9

Рафи долго рыдал, и, глядя на него, я умирал от жалости, но когда он успокоился, стало по-настоящему страшно: точно такие же лица бывают у страдающих военным неврозом.

— Два года! Два чертовых года! Это… это уже не смешно! — Дитко покачал головой, снова натыкаясь на каменную стену непонимания: его разум отказывался это усваивать.

Пен сидела рядом на линялом диванчике, льнула к нему, обнимала, цеплялась, словно Рафи был спасательным жилетом, а она тонула в бурном море. Бедняжка тоже рыдала и между душераздирающими всхлипами, как заклинание, повторяла его имя. Во взгляде Дитко, брошенном поверх головы Пен, читались мольба и немой ужас.

— Такое ощущение, что я просто заснул, а потом проснулся, — пробормотал он. — Мы жили в жутком клоповнике на Севен-систерз-роуд. Фикс, ты тоже там был и говорил со мной, и почему-то я… Я вроде бы лежал, а ты смотрел на меня сверху вниз. А потом глаза закрылись, и мне… мне приснились страшные сны. Ну, знаешь, в кино после таких главные герои просыпаются в холодном поту, а вот я, как ни старался, проснуться не мог… — Тут Рафи неожиданно вспомнил что-то еще. — Джинни… Джинни все это видела? Где она? Ждет на улице?

— Ты о той девушке? — осторожно спросил я, и Дитко кивнул.

В памяти всплыла истощенная особа с выжженными пероксидом волосами, которая помогала мне всю ночь, бросая брикеты льда (мы бегали за ними в соседний магазин) в ванну, где сидел Рафи, чтобы охлаждающая его тело вода не закипела. Дитко не ошибся: ночь действительно напоминала кошмарный сон, а эфемерная девица — существо, исчезающее с первыми лучами солнца. Я никогда ее больше не видел и, поскольку в договоре аренды стояло только имя Рафи, не знал, где искать.

— К сожалению, мы с ней не общаемся. — Я подобрал самый обтекаемый ответ: и правду сказал, и не расстроил друга намеками на то, что любимая давно сбежала.

Однако Рафи великолепно умел читать между строк, а прожив два года в роли марионетки Асмодея, слегка подрастерял способность притворяться и скрывать эмоции. В его глазах читалась такая боль, что я поспешно отвернулся.

Как хорошо, что беседа проходила не в палате! Несмотря на жуткие последствия субботней потасовки, доктор Уэбб разрешил воспользоваться процедурным кабинетом при условии, что рядом с Рафи будет медбрат, и до самого конца свидания нас всех запрут снаружи. Медбрат — начисто лишенный чувства юмора валлиец по имени Кеннет, размером и весом напоминавший бульдозер, — стоял в углу и смотрел «Улицу Коронации» по настенному телевизору. Он даже звук убрал, и по меркам больницы обстановка получилась почти приватная.

— В меня вселился демон, — проговорил Рафи таким тоном, будто, примерив этот факт, обнаружил, что он совершенно не подходит ему по размеру. — Асмодей поработил меня. Жил в моем теле.

— Рафи, милый, — Пен вытерла затуманенные слезами глаза, — не надо переживать все снова! Вот выздоровеешь, тогда и начнешь… — Она испуганно осеклась, потому что Дитко с суровой категоричностью закачал головой.

— Нет, я хочу знать, где был и что делал. Нельзя же просто встать с постели, зевнуть, потянуться и жить дальше, словно ничего не произошло. Только не после двух лет духовного рабства!

— Так в любом случае не выйдет, — проговорил я, чувствуя себя полным ублюдком из-за того, что обрываю крылья его надежде, не позволяя ей взлететь и разбиться вдребезги. — В смысле, жить, словно ничего не произошло. Рафи, ты же здесь не добровольно, а помещен на принудительное лечение. Выбраться отсюда — дело не минутное, придется убедить множество людей, что ты снова в здравом уме.

