Глава 1

ДАФАН сидел под деревом домбени на холме Металион, когда заметил огромные клубы пыли далеко в Янтарной Пустоши. И как только он увидел их, то сразу понял, что в них есть что-то странное. Он часто видел всадников, ехавших к деревне с того направления, обычно это были конники, скачущие рысью или галопом, или медленно двигавшиеся караваны вьючных камулов. Дважды он видел, камулов, скачущих намного быстрее, когда караван преследовали разбойники, но даже тогда они не поднимали столько пыли, как то, приближалось к деревне сейчас.

Он с тревогой сказал себе, что, может быть, это какой-то необычный ветер. Возможно, начало сильной бури или даже землетрясения.

Дафану было только пятнадцать лет, и он еще никогда не видел землетрясений, хотя слышал о них. Он успел пережить сотню песчаных бурь, но такого он тоже не видел. Правда, он по-настоящему не видел и того, как буря начинается, поэтому не мог быть уверен, что она не начинается именно так.

Так или иначе, это было что-то новое, и оно заслуживало внимания. Дафан встал и вышел из тени кроны дерева домбени, заслонив рукой глаза от полуденного солнца и всматриваясь вдаль.

Янтарная Пустошь была не лучшим местом для путешественников. Кристаллические песчинки, сделавшие землю пустоши непригодной для растений, были твердыми и острыми, и если особенно крупная песчинка застревала между подковой и копытом лошади, она могла проколоть роговую часть копыта и вонзиться в мягкую плоть за ним. Камулы, копыта которых, казалось, были мягче, и которые всегда охотнее жили в пустынях, чем делили территорию с людьми, были лучше приспособлены природой к таким условиям, но даже они предпочитали местность, расположенную выше и с более твердой почвой, регулярно, хотя чаще всего недостаточно, продуваемой ветром. По этой причине Янтарную Пустошь пересекали тропы, по которым следовали все опытные путешественники. Тучи пыли, которые видел Дафан, поднимались широко и беспорядочно, должно быть, их поднимает ветер.

Или…?

Дафан ощутил странное, вызывающее тошноту чувство где-то в животе, и подумал, не может ли это быть предчувствие. Раньше он никогда не ощущал предчувствий — хотя пытался — и не знал, на что они похожи. Он часто спрашивал Гициллу, которая испытывала предчувствия все время, но она не могла дать ему ясный ответ. Гицилла испытывала так много предчувствий, что патер Салтана, местный священник, объявил ее восприимчивой и готовил ее к раннему посвящению в Таинства — но это ни для кого не стало неожиданностью, принимая во внимание, что ее семья находилась в дальнем родстве с семьей Гавалона, самого могущественного Повелителя Шабаша во всей Гульзакандре.

Дафан и Гицилла были близкими друзьями с самого детства, но это было так лишь потому, что они родились почти одновременно. Теперь они были почти взрослые, и их жизненные пути неминуемо должны были разойтись и направить их к разным целям. Так было бы, даже если бы Гицилла не проявила способностей Сновидца.

Охряного цвета тучи пыли поднимались все выше и выше, клубясь и вздымаясь столь необычно, словно они были живыми. Иногда Дафану казалось, что тучи сливаются в почти бесформенные очертания зловеще ухмыляющегося лица, но такие подобия лишь обманывали, приводя в замешательство, когда Дафан пытался найти в них какой-то смысл.

В одной легенде говорилось, что давным-давно Янтарная Пустошь была совсем другим местом — не пустыней, но поистине волшебной землей, настолько полной жизни, что даже камни там были живые. «Янтарь», из-за осколков которого пустошь была так названа, был, как говорилось в легенде, останками некоей экзотической формы жизни — наполовину растительной и наполовину животной, которая обитала здесь до того, как появились люди. Она питалась многочисленными существами, слишком мелкими для того, чтобы их можно было увидеть человеческим глазом, и, в свою очередь, служила пищей для всех видов экзотических животных, из которых лишь немногим, оказавшимся полезным для человека — в том числе камулам — было позволено выжить. Возможно, это была правда, а возможно и нет; узнать это было невозможно, хотя Сновидцы иногда утверждали, что возвращались в то волшебное время в своих снах, и видели мир таким, каким его видели первые люди — исключая, конечно, тот факт, что, по словам тех же Сновидцев, первые люди в мире были не самыми первыми, но лишь первыми прибывшими с какого-то другого мира, который, в свою очередь, был населен людьми, прибывшими откуда-то еще.

