Глава 16

8 апреля 1963 года

Гордон опаздывал на заседание сенатского комитета факультета. Неожиданно перед ним возник Бернард Кэрроуэй.

— Гаудан, мне нужно с вами поговорить. Что-то в его тоне заставило Гордона остановиться.

— Я слышал в “Последних новостях” ваше со Шриффером сообщение — один из моих студентов позвонил мне, чтобы я тоже полюбовался. — Кэрроуэй убрал руки за спину, и это придало ему какой-то судейский вид.

— М-да.., пожалуй, я думаю, что Сол там малость перестарался.

— Рад это слышать. — Тон Кэрроуэя сделался игривым. — Я тоже считаю, что Сол чересчур разошелся по этому поводу. — Он посмотрел на Гордона, как бы требуя подтверждения своих слов.

— Похоже.

— Я не мог представить себе ничего более невероятного. Он говорил про эксперимент с ядерным резонансом? Очень странный способ связи.

— Сол полагает, что часть этого сообщения представляет собой астрономические координаты. Вспомните, когда я пришел к вам…

— Значит, это и есть основа? Всего лишь какие-то координаты?

— Но он сумел расшифровать эти импульсы таким образом, что получил изображение, — почти извиняющимся тоном сказал Гордон.

— Ах так. А по мне это смахивало на детские каракули.

— Нет, там есть определенная структура. Что же касается содержания, то мы не…

— Я думаю, вам следует быть осторожнее с этим делом, Гаудан. Поймите, кое-что из того, что делает Шриффер, мне нравится. Однако я и все остальные в астрономической общине считаем, что он здорово переборщил с этой радиосвязью. А теперь еще и обнаружил послания в экспериментах по ядерному резонансу. Я полагаю, Шриффер перешел все границы. — Бернард серьезно покивал в подтверждение своих слов и стал разглядывать свои ботинки. У него был такой суровый вид, что ему не стоило противоречить, по крайней мере открыто. Свой избыточный вес он нес с такой агрессивной энергией, что, казалось, сметет с пути любого, кто посмеет сделать ему замечание. Малорослый, с бочкообразной грудью; когда он выдыхал и расслаблялся, она оказывалась не чем иным, как брюшком, которое он решительно выставлял вперед. Теперь же, отметил про себя Гордон, оно осело. Бернард просто забыл о нем, сконцентрировав свое внимание на грехах Шриффера. Его пиджак раздулся так, что деревянные застежки натянулись. Гордону даже показалось, что ремень брюк заскрипел под возросшим давлением.

— Это вредит всей игре, знаете ли, — резко проговорил Бернард, глядя вверх. — Именно вредит.

— Я думаю, пока мы не докопаемся до истины…

— Истина в том, что Шриффер ловко обвел вас и заставил присоединиться к нему, Гаудан. Я уверен, это была не ваша идея. Мне жаль, что нашему факультету придется заниматься этим. На вашем месте я бы заставил его расплатиться.

Дав совет, Бернард важно кивнул и ушел.

Когда Гордон вошел в лабораторию, Купер поднял глаза и сказал:

— Доброе утро, как дела?

Гордон с горечью подумал, что, задавая стандартный вопрос “как дела?”, люди на самом деле совершенно тобой не интересуются.

— Что-то я не в себе, — пробормотал он. Купер удивленно поднял брови.

— Смотрели вечером новости по телевизору? — спросил Гордон.

— Да, — ответил Купер, поджав губы с таким видом, словно и так наговорил лишнего.

— Я не хотел, чтобы все так получилось. Шриффер просто подхватил мяч и побежал с ним.

— Что ж, может быть, он что-то выиграл.

— Вы так думаете?

— Нет, — признался Купер. Он принялся регулировать настройку осциллоскопа, явно давая понять, что вопрос исчерпан. Гордон даже не подумал пробивать броню его чисто гойской бездумной жизнерадостности, которая умело пряталась под плащом равнодушия.

— Есть новые данные? — Гордон засунул руки в карманы и стал прохаживаться по лаборатории, осматривая оборудование. Здесь по крайней мере он знал, что происходит и что имеет значение. Мысли о работе успокаивали его и приносили удовлетворение.

— Я получил несколько удачных резонансных линий и продолжаю выполнять те измерения, о которых мы договорились.

— Э.., хорошо. “Ишь ты! Я делаю только то, о чем мы договорились. Вам не удастся поймать меня с неожиданными результатами. Ничего не выйдет!"