Пен взглянула на меня так свирепо, словно все это придумал я.

— Фикс… никогда не был сумасшедшим… — проговорила она, выдавая себя с головой, потому что от слез голос превратился в дрожащий писк. — Сам же прекрасно знаешь!

— Да, — согласился я, — знаю. Только мои знания совершенно не важны! Рафи держат здесь не потому, что кто-то определил у него психическое расстройство, а потому, что одержимость демоном не имеет юридического статуса, и потому что нельзя позволять Асмодею гулять на свободе и отдаваться любимым занятиям: нанесению увечий, убийствам и пыткам. Мы сделали то, что должны были, но, к сожалению, вернуться к прежнему положению вещей очень нелегко.

Пен встала и, сжав кулаки, повернулась ко мне. На секунду показалось, что я для нее враг, воплощение абсурда и лицемерных препон, которые сначала упрятали Дитко в больницу, а теперь собрались держать его здесь до самой смерти.

— Мы с Рафи хотим побыть наедине, — многозначительно сказала она.

Я поднял руки: ладно, ладно, мол, успокойся, и двинулся к двери.

— Фикс, подожди!

Когда я обернулся, Рафи смотрел на пол, вернее, пригвоздил взгляд к серым плитам и заглядывал себе в душу, пытаясь отыскать текст следующей фразы. Так или иначе, именно на этом сосредоточилось все его внимание.

— Ну что? — резковато спросил я, целиком и полностью солидарный с Пен: мне действительно хотелось уйти. Хотелось оставить их одних, пусть себе находят общий знаменатель после двух лет, в течение которых у Пен была нормальная жизнь, а у Рафи — обитая войлоком палата. А еще больше, прямо-таки страстно, хотелось сбежать подальше, прежде чем речь зайдет о Дилане.

— Я ведь еще… не вернулся к прежнему состоянию… — Повисла долгая страшная пауза.

Только я собрался попросить перевод непонятной фразы, как Рафи пронзил меня таким взглядом, что слова испуганно застыли в горле.

— Асмодей до сих пор здесь. Какая-то часть его… Он не просто встал и ушел. Скорее… ослабил давление, чтобы приложиться в другом месте. Но я по-прежнему чувствую его, а он — меня. Мы до сих пор соединены.

— Нет! — Протестующий вопль Пен очень напоминал стон. Ни я, ни Рафи на этот несчастный сиротливый звук не откликнулись.

— Может, у тебя появляется лазейка, — неуверенно проговорил я. — Может, кому-то стоит провести полную эктомию? В смысле демоноэктомию. Раз Асмодей ослабил хватку…

— Кому-то, — перебил Рафи. — Но не тебе?

— Похоже, ты ничего не помнишь, — мрачно решил я. — Если бы помнил, то не спрашивал бы. Рафи, я один раз попробовал и напортачил, страшно напортачил. Именно поэтому ваши души переплелись в любовных объятиях.

— Это не единственная причина. Если уж на то пошло, вызвал демона я.

Вопреки собственному желанию, я почувствовал, как просыпается болезненное любопытство. Меня всегда интересовало, чего именно пытался добиться в ту ночь Дитко.

— Так ты искал именно Асмодея? Это не было случайностью?

Рафи рассмеялся — в смехе отчетливо слышались нотки безумия.

— Случайность? Случайностью было то, что я ослабил бдительность. А если прикуриваешь от паяльной лампы и сжигаешь себе брови, случайностью это не считается. Фикс, я охотился именно на Асмодея. В книгах говорилось: он один из могущественнейших демонов ада и один из старейших. Связываться с пузатой мелочью казалось бессмысленным: я хотел получить знания, и как можно скорее. Так что в случившемся я тебя не виню. Я виню себя и буду благодарен за любую помощь.

— Нет, — покачал головой я, — тебе нужен кто-то поосторожнее, поудачливее и поувереннее.

