда.

И тут неожиданная мысль вскружилась у меня в голове: а когда, интересно, пришёл наш лошаделицый друг — Жажа? То есть, конечно, Ленарди.

Обычно он так рано не появлялся. Может и правда они там орут уже над трупом, а я тут в полуобмороке провела куда больше времени, чем мне казалось?

И я нерешительно потянула за ручку двери.

Выглянула. Под прикрытием криков осмотрела кухню. Ни лежачего, ни сидячего, ни вообще хоть какого-нибудь Гилерма не обнаружила. И вздохнула с облегчением. Значит, жив.

— Что надо? — гавкнул Пенгуэн, углядев таки меня в полутёмном простенке.

— Ничего. Гилерм живой? — продемонстрировала свой интерес я.

Жажа резко развернулся и оскалил то ли в улыбке, то ли в гневе свои лошадиные зубы.

— Почему ушла не спросясь? Почему подбираешь все подряд бумажки?

Я опустила глаза и сжалась. Неуютно мне от крика, от упрёков и чувства собственной вины.

Но… это же второй шанс, а Ленарди, хоть и в белом, но не моя мама. Верно?

И я подняла голову.

— Какая беда? — хотела сказать «проблема», но слова от волнения разбежались. — Вышла. Рынок. Люди. Нет страшно. Могу.

Тут хотелось сказать «имею право», но тоже не нашлось подходящего слова. Эх, так и говорить никогда не научусь, если так редко буду практиковаться.

А тут Пенгуэн подхватил:

— Вот и я говорю — что она зря хлеб наш жрёт? Пусть работает!

— Я работать! — гаркнула на него. — Уборка!

И перевела взгляд на Жажу.

— Опасно нет. Я можно ходить улица. Одежда — менять. Эта — позор.

И я потыкала пальцем в свои перешитые тряпки. Пенгуэн скривился так, будто сжевал лимон целиком.

— Ходи так. У нас денег нет тебя наряжать.

Жажа напряжённо переводил взгляд с него на меня. И после последней фразы поднял бровь и уставился на меня. Вопросительно, надо полагать.

— У вас нет. У меня есть, — и я вытащила серёжку из уха. Маленькая, золотая, с жемчужинкой. Красивая, но мне не жалко. Даже рада буду продать.

Эти серьги да ещё колечко к ним были мамиными обносками. Она так и сказала, когда отдавала: «Мне уже не с руки такое носить. Все их видели, да и простенькие слишком. Тебе такие обноски ещё ничего, ты молодая девчонка, а мне уже что-то побогаче нужно».

Колечко от этого гарнитура, да и все остальные свои украшения и фенечки я сняла и спрятала в потайной кармашек рюкзачка, а серьги вот носила. Причиной тому был взгляд Жажи на мои украшения.

Помню, что, собираясь мыть посуду, сняла кольцо и попыталась засунуть его сначала в задний карман, потом в маленький, над передним боковым — оттуда такая мелочёвка точно не выпадет, даже если сниму брюки и забуду. Я тогда ещё носила джинсы за неимением другой одежды и плотно прилегающие джинсовые карманы привычно сопротивлялись моим действиям.

Именно в этот момент краем глаза засекла странную неподвижную фигуру Жажи, что как раз заканчивал свой завтрак.

Утрамбовывая колечко поглубже, осторожно повернула голову в ту сторону, чтобы рассмотреть изваяние спасителя. Он напряжённо, словно кот на охоте, следил за моими пальцами. И такое лицо у него было… Застывшее, заворожённое, полностью поглощённое созерцанием нехитрой драгоценности.

И он не заметил моего взгляда. Совершенно. Не знаю даже… Он был как наркоман под дозой. Только слюна не текла из уголка рта. Бррр!

Мне даже поплохело.

Но я отвернулась. Отвернулась и сделала вид, что ничего не заметила.

А вот все последовавшие за этим внимания к моим серёжкам и уже не пропускала.

Мгновения застывшего взгляда, каменной неподвижности не заметить было трудно, хотя благодетель смотрел украдкой, когда я, по его мнению, не обращала на него внимания.

Кто знает, что его так напрягало? Непонятно. Но мало ли здесь непонятного?

А побывав на рынке, повидав хоть немного людей, стало очевидно, что мир хоть и другой, а ценности у нас кое в чём сходны. Например, я заметила на торговках бусы, а на богатых горожанах пуговицы и пряжки из серебра, золотые перстни и цепочки, скорее похожие на цепи. Из чего следовало: драгоценные металлы здесь тоже в цене. Значит, и мои серёжки вполне можно продать, а на вырученные деньги купить одежду.

Жажа перевёл взгляд с одинокой серёжки на моей ладони на моё лицо. Взгляд был тяжёлым, волчьим. Буркнул:

— Спрячь. Найдём денег.

Услышав это, Пенгуэн взвился и заверещал, истерично, словно оскорблённая любовница, руками демонстрирует прекрасный баттерфляй. Даже жалко стало, что нет поблизости водоёма.

— Ленарди! Ты с ума сошёл? Бери, пока даёт! Нечего на неё тратить наши деньги! Она их не зарабатывает! Слышишь?!