Гордон еще немного походил по лаборатории, проверяя приборы. Из дьюара время от времени вылетали клубы холодных паров азота, трансформаторы гудели, насосы неторопливо постукивали. Гордон внимательно просмотрел лабораторную тетрадь Купера, выискивая возможные ошибки. Он выписал по памяти простые теоретические выражения, которым должны были соответствовать результаты измерений Купера. Результаты получались близкими к теоретическим данным. Рядом с аккуратными записями Купера каракули Гордона казались ненужным вмешательством в стройную безупречность разграфленных страниц. Купер писал шариковой ручкой, а Гордон даже для ориентировочных расчетов, таких, которые он выполнял здесь, пользовался паркеровской перьевой ручкой. Он предпочитал изящное скольжение пера и внезапное прекращение письма, а также тот оттенок значительности, который придавали тексту широкие синие линии. Одна из причин того, что он поменял белые рубашки на синие, состояла в обреченной на неудачу надежде скрыть таким образом чернильные пятна на нагрудных карманах.

Подобная работа — беззаботное продолжение текущего эксперимента, записи в лабораторной тетради — действовала на него успокаивающе. На какое-то мгновение он снова оказался в Колумбийском университете — сын Израиля, верный делу Ньютона. Но потом проверил последние записи Купера, и это мгновение прошло. Ему нечего было здесь делать и пришлось снова окунуться в действительность.

— Вы подготовили выводы для кандидатского экзамена, о которых я вас просил? — обратился он к Куперу.

— О да. Я почти все сделал. Завтра принесу.

— Хорошо, хорошо. — Гордон оставался на месте, ему очень не хотелось уходить из лаборатории. — Скажите, вы ничего не получали, кроме обычных резонансных кривых? Никаких там?..

— Посланий? — Купер чуть улыбнулся. — Нет. Гордон кивнул, рассеянно оглянулся и ушел.

Однако вместо того чтобы вернуться в свой кабинет, он сделал крюк и пошел в физическую библиотеку. Она находилась на первом этаже корпуса “В”, и все здесь казалось временным. Впрочем, в Калифорнийском университете Ла-Ойи все выглядело примерно так в отличие от вызывающих священный трепет коридоров Колумбийского. Ходили слухи, что вскоре даже название университетского кампуса будет изменено. Ла-Ойю собирались присоединить к беспорядочным нагромождениям Сан-Диего. Муниципалитет считал, что это сэкономит противопожарную защиту и сократит затраты на содержание полиции. Однако Гордону “казалось, что это будет еще одним шагом ко всеобщему нивелированию и лос-анджелизации всего того, что так приятно отличало Ла-Ойю от других городов. Итак, Калифорнийский университет Ла-Ойи превратится в Калифорнийский университет Сан-Диего, утратив при этом нечто большее, чем название.

Минут сорок он просматривал свежие журналы по физике, затем ознакомился с некоторыми ссылками, касающимися отложенной Им до лучших времен идеи о горелке с обратным пламенем. Так как больше здесь делать было нечего, а до ленча оставалось около часа, Гордон неохотно пошел в свой кабинет. Он не стал заходить на третий этаж за почтой, а двинулся между корпусами физической и химической лабораторий под соединяющим их мостом — нелепейшим воплощением мечты архитектора. Красивая конструкция из шестиугольников притягивала глаз — он это признавал. И одновременно создавалось неприятное впечатление подмостков для какого-то прохода, проделанного гигантским насекомым, как бы наметкой конструктивного решения для будущего осиного гнезда.

Он не удивился, обнаружив, что дверь его кабинета открыта — обычно сам он ее не закрывал. Гордон даже считал, что гуманитарии отличаются от представителей точных наук еще и тем, что они обычно закрывали двери, как бы отваживая случайных посетителей. Он подумал, нет ли в этом глубокого психологического смысла; а может быть, гуманитарии просто старались не высовываться во время пребывания в университетском городке? Создавалось впечатление, что они в основном работают дома.

Спиной к двери, рассматривая через окно подмостки для “осиного гнезда”, стоял Исаак Лакин.

— Гордон, — пробормотал он, — я вас искал.

— Представляю почему.

— Да? — Лакин присел на край стола, Гордон продолжал стоять.

— Это ведь связано со Шриффером?

— Угадали. — Лакин посмотрел на люминесцентный светильник под потолком и поджал губы, как будто тщательно обдумывал, что сказать.

— Все это вырвалось из-под контроля, — помог ему Гордон.

— Боюсь, что так.

— Шриффер обещал мне, что ни мое имя, ни университет Ла-Ойи не попадут в “Новости”. Его единственная цель состояла в том, чтобы дать ход рисунку.