Называйте это трусостью, угрызениями совести или как угодно еще, но «да минует меня чаша сия». Однажды я уже навредил Рафи, и не прощу себя, если сделаю это снова.

— У тебя есть кто-то на примете?

Я подумал о Джулиет.

— Да, возможно. Попрошу одну знакомую прийти и хотя бы проконсультировать нас.

Улыбка Рафи получилась, мягко говоря, неубедительной.

— Спасибо, Фикс, ты молоток.

— Да уж, убойный, — вяло парировал я.

Глаза Пен до сих пор метали молнии, дротики и добела раскаленные стрелы: им с Дитко нужно было столько наверстать, что мне явно следовало дождаться своей очереди. Я вышел в коридор, где поджидал Уэбб, задумавший поймать меня горяченьким. Неподалеку маячил медбрат, по-видимому, на случай, если начну буйствовать, и меня потребуется успокоить.

— У вас напряженный вид, — объявил я. — Что-то не так?

— Кастор, я должен четко понимать, в чем именно здесь дело! — рявкнул доктор: мой сочувственный тон нисколько его не успокоил.

— Похоже на чудесное выздоровление.

— Вы действительно так считаете?

— Трудно сказать, — уклончиво ответил я. — А как считаете вы?

— Считаю, что Дитко — ну, или тот, кто в него вселился, — затеял новую игру. Это уже не первый такой случай. Я позвонил профессору Малбридж.

Вот так новость, не хуже семи кубиков льда внутривенно!

— Вы не имели права… — начал было я, но Уэбб разошелся не на шутку и останавливаться не собирался.

— Я имею полное право обратиться к коллеге, — перебил он. — Профессор Малбридж — признанный эксперт в этой области.

— Какой еще области? — поддел я. — Метаморфической онтологии? А у Рафи вы определили шизофрению! Теперь склоняетесь к другому диагнозу?

— Нам обоим известно…

— Известно нам лишь то, что вы спите и видите, как бы избавиться от Рафи! — заорал я, пытаясь перекричать говорившего на повышенных тонах доктора. — Вы на все ради этого готовы! А сейчас сказать, что ему нужны спецусловия, куда легче и быстрее, чем провести дополнительное обследование или независимую экспертизу!

— Дитко действительно нужны спецусловия! — орал в ответ Уэбб. — Он представляет серьезную опасность для всех, кто оказывается рядом.

— Так было на прошлой неделе! — едва не рычал я. — Только начните заигрывать с Дженной-Джейн Малбридж, и, обещаю, вам придется объяснять на суде, когда именно изменилось ваше профессиональное мнение о Рафаэле Дитко и почему вы не в состоянии признаться в этом его родственникам и друзьям.

Уэбб залился очаровательным кирпично-красным румянцем, великолепно сочетавшимся с бледно-желтой рубашкой.

— Кастор, все это пустые пререкания, а запугивать себя я не позволю! Я должен учитывать интересы всей больницы, и, уверен, мои действия получат соответствующую оценку…

Не желая слушать бешеные вопли Уэбба, я развернулся и зашагал прочь. Скорее, а то двину ему как следует и тем самым преподнесу на блюдечке юридическое и моральное преимущество.

К тому же мне были нужны ответы, и для начала хотелось поскорее определиться с вопросами.

* * *

— Феликс, рад встрече! — воскликнул старший брат Мэтт, когда я скользнул в кабинку и сел напротив него. — Я постоянно за тебя молюсь.

— Вот бы еще узнать, о чем именно ты молишься! — с холодной улыбкой парировал я. Если идти у него на поводу, разговора точно не получится.