Согласно Мудрости Сновидцев, звезды в Великом Скоплении были солнцами, и вокруг них вращались другие миры. Дафан сомневался в этом. Звезды, похожие на светлячков в ночном небе — как они могут быть солнцами? Если они действительно были далекими солнцами, подобными великому светилу в небе над его головой, почему же столько странных и необычных оттенков в ночном сумраке? Мудрость Сновидцев, несомненно, мудра, но в последнее время Дафан начал задумываться, умели ли его предки отличать ее от просто снов, которые могли быть у каждого человека.

Конечно, он держал такие мысли при себе. Было бы крайне не мудро сомневаться в Мудрости, к которой с уважением относились даже Повелители Шабашей.

Когда он, наконец, осознал, что он видит, рука, которой он защищал глаза от солнца, начала дрожать. Предчувствие или нет, тошнота в животе действительно была предупреждением.

Клубы пыли не были подняты какой-то странной бурей, не были они порождены и землетрясением. Они, как и все прочие клубы пыли, были подняты путешественниками — но эти пришельцы ехали не на лошадях или камулах. У них были машины.

Рассказы путешественников о чудесных машинах Калазендры были совсем не то же самое, что легенды о времени до появления людей в мире или в дальних пределах Великого Скопления. Рассказы о могучих машинах, способных пересекать пустыни, появились самое большее лишь несколько поколений назад, и были те люди, из-за которых возникли эти рассказы, первой волной пришельцев или же второй, мало кто сомневался, что они были пришельцами. Раньше эти люди никогда не появлялись в Янтарной Пустоши, но теперь они пересекали ее, и все слухи и рассказы о них совпадали в одном — что если эти пришельцы явятся сюда, они прибудут не как торговцы, и уж точно не как друзья.

Дафан был страшно испуган, но он знал, что должен преодолеть этот ужас. Ему было пятнадцать лет, и одна вещь пугала его больше, чем все остальное — что другие не будут принимать его всерьез, считая еще ребенком. Он был уже взрослым, и должен действовать как взрослый. Да, он мог проявить страх, но лишь если это страх, порожденный тревогой за других, а не парализующий ужас от мысли о том, что может случиться с ним. Да, он мог убежать, но не просто убежать, крича и плача от страха. Он должен бежать к деревне, размахивая руками, чтобы никто не заметил, что они дрожат, и закричать, предупреждая об опасности, ясным и громким голосом.

Он повернулся и побежал в западном направлении, обратно к деревне, размахивая руками и крича об опасности, голосом, который был громким даже без впадения в истерику. То, что он двигался, помогло ему преобразовать энергию страха в адекватное действие, а не выражать страх по-детски.

Хотя путешественники, которые иногда проезжали через деревню, называли ее Одиенн, для Дафана и всех остальных ее жителей это была просто «деревня», так же как мир был просто «миром». Это было место, где жил он, и все остальные, кого он знал. Дафан думал, что он всю свою жизнь будет жить тут, станет ремесленником: плотником, может быть, кровельщиком или даже пекарем. Его отец давно умер, не успев научить его никакому ремеслу, и Дафан помогал всем и при этом не был ничьим учеником. Но деревня заботилась о своих, и вскоре для него нашлось бы постоянное место. Сейчас же, совершенно внезапно, ему пришлось столкнуться с возможностью того, что все его планы на жизнь окажутся перечеркнуты, и деревня будет обращена в руины еще до заката.

У него были все основания испытывать страх. Разве это не самое ужасное, что может произойти?

— Империум! — закричал он, сбегая по склону холма к проулку между фермой Неграма и кузницей. — Империум идет!

Дафан не очень представлял себе, что такое Империум, но с детства его учили, что Империум — главный враг, и худшее, что может случиться с его деревней и всей Гульзакандрой — нашествие Империума. Его также учили, что он сразу узнает нашествие Империума, потому что имперские войска придут на машинах. В его воображение это стало таким страшным, что он всегда представлял себе, как эти машины нахлынут тысячами, а управлять ими будут гиганты в два человеческих роста. Тот факт, что на самом деле машин оказалось гораздо меньше, уже не имел значения.

Просто произнесение вслух зловещего слова «Империум», казалось, делало страшную угрозу реальной, и от одного его звучания на глазах Дафана выступили слезы.

— Империум! — взвыл он, изо всех сил пытаясь обратить пожирающий его страх в яростный гнев. — Имперские машины едут по пустоши! Они будут здесь меньше чем за час!

