Пробуждение 7. Огонь с небес

Глава 9 По ту сторону

Генерал-майор Вальтер Нойман сидел в штабной палатке и ненавидел цифры. Не сами цифры, разумеется, цифры ни в чём не виноваты. Он ненавидел то, что они ему сообщали. Боевой состав 18-й танковой дивизии на 16 июля 1941 года. Танки: 87 из 149. Мотопехота: 4200 из 6100. Артиллерия: 28 стволов из 36. Автотранспорт: 340 машин из 520, и половина из этих 340 скоро встанет, потому что запчастей нет и не предвидится.

Кригер, начальник штаба, стоял рядом и ждал, пока Нойман дочитает. Кригер был человеком полезным: худой, в очках, педантичный до тошноты, он умел извлекать из хаоса войны точные цифры и подавать их без украшательств. Нойман это ценил. Украшательств ему хватало в телеграммах из Берлина.

— Снабжение, — сказал Нойман, не поднимая головы.

— Бензин на три дня боёв. Боеприпасы на два. Станция Орша уничтожена, мост южнее повреждён партизанами. Подвоз по железной дороге встал. Автоколоннами возим, но дороги забиты.

— Когда восстановят мост?

— Сапёры говорят, неделя. Но сапёры всегда врут в меньшую сторону, так что десять дней.

Нойман отложил сводку, потёр переносицу. Голова болела с утра, тупо, за глазами. Солнце пекло, в палатке было душно, пахло брезентом и потом.

— Автоколонны. Сколько дошло за последние сутки?

— Из четырёх вышедших из Минска — две. Одна попала в засаду под Бегомлем, партизаны сожгли три грузовика с боеприпасами, убили восьмерых. Вторая просто встала на дороге, забилась в пробку с пехотными колоннами, стоит до сих пор.

— Охранение?

— Взвод мотопехоты на каждую колонну. Как вы приказывали.

— Значит, взвода не хватает.

— Не хватает, герр генерал. Партизаны стреляют из леса и уходят. Догнать их невозможно, лес густой, дорог нет. Мы тратим людей на охрану тылов, которых нам не хватает на фронте.

Нойман промолчал. Партизаны появились с первого дня, и это тоже было неожиданностью. Не стихийные группы окруженцев, а организованные отряды, русские готовились. Не к победе. К войне, которая пойдёт вглубь их территории. К отступлению, которое они планировали как операцию, а не как катастрофу.

— Что по кампфгруппе Штайнера?

— Штайнер здесь. Ждёт.

— Зовите.

Штайнер вошёл. Вернее, протиснулся, потому что полог палатки был узкий, а Штайнер широкий. Рука перевязана, китель в пыли, лицо серое. Три дня назад Нойман отправлял его на Бельничи в уверенности, что прорыв состоится: двадцать танков, мотопехотный батальон, две зенитки. Достаточно, чтобы перерезать дорогу и создать русским проблему. Простая задача, в общем-то. Штайнер справлялся и с более сложными. Во Франции, правда, не здесь.

— Докладывайте, оберст.

Штайнер доложил. Коротко, по-военному, без эмоций, хотя Нойман видел, чего ему стоит этот ровный тон. Остановились на дозаправку у Бобра. Фланговое охранение выставили, но лес на востоке посчитали непроходимым для тяжёлой техники. В десять двадцать ракетный удар. Тот же тип, что по Орше, множественные реактивные снаряды, одновременно, по площади. Продолжительность обстрела не более минуты. Сразу после танковая атака с востока, из леса. КВ, шесть единиц. Зенитки смотрели на юг. Пока расчёты разворачивали стволы, обе были уничтожены. Танки «тройки», которые успели ответить, попадали в КВ многократно, без видимого эффекта. Через пять минут вторая группа ударила с юга. «Тридцатьчетвёрки» и ещё КВ. Штайнер приказал отходить, но дорога была забита горящей техникой.

— Итог: одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены экипажами. Батальон потерял свыше двухсот человек. Артиллерия потеряна полностью.

— За сколько?

— Час с небольшим. Может, полтора.

Нойман помолчал. Потом задал вопрос, который его занимал больше остальных:

— Лес на востоке. Вы сказали, непроходимый для тяжёлой техники. КВ весит сорок семь тонн. Как он прошёл?

Штайнер качнул головой.

— Просёлочная дорога. Мы её не проверили. На карте она есть, но обозначена как тропа, непригодная для транспорта. Видимо, русские её укрепили. Или КВ прошёл и так, у него гусеницы широкие, удельное давление на грунт ниже, чем у «тройки».

— То есть они спланировали фланговый удар, подвели тяжёлые танки через лес и скоординировали его с ракетным обстрелом и атакой с другого направления.