— Но дело зашло гораздо дальше.

— Каким образом?

— Мне звонили очень многие люди. Они позвонили бы и вам, если бы вы находились в кабинете.

— Кто и откуда?

— Коллеги. Ученые, работающие в области ядерного резонанса. Они хотят знать, что происходит. Добавлю, мне тоже это небезынтересно.

— Ну… — Гордон коротко рассказал о втором послании и о том, каким образом в дело оказался замешан Шриффер. — Я боюсь, Сол пошел гораздо дальше, чем следовало бы.

— Согласен. Кстати, звонил менеджер нашего контракта.

— Ну и что?

— Что? Честно говоря, он не имеет большой власти, но вот у наших коллег она есть. И они принимают решение.

— И все-таки, что это значит?

— Вам придется выступить с опровержением выводов Шриффера, — пожал плечами Лакин.

— Почему?

— Потому что эти выводы неверны.

— Я этого не знаю.

— Вам не следовало бы выступать с заявлениями, правильность которых вы не можете подтвердить.

— Но отрицать это тоже неверно.

— Вы считаете, что в его гипотезе есть доля правды?

— Нет, — с трудом произнес Гордон. Он надеялся, что ему не придется говорить что-либо определенное.

— Тогда откажитесь от этой идеи.

— Я не могу отрицать того, что мы получили послание, причем ясное и четкое.

Лакин с чисто европейским высокомерием поднял брови, как будто желая сказать: “Как можно разговаривать с таким человеком”.

Гордон бессознательно подтянул брюки и заложил большие пальцы рук за пояс, слегка ссутулившись. Смешно, но он неожиданно представил себе в такой позе Марлона Брандо в роли шерифа, который, прищурившись, разглядывал какого-то бандюгу. Гордон поморгал и подумал, что еще он мог бы сказать.

— Понимаете ли, — осторожно подбирая слова, начал Лакин, — в этой ситуации глупцом будете выглядеть не только вы. Сообщение о послании бросает тень на весь эффект спонтанного резонанса.

— Может быть.

— Некоторые телефонные звонки касались только этого вопроса.

— Ну и что?

— Я считаю, вам следует как-то отреагировать на это, — строго произнес Лакин.

— Лучше действовать, чем реагировать.

— Что вы хотите сказать? — Лакин весь подобрался и застыл в ожидании ответа.

В это время зазвонил телефон. Гордон с облегчением схватился за трубку. Его ответы были односложными:

— Прекрасно. В три часа. Мой кабинет номер 118. Закончив разговор, он повесил трубку и спокойно взглянул на Лакина:

— “Сан-Диего юнион”.

— Ужасная газетенка.

— Да. Но они хотят подробностей.

— Вы собираетесь с ними встретиться?

— Конечно. Лакин вздохнул:

— Что вы собираетесь им сказать?

— Я скажу, что не имею понятия, откуда взялась эта информация.

— Неразумно. Очень неразумно.

Когда Лакин ушел, Гордон вспомнил эту вылетевшую у него фразу “Лучше действовать, чем реагировать” и задумался, откуда она взялась. Скорее всего от Пенни. Звучит литературно. А вот имел ли он в виду ее смысл? Не гонится ли он за славой, как Шриффер? Он готов принять какую-то часть вины за что-либо подобное — это банально, не так ли? Евреи всегда чувствуют себя виноватыми — может, это у них в крови? Но он не виноват, подсказывала интуиция, что-то спрятано в этом послании, оно подлинное. Он изучал его сотню раз, и все-таки ему приходилось полагаться на собственное суждение, собственную интуицию. И если Лакину все это кажется глупостью, если сам Гордон будет выглядеть обманщиком — это, конечно, плохо, но пусть все остается так.

Он снова засунул большие пальцы за пояс брюк, поглядел на строительство калифорнийского насекомого и почувствовал, что ему хорошо, чертовски хорошо.

После ухода репортера из “Сан-Диего юнион” Гордон по-прежнему чувствовал себя уверенно, хотя для этого ему и приходилось прилагать кое-какие усилия. Репортер задал ряд неумных вопросов, что и требовалось для газетной заметки. Гордон подчеркивал наличие неопределенностей, а “Юнион” требовал ясных ответов на планетарные вопросы, желательно одной фразой, которую можно цитировать. Гордон считал немаловажным процесс исследования и то, что ответы оставались всегда условными, зависящими от результатов будущих экспериментов. “Юнион” же хотел получить приключения, интриги и еще одно подтверждение тому, что университет — на пути к славе. Конечно, через этот пролив какая-то информация перетекала, но отнюдь не била через край…

Гордон сортировал почту, откладывая часть в кейс, чтобы прочитать вечером, когда появился Рамсей.