Мы сидели в небольшой кофейне недалеко от Масвелл-хилл-бродвей с весьма сомнительным дизайном интерьера, главным направлением которого, по-видимому, являлся модерн, или что-то смежно-прилегающее. На стенах висели репродукции Ходлера и Мухи, а над каждым столиком, в опасной близости от голов посетителей — абажуры в стиле Тиффани. Где-то в глубине играл бодрый джаз а-ля двадцатые годы двадцатого века, будто напоминая, в каком духе выполнена стилизация, но за стойкой под самым потолком работал совершенно не соответствующий задумке телевизор. Звук снизили до минимума, и в настоящий момент по одному из каналов показывали новости: серьезное лицо корреспондента, беззвучно шевелившего губами на фоне каких-то магазинов. С моего места казалось, он стоит за правым плечом Мэтта, словно его совесть.

Брат уже сделал заказ, чему я был только рад: напитки, к которым в данный момент лежала моя душа, здесь не подавали. Приезжая в этот район, я частенько навещаю паб «О'Нил» в здании бывшей церкви. Увы, Мэтт чувством юмора не отличается, и, желая создать непринужденную обстановку, я остановился на кофейне.

Позвонив брату из Стенджера, я заявил, что нам срочно нужно встретиться, а когда он спросил зачем, сказал: «Ради спасения моей души», и повесил трубку. Мэтт знал, что я скорее всего шучу, но он никогда не теряет надежду на мое прозрение, в какой бы форме это ни выражалось.

Он был в мирской одежде, то есть без воротничка: высокий худощавый мужчина под сорок в темном свитере и джинсах, старых, но вполне опрятных, с редеющими каштановыми волосами и строгими серо-голубыми глазами. В Мэтти все строгое; слабость он питает лишь к моральной устойчивости. Еще он очень внимателен — ни одной мелочи не упустит.

— Неважно выглядишь, — оглядев меня с головы до ног, проговорил он. — Румянец какой-то нездоровый и губа распухла. Неужели в аварию угодил?

— На меня напали.

— Небось при выполнении очередного заказа? — поджал губы брат: он активно не одобряет то, как я зарабатываю на жизнь.

— Вроде того. У мамы все в порядке?

— Да. Пару недель назад подхватила сильную легочную инфекцию, но ей прописали антибиотики, и она поправилась. Еще доктор рекомендует пользоваться ингалятором. — Мэтт нахмурился. — Несмотря на эмфизему, курить она не бросает, поэтому главное — предупредить закупорку дыхательных путей. Ты же вроде обещал ее навестить?

— Да, верно. Только сначала нужно разобраться с делами.

— Ясно… — Пригубив кофе, брат опустил взгляд с видом человека, который молчит лишь из вежливости.

Чтобы заполнить неловкую паузу, я вытащил из кармана нож Цукера и положил на стол.

— Когда-нибудь видел нечто подобное? — поинтересовался я.

Глаза Мэтта расшились от удивления.

— Этот предмет — часть твоей жизни, а не моей, — тихо сказал он.

Слишком тихо: да, делать непроницаемое лицо Мэтти научился, а вот голос выдает с головой.

— Удивительно слышать от тебя такой ответ, — задумчиво проговорил я. — Ведь выронивший его парень был твоим коллегой.

— Священником? — презрительно осведомился брат.

— Может, даже и так. По крайней мере одним из служителей твоей церкви.

— Бандиты и боевики моей церкви не служат.

— Правда? Выходит, крестоносцы без разрешения пользовались вашим зарегистрированным торговым знаком?

— Феликс, — тяжело вздохнул брат, — последний крестовый поход закончился в тринадцатом веке. Я же, если ты обратил внимание, использовал настоящее время.

— Мэтти, эта вещица тоже из настоящего, — похлопав по рукояти ножа, проговорил я. — Поэтому давай не будем вспоминать, кто, что и когда использовал, лучше расскажи про Anathemata Curialis.

Брат промолчал.

— Члены этого ордена пытались меня убить, вот и хочу узнать почему.

Опять возникла пауза, однако на этот раз я, доверившись интуиции, заполнять ее не стал.

— Просто так… ни за что они не убивают… — наконец выдавил брат. — И церковь не представляют.

— Тогда почему они обозначены как католический орден?