— Да, герр генерал.

— Кто командовал? У русских, имею в виду.

— Пленные не знают.

— Хорошо, оберст. Идите, отдыхайте, пополнение будет, когда будет.

— Когда будет, — повторил Штайнер без выражения. Встал, откозырял, вышел.

Нойман остался с Кригером и с раздражением, которое не отпускало уже несколько дней. Злое, холодное раздражение от того, что всё шло не так, как обещали. Обещали, что советская армия развалится. Обещали, что командование некомпетентно. Обещали, что техника устаревшая, моральный дух низкий. Абвер обещал, Генеральный штаб обещал. На этих обещаниях строился план «Барбаросса», и план этот, по мнению Ноймана, теперь стоил примерно столько же, сколько бумага, на которой он был напечатан.

— Кригер, что мы знаем о новом русском оружии? Всё, что есть. Из боевых донесений, а не из газет присланных из Берлина. Там кроме победных речей ничего нет.

Кригер сел напротив, раскрыл блокнот. Он собирал эти данные по собственной инициативе, потому что штаб группы армий не собирал.

— Реактивные установки залпового огня. Применены дважды: Орша и Бобр. Носитель — предположительно грузовик с направляющими. Снарядов в залпе до ста. Дальность не менее пяти километров. После стрельбы уходят, ни разу не обнаружены на позициях.

— Дальше.

— Ручные противотанковые гранатомёты. «Труба», кумулятивная граната. Пятьдесят метров, пробивает до шестидесяти миллиметров. «Тройку» берёт в борт. Немного, штук двадцать-тридцать на весь фронт, но где появляются, потери танков растут.

— Пятьдесят метров, — сказал Нойман. — Почти в упор. Дальше.

— Полуавтоматический карабин. Десять выстрелов без перезарядки, скорострельность втрое выше стандартной русской винтовки. Тоже редкий, но там, где есть, наши несут потери. Снайпер на Березине, который вчера положил семерых, стреляет, видимо, из такого. Контрснайперская группа не может его найти.

Нойман побарабанил карандашом по столу. Несколько видов оружия, о которых Абвер не предупреждал. Плюс КВ и Т-34, которые, положим, были известны, но никто не удосужился объяснить, что их нечем пробить, кроме зениток. А зенитки громоздкие, медленные и, как показал Штайнер, уязвимые, если русские добираются до них первыми.

— У Рихтера что-нибудь есть по этому поводу?

— Разведотдел корпуса запрашивал Абвер трижды. Ответ один: данные проверяются. Что означает «мы не знаем и не хотим признавать, что не знаем».

— Кригер, вы циник.

— Я реалист, герр генерал. Абвер прислал нам перед войной справку, в которой утверждалось, что русские ВВС будут уничтожены в первые сорок восемь часов. Сегодня двадцать пятый день, и русские истребители по-прежнему летают.

— Я помню справку.

— Там же говорилось, что КВ — экспериментальная машина, выпущенная в количестве нескольких штук. Штайнер вчера встретил их шесть в одном бою. Я полагаю, что наши оценки численности КВ занижены в несколько раз.

Нойман не стал это комментировать. Кригер был прав и обсуждать очевидное не имело практического смысла. Имело смысл готовить форсирование, потому что приказ есть приказ, и Гот не будет ждать, пока Абвер разберётся со своими справками.

— Ещё одно. — Кригер протянул бланк. — Из штаба корпуса.

Нойман прочитал.

«Фюрер требует ускорить продвижение. Смоленск должен быть взят не позднее 25 июля. Форсирование Березины начать немедленно. Промедление недопустимо. Гот.»

Девять дней. Сто сорок километров за рекой, за окопавшейся русской армией.

— Кригер. Готовьте приказ на форсирование. Послезавтра, рассвет. Два участка, артподготовка час, сапёры, понтоны. Зенитки на прямую наводку.

— Зениток три, герр генерал.

— Знаю, что три.

— А если у них на том берегу КВ?

— Тогда мы потеряем ещё танки. И будем терять дальше. Пока не дойдём или пока кто-нибудь из нас не закончится. Приказ есть приказ.

Кригер кивнул и вышел. Нойман посидел минуту, потом встал и тоже вышел. Ему нужно было проехать по позициям, посмотреть своими глазами. Карта показывала одно, сводки говорили другое, а правда обычно лежала где-то между, и увидеть её можно было только лично.

«Кюбельваген» ждал у палатки, за рулём ефрейтор Ланге, немолодой, молчаливый, из запасников, призванный в мае. Ланге водил хорошо и не задавал вопросов, что делало его идеальным водителем для генерала, не любившего разговоров в машине.