После нескольких предварительных фраз — создавалось впечатление, что Рамсей всерьез интересуется погодой — он достал из конверта листок и протянул Гордону:

— Эту картинку Шриффер показывал вчера вечером? Гордон несколько мгновений молча рассматривал изображение.

— Где вы ее взяли?

— Ваш студент Купер дал.

— Откуда она у него?

— Говорит, от Шриффера. Несколько недель назад Шриффер приходил к нему проверить точки и пропуски.

Гордону следовало предположить, что Шриффер захочет проверить информацию. Это была разумная предосторожность.

— Ну хорошо, — произнес он. — Это несущественно. Так что вы хотели сказать?

— Я не думаю, что данное изображение несет смысловую информацию, но в конечном счете у меня не хватило времени для… Слушайте, я хотел спросить, а что этот Шриффер делает?

— Он расшифровал второе послание. Полагает, что оно пришло со звезды 99 Геркулес, которая…

— Да-да, я слышал. Зачем он обратился к телевизионщикам?

— Чтобы разобраться в этом изображении.

— А он не знает ничего о первом послании, над которым я работаю?

— Конечно, знает.

— Чертовщина какая-то… Вся эта возня на телевидении просто чепуха, верно?

— Я агностик, — пожал плечами Гордон. — Я не знаю, что это значит, о чем и сказал репортеру. Рамсеи выглядел встревоженным:

— Вы все-таки считаете, что это настоящая сенсация? А дело, над которым я тружусь.., с ним все в порядке?

— Да.

— Значит, Шриффер все-таки подонок?

— Я агностик, — повторил Гордон, неожиданно почувствовав себя очень усталым. Всем требовалась от него вечная и неизменная Истина, а он ничего не мог им предложить.

— Хм, кое-что из биохимии стало проясняться, знаете ли. Небольшой эксперимент, который я поручил одному из моих студентов, начал давать результаты. А теперь происходит это и…

— Не тревожьтесь. Послание Шриффера может оказаться чистой ерундой, насколько я знаю. Слушайте, я только-только разошелся и… — Гордон вытер пот со лба, — и все прошло мимо. Продолжайте ваши эксперименты, хорошо?

— Хорошо. А как все получилось?

— Шриффер решил, что ему удалось кое-что расшифровать, и вот, пожалуйста, совершенно неожиданно появился на телевидении. Это отнюдь не моя идея.

— А! Это меняет дело. — Рамсеи немного успокоился, однако тут же снова нахмурил брови:

— А как насчет первого послания?

— В смысле?

— Вы не собираетесь его публиковать?

— Пока на этот счет нет никаких планов.

— Хорошо.

— В вашем распоряжении столько времени, сколько вам может потребоваться.

— Отлично. — Рамсеи протянул руку, как будто только что заключил сделку. — Буду держать вас в курсе. Гордон торжественно пожал протянутую руку.

То, что ему немного пришлось поинтриговать Рамсея, сначала тревожило Гордона, но потом он понял, что это — одна из форм общения с людьми: надо прислушиваться к их голосу, смотреть на проблему их глазами, если вообще хочешь контактировать с ними. Рамсеи относился ко всему этому, как к своеобразной игре, а сообщение о первом послании считал приоритетной информацией; что же касается Шриффера — он полагал, что тот просто сует нос не в свое дело. Ну что ж, для целей, связанных со вселенной Рамсея, пусть все так и остается. В молодости Гордон был циничнее в выборе средств, с помощью которых можно убеждать людей. Теперь он смотрел на это по-другому. Он не обманывал Рамсея и не утаивал информацию. Он всего лишь излагал события по-своему. Юношеские представления о красоте истины — просто чушь, упрощение понятий. Если тебе нужно, чтобы что-то сдвинулось с места, ты пускаешься в разговоры. Дела делаются именно так. Рамсеи может продолжать свои эксперименты, не задумываясь над остальным, и если им повезет, они непременно что-нибудь найдут.

Он шел от физического корпуса к Торри-Пайнз-роуд, где припарковал свою машину, когда худенькая маленькая женщина подняла в приветствии руку. Гордон пригляделся и узнал Марию Гепперт-Майер — единственную женщину на факультете. Она недавно перенесла инсульт и теперь появлялась редко, перемещаясь по коридорам словно привидение. Левая сторона ее тела была частично парализована, а речь стала невнятной. Кожа на лице обвисла, она казалась очень усталой, но в глазах ее светился неугасимый интеллект.