Жажа что-то зло и угрожающе прошипел. К сожалению, смысла высказывания я не понимала, но обычно после этой непереводимой тирады Пенгуэн затыкался, как бы ни пыхтел и ни злился до этого. Вот и сейчас малыш цыкнул зубом, резко развернулся и ушёл в лавку.

Для себя я определила эту фразу как убийственное ругательство, и на всякий случай запомнила — никогда не знаешь, что пригодится.

— Я куплю тебе одежду, — сказал примирительно Жажа и взгляд его был виноватым и раскаянным.

«Может, я неправа, и он неплохой, в общем-то, человек?» — подумала и кивнула своим мыслям, а получилось будто ему.

Он часто мне напоминал, что спас тогда в лесу. Не совсем так, как мама: «Я тебе самый дорогой пуховик/сапоги/сумку купила, а ты!..». Но все эти напоминания о благодеяниях сильно раздражали, злили даже. Хотя, по существу, Жажа был, конечно, прав — мира здешнего я не знала, ошибиться и выдать себя могла в любой момент, а он вытащил из леса, увёл от погони, спрятал у себя в доме.

Спас.

Наверное.

Потому что сегодняшняя моя прогулка, пусть мне и мало что удалось увидеть из-за рыскающего Пенгуэна, кое-что показала.

Например, что я не так уж сильно выделяюсь из толпы, а если и выделяюсь, то больше как нищая дурочка, чем как чужачка. Что на пришельцев из других миров, и вообще на кого бы то ни было, засад здесь не делают и патрули на улицах не охотятся.

И вообще!

Пенгуэн соврал — ни у кого он не спрашивал, можно мне выходить или нет!

А что мне вдалбливали об угрозах и опасностях… Теперь я призадумалась: правда ли это? И то, что я живу тут в убожестве под лестницей, как Гарри Поттер, — это нормально?

Люди, которых я видела на улице или на рынке, выглядели вполне здоровыми и счастливыми. Может, не очень богатыми — цветных шелков не заметила, это да, но добротные шерстяные и тонкие льняные ткани, украшения, пусть простые, но красивые, обувь опять же, — присутствовали…

Мама всегда с видом знатока говорила, что дорогую женщину легко узнать по обуви. Не знаю, действует ли здесь это правило, но думаю, что разницы особой нет. И если так, то… Я мало рассмотрела, но вот лаптей не запомнила.

Ботинки помнила. Грубые и поизящнее.

Сапоги. Даже на самых скромно одетых селянах у возов, где Пенгуэн торговался за своих любимых гномиков, были сапоги. Сапоги, а не лапти или деревянные башмаки. А это знак!

Люди здесь не купаются в роскоши, но живут неплохо. И только я в перешитых обносках и с половой тряпкой наперевес, и всё боюсь выйти из дома.

И я внимательно посмотрела на Ленарди, который так и стоял с миной умилительной скорби на лице. Вот, сейчас говорит, что найдёт деньги. Что же раньше не мог? В душе сворачивались злость и обида.

А Ленарди всё глядел на меня так трогательно, так проникновенно! Ах, этот взгляд, эти брови, приподнятые домиком, эта слегка скорбная складка у рта. Сейчас расплачусь. То ли я предвзята, то ли Жажа немного переигрывает. Уж очень это похоже на позу. Такую знакомую, такую почти родную, ну просто… просто Ленарди-в-белом!

Я усмехнулась про себя и вспомнила про листовку. Если пробовать свои силы в магии и даже, возможно, поступить на обучение, то…

Тут в душе поднялась такая волна предвкушения и совершенно детского восторга!.. Почему нет?! «Разреши себе! — говорила Лариса не однажды. — Можно!» Да, разрешаю!

А это — столица, знатные люди, по одёжке встречают. Значит, что? Значит, нужно выглядеть прилично. А этот скупердяй, которого ещё Пенгуэн подзуживать станет, купит что-нибудь никудышное, лишь бы подешевле, и опять я буду бедной родственницей.

— Я тоже выбирать! — твёрдо отчеканила и задрала подбородок.

Не сказать, что мой благодетель в белом обрадовался. Даже скорее наоборот — умильность превратилась в печаль. Он пожевал губами (подозреваю, какие-нибудь ругательства), прострелил меня взглядом, сморщил нос и наконец согласился.

— Хорошо.

Ну и ладно. Рад, не рад — какая мне разница?

— Когда? — спросила, желая скорее превратиться в нормального человека.

Длинная тирада о том, что рынок уже опустел, что все стоящие торговцы разошлись и ничего путного мы, скорее всего, не найдём, стала мне ответом. Как-то незаметно я оказалась у мойки с грязной посудой и, пребывая в радужных мечтах, перемыла её всю. И вообще, весь оставшийся вечер летала как на крыльях, протирала ли пыль или мыла пол в лавке, заряжала ли светлячки или расставляла книги.

И только, когда кое-как умывшись и упав на свой топчан, подумала: «А разве на рынке, а не в лавках нужно покупать готовое платье? И разве они не работают так же допоздна, как и наша?»

Возмущение всколыхнулось мутной густой волной, но быстро погасло — время для лавок было упущено, да и устала я за день. К тому же если Жажа обещал, то должен же он выполнить обещание?

И провалилась в сон.