Его крики мгновенно привлекли внимание, когда он бежал мимо кузницы и хижины кузнеца к домам с соломенными крышами вдоль дороги к деревенской площади. Кузнец, должно быть, был в конюшнях за кузницей, потому что его топка не горела, как не было огня и в печах для обжига, на которых обжигали горшки. Большинство людей, выскочивших на крик из маленьких домов, были женщины и дети, потому что мужчины в основном работали в полях, но когда Дафан подбежал ближе к площади, где дома были не из глины, а из дерева, с плотными бревенчатыми крышами, ремесленники побросали свои инструменты и побежали за женщинами. Плотник Каборн и пекарь Релф пробежали мимо Дафана, очевидно, намереваясь убедиться, правда ли то, что он видел — имперские войска, но не выразили сомнений в словах Дафана, позволив ему бежать дальше, выкрикивая страшное предостережение.

Дафан знал, что если кто-то из услышавших его крик, и усомнится, правда ли это, сомнение не должно помешать действию. Одной лишь вероятности того, что это может быть правда, должно оказаться достаточно, чтобы отбросить все повседневные дела. Каждый мужчина, у которого было оружие, должен вооружиться, а тот, у кого не было денег, чтобы купить мачете или лук, сделанный мастером, должен взять дубинку или вилы. В деревне было довольно мало денег — местные ремесленники должны были сами изготовлять почти все, что могло понадобиться жителям — но урожаи за пять из последних восьми лет были достаточно хороши, чтобы более богатые крестьяне могли продать излишки в Мансипе и Эльвеноре, и запас оружия в деревне отнюдь не ограничивался лопатами и кухонными ножами.

В разговорах деревенских мужчин, которые иногда подслушивал Дафан, упоминались слухи о том, что у Империума есть оружие, которое может стрелять молниями и жидким огнем. Говорили также, что имперские мастера в Калазендре разрабатывают рудники и строят заводы, чтобы производить более простое оружие, которое стреляет металлическими пулями и механические луки, которые стреляют снарядами, похожими на укороченные стрелы.

Каждый ребенок в Гульзакандре знал, что колесные металлические машины Империума могут двигаться быстрее лошади на скаку, но говорили также, что Империум обучает всадников, вооруженных копьями, и набирает на службу сукаров с дальнего юга, чтобы превратить их массивных вьючных локсодонтов в живые боевые машины. Из этого можно сделать вывод, насколько мог понять Дафан, что у Империума не так много оружия, которое стреляет молниями и жидким огнем, не слишком много и колесных машин, и возможностей их производить.

В этом случае, предполагал Дафан, с Империумом все же можно сражаться, даже тем примитивным оружием, которое было у охотников и крестьян. Может быть, Империум даже можно победить, если, конечно, в Гульзакандре наберется достаточно охотников и крестьян, чтобы заставить захватчиков израсходовать свои лучшие боеприпасы и вынудить их к отступлению.

— Империум! — кричал Дафан снова и снова, пробегая через площадь и по улице между двумя рядами довольно бедных домов, направляясь к хижинам, о жителях которых говорили, что их животные спят на более чистой соломе, чем они сами. Даже эти недостойные заслуживают того, чтобы быть предупрежденными об опасности. Даже те крестьяне, о которых говорят, что они слишком любят пиво, которое варят их жены, чтобы быть хорошими работниками, даже они будут сражаться со всей яростью, защищая свой дом.

К этому времени Дафан с радостью почувствовал, что его страх действительно обратился в гнев, и что волнение, наполняющее его кровь, было на три четверти яростным стремлением сражаться и лишь на одну — побуждением бежать.

— Вооружайтесь против Империума! — кричал он, и другие подхватили его крик: теперь Каборн и Релф увидели то же, что видел он.

Увы, инстинкты Дафана недолго могли поддерживать в нем храбрость, когда он увидел свою маленькую хижину и мать, спешившую встретить его. Другие люди звали его мать Орой, но для него она была просто мамой, и в ее присутствии одних слов было недостаточно, чтобы поддерживать ярость. В ее присутствии он всегда был ребенком, даже если бы он был сорокалетним стариком, а она сама каким-то чудом дожила бы до почтенного возраста в пятьдесят пять лет.

— Дафан! — воскликнула она. Она не пыталась сдержать слезы и превратить свой ужас в гнев. Она не спрашивала его правда ли это, потому что верила ему. Она слышала его, когда он был еще у кузницы, и уже думала, что делать дальше — но она была настроена бежать, а не сражаться.