— Уже не обозначены. Судя по всему, ты пользовался каким-то древним справочником.

Снова повисла тишина, и, в конце концов, брат нехотя ее прервал.

— Это очень старый орден, — начал он, — но что касается его истории… При одних папах они едва существовали, при других — не уступали по влиятельности иезуитам и инквизиции. Их задачей было заниматься тем, что церковь считает скверной и гнусностью. Anathemata — множественное число греческого anathema, им в Септуагинте[30] передан смысл еврейского слова «херем», означающего нечто отвергаемое, как ненавистное Богу. В настоящее время, точнее в последние лет десять, трактовка конкретизировалась, и сейчас это не просто «ненавистное Богу», а воскресшие мертвецы.

В глубине сознания забрезжил слабый, похожий на биолюминесценцию раздувшегося трупа, свет.

— А что в современном толковании означает «заниматься скверной»?

— Точно ответить не могу, — признался Мэтти, — сам я в этом ордене никогда не состоял, однако, изучая историю религии, естественно, знал о его существовании.

— Хочешь сказать, вы никогда ни о чем подобном не болтали? Неужели субботними вечерами только исповеди друг у друга выслушивали?

— Естественно, сплетни распространялись, — нахмурился брат, — весьма необоснованные и противоречивые. Что бы ты ни думал, Феликс, католическая церковь — не большая тайная организация; в плане свободы слова мы выгодно отличаемся от многих правительств.

— Советую поднять планку, Мэтти, — мрачно проговорил я. — Речь ведь не о монашках из близлежащего конвента, а о некой входящей в вашу церковь группе, которая активно использует оборотней. Они что, несут нашим мохнатым братьям слово Божье или «заниматься» — такой обтекаемый синоним слова «вербовать»? Господи, они даже ножи с собственной символикой изготавливают! Думаешь, зачем? Чтобы вскрывать корреспонденцию? Или чтобы разрезать бисквитные кексы?

— Не знаю, чем они занимаются, — невозмутимо повторил Мэтти, как обычно, не желая терять лицо и выходить из берегов за компанию со мной. — Однако если хочешь, могу пояснить, почему в современных справочниках Anathemata среди католических орденов не значится.

— Сделай милость, — равнодушно проговорил я, отвлекшись на телевизор у его правого плеча. На экране мелькали разбитые окна и полицейские в защитной экипировке, плотной шеренгой идущие в наступление.

— Орден Anathemata распустили, — с едва слышным самодовольством ответил Мэтт. — Новый папа засомневался в применимости их методов, распределил рядовых членов по другим группами, дал новые задания, а потом приказал верхушке сложить полномочия. Случилось это совсем недавно, буквально в прошлом году.

— И они послушались? — с нажимом спросил я. — Потому что лежащий перед тобой предмет относится к еще более недавнему периоду.

В голосе брата снова зазвучала неуверенность.

— У прелатов и Его Святейшества возникли споры… — с явной неохотой начал он. — Они заявили… — Мэтт запнулся и, похоже, не знал, что говорить дальше.

— Они заявили… — подсказал я.

Брат коротко кивнул.

— Пожалуйста, Феликс, не надо на меня давить! Я ведь пытаюсь рассказывать так, чтобы было больше фактов и меньше эмоций. Они заявили: воскрешение мертвых и появление прислужников ада, которые их направляют, свидетельствует о приближении конца света. Они сочли… Очень многие прелаты сочли, что роспуск ордена расчистит дорогу посланцам дьявола, и что принять волю Его Святейшества означает изменить своему духовному долгу и предать высшие ценности.

Все это время брат смотрел на нож, а тут поднял голову и заглянул мне в глаза. Он явно дошел до самого неприятного места, и я невольно восхитился его мужеством и решимостью.

— Они ослушались. Все как один… И были отлучены от церкви.

Я даже присвистнул.

— Да, поступок серьезный!