— Вы верите в ваши ре.., результаты? — спросила она.

Гордон поколебался. Под ее пронизывающим взглядом он чувствовал себя, словно под микроскопом истории. Эта женщина прибыла из Польши, прошла через годы войны, работала над разделением изотопов урана по Манхэттенскому проекту в Колумбийском университете, занималась исследовательской работой вместе с Ферми, пока тот не умер от рака. Она вынесла все это и более того: ее муж Джо, блестящий химик, занимал должность профессора в Чикаго, а Марии отказали в месте на факультете, и ей пришлось довольствоваться второстепенным положением в чужих исследовательских разработках. Гордон неожиданно задумался о том, довольна ли она своим положением, она — исследователь, создавший оболочечную модель ядра, которая принесла ей мировую славу. По сравнению с тем, что ей пришлось пережить, его неприятности — сущие пустяки. Гордон прикусил губу.

— Да. Я думаю что-то… Кто-то пытается контактировать с нами. Только я не знаю, что или кто.

Она кивнула. От нее исходила спокойная уверенность в себе, несмотря на то, что одна сторона тела осталась неподвижной. Это взяло Гордона за душу. Под прямыми лучами заходящего солнца он заморгал, глаза его наполнились теплой влагой.

— Хорошо. Хорошо, — пробормотала Мария заплетающимся языком и ушла, все еще улыбаясь.

Он пришел домой следом за Пенни, бросил в угол тяжелый кейс, который хранил его дневные заботы, и отправился в спальню.

— Ты куда? — спросил он, увидев, что Пенни переодевается.

— Хочу заняться серфингом.

— Господи, но ведь уже темнеет.

— Волны об этом не знают.

Гордон невольно облокотился о стену. Ее энергия поражала его. Вот эту сторону калифорнийской жизни он воспринимал тяжелее всего — настоящий культ физических упражнений.

— Пошли со мной, — предложила она, натягивая французский купальник типа “бикини” и рубашку-безрукавку. — Я тебя научу. Ты сможешь попрыгать на приливной волне.

— А, — сказал он, не желая показывать, что ему не терпится пропустить стаканчик белого вина и посмотреть вечерние новости. “В конце концов, — подумал он, и ему неожиданно не понравилась эта мысль, — там может быть продолжение истории со Шриффером”. — Пошли.

Стоя на берегу, Гордон наблюдал, как она прорезала след на склоне падающей волны, и удивлялся: хрупкая девушка на простой дощечке оседлала слепую силу океана; она висела в воздухе, будто демонстрируя фокусы ньютоновской механики. Все это казалось ему водной мистерией, и однако же абсолютно ясно, что удивляться не следует — в конечном счете это всего лишь классическая динамика. Компания, что обычно крутилась возле насосной станции, была здесь в полном составе. Ожидая самой большой волны, они катались на досках, цвет которых резко контрастировал с их коричневыми телами. Гордон взмок, выполняя безжалостные процедуры физических упражнений Королевских канадских вооруженных сил. Он уверял себя, что это ничуть не хуже того неподдельного удовольствия, которое испытывали любители приливов, рассекая волны. Выполнив предписанные приседания и отжимания, он побежал по полосе прибрежного песка, тяжело дыша и одновременно пытаясь разобраться в событиях дня. Они никак не укладывались в стандартную схему. Он остановился, хватая ртом соленый воздух, лоб потемнел и покрылся потом. Пенни, плавая в загустевшем воздухе, махала ему рукой. Океан у нее за спиной будто сложил чашей огромные руки и подхватил ее доску, подталкивая вперед. Она покачнулась, взмахнула руками и упала. Кружевной гребень волны накрыл ее с головой. Тонкая дощечка скользнула вперед и стала переворачиваться под напором волны. Над водой показалась голова Пенни; мокрые волосы распластались по плечам и образовали на голове что-то вроде шапочки, глаза моргали, белые зубы сверкали. Она смеялась.

Когда они одевались, он спросил:

— А что у нас на ужин?

— Все, что ты хочешь.

— Я хочу салат из артишоков, фазана, а потом трюфели с бренди.

— Надеюсь, ты сможешь все это приготовить.

— Отлично, а чего ты хочешь?

— Я собираюсь пройтись. Я не голодна.

— Да? — Он удивился.

— Я собираюсь на митинг.

— А это зачем?

— Митинг? Ну, это такое собрание, я полагаю.

— А все-таки что за митинг? — продолжал настаивать Гордон.

— В поддержку Голдуотера.

— Что?

— Ты, должно быть, слышал о нем. Он баллотируется в президенты.