— Мне нужен клинок! — закричал Дафан, но он уже знал, бесполезно было надеяться, что мать сможет найти клинок для него.

— Беги! — сказала она. — Беги к патеру Салтане. Ты должен помочь ему с детьми. Он знает, где их спрятать.

По крайней мере, у нее хватило ума — или вежливости — направить его на помощь детям, а не причислять к ним, но все же это не дело для настоящего мужчины.

— Я должен найти оружие, — выдохнул он, останавливаясь и переводя дыхание. — Надо защитить деревню.

— Мужчины будут защищать ее… как могут, — сказала она. — Но прежде всего надо защитить детей. Это самое важное. Иди к патеру Салтане — ему тоже нужна помощь мужчин. Иди!

Дафан не успел ответить, потому что за его плечом уже стоял Канак, староста деревни, спрашивая, что именно Дафан видел. Канак уже держал в руке клинок — пожалуй, единственный клинок в деревне, который можно было действительно назвать мечом. Хотя в деревне еще десяток мужчин претендовали на звание владельцев мечей, но они явно были слишком высокого мнения о своих мачете. Многие крестьяне носили ножи гораздо большего размера, чем было необходимо, чтобы резать хлеб и мясо, но столовый нож Дафана был слишком маленьким, с клинком не больше пальца, подходящим только для ребенка.

— Ясно видел шесть машин, — сказал Дафан, хотя «ясно» было преувеличением, — но там было еще много, их скрыло облако пыли. Пыли было столько, что там, наверное, не меньше двадцати машин, а может и больше тридцати. Они мчались быстрее, чем самая быстрая лошадь. В часе пути отсюда, а может быть и меньше. Эти холмы могут замедлить усталую лошадь, но для машин они не преграда.

Канаку больше не нужно было ничего знать, и не было времени благодарить Дафана за информацию. Он уже отвернулся, выкрикивая приказы, но дав несколько указаний своим товарищам-старейшинам, он снова обернулся, чтобы отдать приказ Дафану.

— Помоги Салтане! — сказал он. — Отведите детей в пещеру.

— Мне нужно оружие, — сказал Дафан.

— Лишнего не осталось, — бросил староста, уходя.

— Ты слышал, — сказала Ора. — Иди!

— А ты? — спросил Дафан, его голос снова стал тихим.

— У меня еще много работы.

Эту фразу она говорила тысячу раз или даже больше, но раньше она всегда имела в виду повседневную работу, которую обычно делали все деревенские женщины день за днем; работу, которая была необходима, чтобы поддерживать жизнь в деревне. Сегодня же Ора имела в виду, что она должна сделать все возможное, чтобы сохранить то, что можно сохранить, чтобы обеспечить жизнь после бедствия — если, конечно, после этого бедствия еще будет возможна жизнь.

Как и все остальные, она должна надеяться, что жизнь будет возможна — на что же иначе рассчитывать? — но должна понимать, что, может быть и нет…

Дафан бросился к дому патера Салтаны. Дети со всей деревни уже сбегались к дому священника, и впереди и позади него. Как и все жители, Дафан точно знал, сколько детей в деревне: двадцать семь. В это число не входили грудные младенцы, но входили малыши, которые лишь недавно научились ходить, и едва ли смогли бы бежать, не отставая от старших. Их придется нести; некоторых понесут 11-12-летние, некоторых мужчины — такие, как Дафан и патер Салтана, а некоторых незамужние женщины.

Когда Дафан подбежал к дому священника, Гицилла была уже там, распоряжаясь и организуя эвакуацию. Не тратя время на приветствия, она сунула в руки Дафану двухлетнего мальчика. Это был Хойюм, сын старосты Канака: двойная ответственность.

Какой смысл в даре предчувствия Гициллы, думал Дафан, если он не смог предупредить о такой страшной угрозе, как атака Империума? В чем ценность Мудрости Сновидцев, если она не может предсказать конец света? Где вечно восхваляемая щедрость всемогущего бога Гульзакандры, если все жертвы, принесенные ему в прошлом, служили лишь тому, чтобы продолжать тяжелую, полную трудов и лишений жизнь, которую вели все деревенские жители, тогда как их злейшие враги жили в огромных городах, таких, как легендарный Состенуто, владея разнообразными чудесными машинами?

Конечно, такие мысли были ужасными и изменническими, но Дафан абсолютно не мог поверить, что они были чем-то странным.

Это были вопросы, которые каждый человек должен задавать себе.