— Серьезнейший! Отныне их тела и души лону католической церкви не принадлежат, значит, и возможность попасть на небеса исключается.

— Другими словами, терять им больше нечего, — подытожил я.

Брат открыл было рот, чтобы возразить, но я предостерегающе поднял руку.

— Мэтти, ты знаешь, где у этих людей штаб-квартира?

— Нет.

Кратенький односложный ответ, но грехов в нем видимо-невидимо!

— При необходимости ты бы смог их разыскать?

Брат сделал глубокий вдох, а потом очень медленно, через нос выдохнул.

— Орден Anathemata исторически связан с библейским фондом Дугласа Игнатьефф в Вулидже, — проговорил он. — Я сказал «исторически», потому что члены ордена давно не публикуют свои труды и не участвуют в религиозных дебатах. Трудно сказать, сохранилась ли связь…

— Но по крайней мере в том фонде…

Я осекся, потому что усталый мозг наконец обработал предоставленную глазам информацию, и наклонился вправо, чтобы получше рассмотреть находящийся за спиной брата телеэкран. В новостях показывали хаос на ночной городской улице, бегущих людей, желтоватые вспышки далекого пламени, а на переднем плане — угол какого-то здания: одна стена из красного кирпича, другая — стеклянная с огромной брешью посередине, зияющей, как оскаленная зубастая пасть.

Снимали переносной камерой, и освещение оставляло желать лучшего, но здание казалось похожим на офисный центр: невысокое, всего четыре этажа, возвышающихся над торговым кварталом.

— Подождите! — Я вскочил и бросился к телевизору. — Можно сделать погромче? — спросил я у официанта.

Разрешение по-прежнему было ужасным, не картинка, а зернистая грязь, но титры внизу экрана разобрать удалось: «Осада в Уайт-Сити».

— Мы не повышаем громкость, чтобы не мешать другим посетителям, — возмущенно ответил официант.

— Только на секунду. Мне очень важно.

Официант еще немного поартачился, но я продолжал буравить его неумолимым взглядом, и он сломался: отыскал пульт и направил его на экран. Шепот превратился в чуть слышное бормотание:

«…вынуждены считать погибшими, хотя, естественно, первоочередной задачей является освобождение заложников. Отряды полиции окружили торговый центр „Уайтлиф“, заблокировав Блумфонтейн-роуд с севера и юга. Будут ли выдвинуты какие-то требования, станет ясно в ближайшее время. Пока неизвестно, ни кто захватил торговый центр, ни являются ли преступники террористами. Как следствие, делать какие-то прогнозы относительно возможных…»

До конца я не дослушал, потому как на глаза снова попалось то, что чуть раньше уже привлекло мое внимание. Сквозь брешь в стеклянной стене я увидел знакомое бледное лицо. Она выглядывала из неизвестного освещенного люминесцентными лампами помещения, а за спиной маячили двое мужчин, один из которых держал в руках кухонный нож.

Это же Сьюзен Бук, алтарница церкви святого Михаила! Я повернулся к Мэтти.

— Мне нужна машина. Ты ведь за рулем?

К моему огромному удивлению, брат полез в карман и протянул ключи. Наверное, видел, какими глазами я смотрел на экран, и многое понял.

— Темно-синяя «хонда-цивик», — объявил Мэт. — Стоит на Принс-авеню.

— Спасибо, — коротко кивнул я, благодарный брату за то, что не просит объяснений и не тратит драгоценное время, — спасибо и за информацию, и за машину. Пригнать ее обратно или…

— В Хедли-вуд есть монастырь кармелиток. Можешь оставить ее там, сестры меня знают.

«Как близко они тебя знают?» — хотел пошутить я, но, заглянув в серьезные встревоженные глаза брата, не посмел.

— В крайнем случае оставь, где получится, — добавил он. — Потом объяснишь, в чем дело. Феликс, если на карту поставлено что-то важное, тебе лучше поспешить.

Так я и сделал.

Загрузка...