— Ты, наверное, шутишь. — Одна его нога застыла в воздухе, другая — в штанине шортов для бега. Осознав, как комично он выглядит. Гордон опустил ногу и закончил одеваться. — Он же примитивен!

— Бэббит?

Нет, роман Синклера Льюиса не вспоминался ему при этом.

— Скажем просто — он глуповат.

— Ты когда-нибудь читал “Самосознание консерватора”? Там много чего говорится в его пользу.

— Нет, не читал. Но послушай, когда у нас есть Кеннеди, с его договором о запрещении атомных испытаний и некоторыми действительно новыми идеями в международной политике, с его Союзом ради прогресса…

— Плюс залив Кочинос, Берлинская стена, его братец со свиными глазками…

— Да брось ты! Голдуотер просто пешка в руках большого бизнеса.

— Он выступает против коммунистов. Гордон сел на кровать:

— Ты действительно веришь во все это? Она сморщила нос. Гордон уже знал: это значит — Пенни приняла решение.

— А кто послал наших парней в Южный Вьетнам? Как насчет того, что случилось с Клиффом и Берни?

— Если Голдуотер придет к власти, там окажутся миллионы Клиффов и Берни.

— Голдуотер одержит победу, а не будет валять дурака.

— Пенни, все, что мы должны сделать, — это сократить наши потери. Зачем поддерживать диктатора вроде Дьема?

— Я знаю только то, что там убивают моих друзей.

— А Большой Барри сможет что-то изменить?

— Конечно. Это твердый человек. Он остановит социализм в нашей стране.

Гордон улегся на кровать и без особой надежды в голосе сказал:

— Послушай, Пенни, я знаю, что ты меня считаешь кем-то вроде нью-йоркского коммуниста, но я не могу понять…

— Я уже опаздываю. Линда пригласила меня на вечеринку с коктейлями в честь Голдуотера. Хочешь, пойдем вместе?

— Боже мой, конечно, нет.

— Как хочешь. Я пошла.

— Ты — грамотный, читающий человек — в самом деле поддерживаешь Голдуотера? Ну и ну…

— Я понимаю, что не укладываюсь в твои стереотипы, но это твои проблемы, Гордон.

— Господи Иисусе…

— Я вернусь через несколько часов. — Она поправила Прическу, проверила складки на отглаженной юбке и вышла из спальни, подтянутая и энергичная.

Лежа на кровати и наблюдая за ней, Гордон старался понять, всерьез ли она все это говорила. И по тому, с какой Силой Пенни хлопнула дверью, он понял, что всерьез.

Их союз выглядел необычным с самого начала. Они встретились на вечеринке с вином и закусками в прибрежном коттедже на Проспект-стрит, в ста метрах от Музея искусств Ла-Ойи. (Когда Гордон впервые попал в этот музей, он не заметил вывески и решил, что это еще одна — Дэвид! Эй, Дэвид! — окликнул он, но тот не отреагировал, повернулся и быстро пошел в противоположном направлении. Может, Селиг не хотел видеть своего однокурсника? Он всегда был со странностями. Гордон пожал плечами.

Конечно, если подумать, многое сейчас казалось ему немного странным, как отретушированная фотография приятеля. В ярком свете солнечного летнего дня здания выглядели грязными, люди — вялыми и бледными, в придорожных кюветах скопилось больше мусора. Почти за квартал отсюда он наткнулся на вольготно расположившегося на ступеньках подъезда пьяного мужчину, который продолжал пить что-то из сосуда, завернутого в оберточную бумагу. Гордон пошел быстрее и поспешил зайти внутрь. Может, он слишком долго пробыл в Калифорнии, и теперь все, что не выглядело новым и свежим, казалось ему поношенным и использованным?

Клаудиа Зиннес оставалась неизменной. Ее добрый, чуть лукавый взгляд выдавал блестящий интеллект. Гордон провел с ней все послеполуденное время, описывая свои эксперименты, сравнивая свое оборудование и технические приспособления с тем, что имелось в ее лаборатории. Она знала о спонтанном резонансе, Соле Шриффере и об остальном. Клаудиа нашла все это “интересным” — нейтральное слово, которое вас ни к чему не обязывает. Когда Гордон попросил ее продублировать те эксперименты, которые он выполнял вместе с Купером, она сначала отмела эту идею — много дел, занятия со студентами, время на больших резонансных магнитах уже расписано, да и денег на все это нет. На что Гордон заметил, что ее установка очень похожа на ту, которой пользуется он сам, и небольшие изменения сделают ее идентичной его оборудованию. Она стала возражать, ссылаясь на то, что у нее нет хороших образцов антимонида индия. Гордон предложил ей пять приличных образцов — пять пластинок серого цвета: пожалуйста, используйте их, как сочтете нужным. Клаудиа удивленно подняла брови. Гордон почувствовал, что снова превращается в человека, которого, казалось, уже забыл, — настырного еврейского мальчишку-школьника, выжимающего из учителя повышенную отметку. Клаудиа Зиннес знала все эти приемы не хуже кого-либо другого, но постепенно его настойчивость пробудила в ней интерес. Может быть, в этом спонтанном резонансе что-то есть. Кто может сказать наверняка, когда вокруг замутили столько воды? Она поглядела на него своими добрыми карими глазами и сказала:

— Дело не в том, что вы хотите заставить ваши результаты работать, и не в том, что вы хотите вывести на чистую воду эту белиберду.

Гордон закивал: конечно, он надеется на то, что она найдет здесь еще кое-что.

— Однако, — продолжила, подняв предостерегающе палец, Клаудиа, — пусть кривые говорят сами за себя.

Гордон улыбнулся, снова почувствовав себя студентом. Однако все сошлось и сработало. Зиннес постепенно перешла от “может быть” и “если” к “когда”, а затем, видимо, сама не замечая этого, начала планировать время для работы на установке ядерно-магнитного резонанса в сентябре и октябре. Она стала расспрашивать Гордона о его однокурсницах, где они и чем занимаются. Неожиданно он понял, что она действительно испытывает привязанность к молодым людям, которые, пройдя через ее руки, вышли в большой мир. Прощаясь, Клаудиа похлопала его по плечу и сняла какую-то ниточку с его пропотевшего летнего пиджака.

Когда он возвращался через Саут Филд, то вспомнил тот благоговейный трепет, который испытывал первые четыре долгих и тяжелых года учебы. Колумбийский университет производил очень сильное впечатление. Факультет, на котором он учился, был известен во всем мире.

Он никогда не думал, что этот факультет может стать мельницей, перемалывающей интеллектуальных троллей, умеющих и любящих собирать схемы и чертить диаграммы, в людей, которые будут вращать гудящие колеса промышленности. Ему никогда не приходило в голову, что целые институты могут удерживаться на плаву или же гибнуть из-за капризов некоторых индивидуумов, из-за нескольких неосмотрительных поступков. Религия отвергает сомнения.

Он пересек город на такси. На боковых улицах машину подбрасывало на выбоинах — разительный контраст с гладкими мостовыми Ла-Ойи. Он даже был доволен, что Пенни не захотела поехать с ним: в эту августовскую жару Нью-Йорк выглядел не лучшим образом.

После того разговора о женитьбе между ними словно черная кошка пробежала. Может быть, короткая разлука пойдет на пользу их отношениям. Пусть все само по себе потихоньку уйдет в прошлое. Гордон наблюдал, как проплывают мимо лица прохожих. От подземки, ушедшей под Бродвей, раздавался глухой гул. Он подумал о других людях, которые живут своими жизнями и знать не знают о ядерном магнитном резонансе и загадочной, залитой солнцем Калифорнии. Его навязчивые идеи относились только к нему, а не к окружающим. Гордон осознал, что, как только он пытается сосредоточить свои мысли на Пенни, его тут же уносит в безопасную путаницу спонтанного резонанса. Вот тебе и капитан своей судьбы.

Он вышел из такси на той улице, где вырос, щурясь от яркого солнца. Все те же побитые ящики для мусора, добавляющие свой аромат, те же жаровни, та же бакалейная лавка за углом. Темноглазые молодые домохозяйки с сумками-тележками, пасущие своих болтливых детей, донашивали вышедшие из моды платья, и только яркие мазки губной помады да чувственные рты говорили о скрытых желаниях. Мимо спешили мужчины в серых деловых костюмах, с коротко стриженными волосами. Его мать стояла на лестничной площадке, широко распахнув руки и глядя, как он приближается к ней. Он поцеловал ее, как подобает хорошему сыну. Когда они вошли в старую гостиную, с ее странными запахами тесного жилья, мать сказала: “Знаешь, набивка в мебели — на всю нашу жизнь”, как будто набивка бессмертна. Это тронуло его, и он решил пустить все на самотек. Пусть она выложит месяцами сберегаемые слухи, покажет фотографии помолвок дальних родственников, приготовит ему “хоть разок настоящую домашнюю еду” — паштет из ливера, кугель и фланкен. Они слушали ритмы калипсо на старенькой “моторолле”, стоявшей в углу. Потом спустились вниз, чтобы повидаться с хозяином бакалейной лавки Грюндвайсессом — “он мне уже три раза говорил: приведи мальчика, я ему дам яблоко, как бывало раньше”; обошли квартал, поздоровались с друзьями, серьезно обсудили с ними статистику землетрясений; Гордон запустил в бездонное летнее небо тряпичный мяч, доставив удовольствие детворе, игравшей : на площадке. На следующий день, только из-за одного этого броска — можно ли в это поверить? — у него болела рука.