Конечно, это были вопросы, которые если кто-то и осмеливался когда-то задать вслух, то лишь самым близким людям. Патер Салтана, который, вероятно, для каждого в деревне был близким человеком, слышал такие вопросы, наверное, сотни раз, хотя и не от Дафана, который признавался лишь в менее важных сомнениях, и то лишь Гицилле, обещавшей хранить это в тайне, и она держала свое обещание.

Когда Салтана повел группу на запад от деревни, маленький Хойюм начал плакать. Он плакал не один, и все остальные плакавшие дети были старше него, но Хойюм уже достаточно вырос, чтобы понимать, что он сын старосты, и что плакать стыдно. Малыш так храбро пытался сдерживать слезы, что Дафан не решился солгать ему, чтобы утешить. Дафан чувствовал, что должен сказать ребенку, что все будет хорошо, но еще сильнее он чувствовал, что эти слова будут ложью, а он не хотел быть лжецом, даже ради того, чтобы утешить маленького сына Канака.

Пока они шли через деревенские сады к опушке леса, Гицилла спросила Дафана, сколько имперских войск он видел. Дафан повторил то же, что сказал Канаку.

— Так много! — воскликнула она. — Это целая армия!

Она имела в виду, что двадцать машин могут везти сто пятьдесят бойцов. А в деревне было не больше ста тридцати мужчин, и то если крестьяне с отдаленных ферм успеют подойти вовремя — но Дафан знал, что из-за разницы в вооружении это приблизительное равенство сил не значит ничего. Если у захватчиков есть оружие, стреляющее огнем и молниями, о котором Дафан слышал столько историй, им не нужно быть гигантами, чтобы перебить жителей деревни, вооруженных только дубинками и вилами.

— Двадцать машин — это не армия, — сказал патер Салтана, оглянувшись через плечо. — Это просто налетчики. Я слышал, гораздо большее войско вторглось в Гульзакандру на севере, но даже оно — лишь часть всех сил захватчиков. Боюсь, что это то самое вторжение, о котором Сновидцы Мудрости предупреждали уже давно. Если так, главные силы имперской армии будут следовать за передовыми частями даже не на лошадях и камулах, а своим ходом — со скоростью марширующей пехоты. Захватчики начнут с того, что создадут ряд береговых плацдармов и баз снабжения, но главная их цель — уничтожить всех нас. Мы должны не позволить им создать базу здесь. Если Канак сможет опустошить амбары и поджечь поля…

Дафан мог закончить фразу патера Салтаны так же легко, как мысль Гициллы. Если Канак сможет уничтожить запасы еды в деревне, это лишит захватчиков продовольствия, которое понадобится им в предстоящие недели и месяцы — потому что едва ли они могли везти с собой много еды после пути по бесплодным и безводным пространствам Янтарной Пустоши. Но если Канак это сделает, захватчики, несомненно, заставят деревню заплатить за это кровью.

Если жители деревни сожгут поля, Империум сожжет их. Впрочем, если то, что говорят о захватчиках — правда, жителей деревни истребят в любом случае.

Патер Салтана ссылался на Мудрость Сновидцев, когда сказал, что главная цель захватчиков — перебить всех людей Гульзакандры до последнего. Похоже, что Империум ненавидел верующих в бога Гульзакандры, который, вероятно, был смертельным врагом главного бога имперцев и «всего, что воплощал собой Империум».

Дафан не имел ни малейшего представления, что воплощал собой Империум, или почему боги были врагами, но он понимал, что грабители и убийцы всегда любили оправдывать свои действия. Он никогда не слышал о человеке, который хотел бы, чтобы его считали злом, не важно насколько жестокими и разрушительными могли быть его действия. Чтобы оправдать эту резню, Империум, конечно, должен заявить, что бог Гульзакандры был злым богом, совершенно не заслуживающим поклонения.

— Если здесь для них не останется ничего ценного, — мрачно сказал Дафан, — по крайней мере, они уйдут. А мы будем молиться, чтобы они не возвращались всю оставшуюся жизнь или даже больше.

— Если бы это было так просто, — сказал патер Салтана. — Если они пересекли Янтарную Пустошь большими силами и послали машины с солдатами на север и на юг, им понадобится база где-то поблизости. И если они решат, что Одиенн хорошо расположена, чтобы служить базой, они останутся здесь на всю жизнь… или даже больше.

— И что же тогда делать нам? — спросила Гицилла. — Если кто-нибудь из нас еще останется в живых?

Загрузка...