Он пробыл дома два дня. Приходила его сестра — веселая, деловая и странно спокойная. Ее темные брови поднимались с каждой интонацией в предложении, мышцы : лица образовывали танцующие скобочки. Мимоходом заглядывали друзья. Гордон не поленился отправиться на 70-ю улицу, чтобы купить калифорнийского вина, но толь! ко сам выпил больше стакана. И все же они разговаривали и шутили с таким же оживлением, как это происходило : на вечеринках с коктейлями в Ла-Ойе, доказывая тем самым, что они не нуждаются в алкогольном допинге.

Все было так, если бы не его мать. Она быстро пересказала все новости о соседях и теперь полагалась на его сестру и друзей, чтобы поддержать разговор. Оставаясь с ним наедине, она говорила мало. Он ощущал пустоту. Квартира всегда гудела от разговоров, за исключением того времени, когда умирал его отец, и молчание действовало ему на нервы. Гордон рассказал матери о том, какая битва разразилась из-за его работы; о Соле Шриффере (Нет, она не видела новости по телевизору, но она слышала о них. Разве он не помнит, она писала ему о спонтанном резонансе; о предостережении Тьюлара; и, наконец, о Пенни. Его мать была не способна понять и не верила, что какая-то девушка может отвергнуть такого человека, как ее сын. О чем она думала, поступая так? Неожиданно ее реакция показалась Гордону приятной. Он забыл о способности Циатерей подогревать самолюбие сыновей. Он признался, что у него вошло уже в привычку думать, что он и Пенни Придут к принятому образу совместной жизни (к респектабельному, поправила мать). Для него не было большим сюрпризом узнать, что Пенни считает иначе. Тогда что же с ним случилось? Он пытался объяснить это матери. Она слушала и сочувственно поддакивала. “Может, именно Пенни я хотел удержать, когда всему остальному приходит конец…” Однако выходило не совсем то, что он хотел сказать. Он знал, что слова неверны, сразу, как только произносил их. Но мать это задело. “Значит, ты удивлен, что она не понимает, что к чему? Я старалась сказать тебе об этом”. Гордон качал головой, прихлебывая чай. Бесполезный разговор. Он видел это. Все у него перепуталось, ему расхотелось говорить о Пенни, и он принялся снова рассказывать о физике, а его мать, улыбаясь, звенела ложками и чайником. “Хорошая работа — вот что для тебя сейчас нужно. Покажи ей, что она потеряла”. И далее ее речь потекла без остановки — длинная речь, гораздо длиннее, чем ему хотелось бы. Он почувствовал, как в нем закипает энергия, и отключился от этих сложных проблем, связанных с женщинами. Голос матери все гудел в душном воздухе, а он думал о Клаудии Зиннес, перебирал в памяти числа и оборудование, составлял кое-какие планы, когда наконец в его сознание проникли ее слова. Мать решила, что он оставляет Пенни. “Что?” — заикаясь, спросил он, и она ответила твердым голосом: “Ну, после того как эта девушка отвергла тебя…” Они заспорили. Это очень напомнило ему те споры, которые возникали, когда он возвращался со свиданий: и то, как он одевался, и все остальные мелочи, из-за которых в конце концов он стал жить отдельно. Гордон решил сменить тему разговора. Надо бы навестить дядю Герба. “Он в Массачусетсе. Дешево купил крупную партию шляп и теперь их распродает. Знаешь ли, рынок сузился, когда оказалось, что Кеннеди не носит шляпу, но твой дядя рассчитывает на мужчин в Новой Англии. Их головам холодно”. Она еще раз заварила чай. Потом они вышли прогуляться. Молчание все больше разделяло их. Гордон не делал попыток к примирению. Мать просто вскипала при упоминании о Пенни, это было очевидно, но с него достаточно. Он мог бы побыть здесь и подольше, но теперь это сулило только новые неприятности. Гордон сходил с ней в театр на какую-то пьесу и на память об этом подарил матери креп. На следующее утро в 8.28 он улетел на Западное побережье.

Загрузка...