Дорога к передовым позициям шла через лес, петляла, ныряла в овраги. Грунтовка, разбитая гусеницами и колёсами до состояния каши, хотя дождя не было неделю. Просто слишком много техники прошло по ней за двадцать пять дней, и дорога не выдержала. Нойман трясся на заднем сиденье и думал о русских дорогах. Точнее, об их отсутствии. В плане «Барбаросса» предполагалось, что вермахт будет наступать по шоссейным дорогам, которые обозначены на картах. На картах дороги были. На местности чаще всего обнаруживалось вот это: полоса утоптанной земли между деревьями, с колеёй по колено и лужами в каждой низине.

Они проехали мимо полевой мастерской. Четыре «тройки» стояли с открытыми моторными отсеками, механики ковырялись внутри. Одна машина без башни, снятой для ремонта погона. Нойман остановился, вылез.

— Кто старший?

Гауптфельдфебель Зоммер, немолодой, в промасленном комбинезоне, вытирая руки ветошью, доложил. Из четырёх машин одна будет готова завтра, две через три дня, четвёртая только если пришлют коробку передач, а коробку передач не пришлют, потому что на складе в Минске их нет.

— Почему нет?

— Потому что эшелон с запчастями стоит где-то между Варшавой и Минском, герр генерал. Третью неделю стоит. Пути перегружены.

— А из подбитых машин?

— Снимаю всё, что можно. Но если танк горел, там снимать нечего.

Нойман кивнул, поехал дальше. Позиции 52-го мотопехотного полка тянулись вдоль берега, в полукилометре от воды. Окопы неглубокие, скорее канавы, потому что грунт здесь был каменистый и лопата входила плохо. Солдаты сидели в них, серые от пыли, с красными от недосыпа глазами. Командир полка, оберстлейтенант Хартман, встретил Ноймана у блиндажа наблюдательного пункта.

Хартман провёл его к наблюдательному пункту на бугре, откуда открывался вид на реку. Широкая, двести метров, с быстрым течением. На этом берегу кусты, ивы, песчаная отмель. На том берегу окопы, ходы сообщения, что-то похожее на ДЗОТы, прикрытые земляными валами. Позиции выглядели серьёзно. Не наспех вырытые ячейки, а полноценная линия обороны с огневыми точками и запасными позициями.

— Вчерашняя попытка переправы, — сказал Нойман. — Подробности.

Хартман достал карту, ткнул пальцем.

— Здесь, пятьсот метров южнее. Сапёрная рота начала наводить понтон в пять утра, ещё по темноте. Поставили три секции, дошли до середины реки. В пять тридцать рассвело, и с того берега открыли огонь. Пулемёты, миномёты, и снайпер.

— Снайпер?

— Один. Стреляет быстро, точно, из какого-то нового оружия. Полуавтоматического. Четыре выстрела за десять секунд, четыре попадания. Двое убиты, двое ранены. Сапёры бросили понтон и отошли. Мы пытались подавить его миномётом, накрыли участок берега, но он, видимо, ушёл. Через час начал стрелять снова, с другой позиции, на сто метров левее.

— Один человек остановил переправу.

— По сути, да. Пулемёты мы подавим, миномёты тоже. Но пока этот снайпер сидит на том берегу, сапёры отказываются работать. Не трусость,нет они просто не успевают. Выходят, начинают ставить секцию, и через минуту двое лежат. Потери сапёрного батальона за вчера — двадцать три убитых, сорок один раненый.

Нойман поднял бинокль. Посмотрел на восточный берег. Тихо. Ничего не движется, ничего не блестит. Позиции пустые, будто никого нет. Но он знал, что они там. Ждут.

Снайпер. Один стрелок с хорошей винтовкой, который за день вывел из строя шестьдесят четыре человека, считая убитых и раненых, и парализовал переправу. Во Франции такого не было. Французы сдавались подразделениями, ротами, батальонами. Здесь один человек в окопе удерживал двести метров реки. Нойман не знал, злость это вызывает или уважение. Скорее и то, и другое.

— Контрснайперская группа?

— Два стрелка с оптическими прицелами. Не могут засечь. Он меняет позицию после каждых двух-трёх выстрелов. Маскируется идеально. Обер-лейтенант Фишер, командир группы, говорит, что такого уровня подготовки не видел.

— Хартман. Когда начнём форсирование, ваш полк идёт первым. Снайпера подавить миномётным огнём, не одним миномётом, а всей батареей, квадрат за квадратом.

— Квадрат за квадратом — это расход боеприпасов, герр генерал.

— Знаю. Но переправу он остановить не должен.

— А если он уйдёт и вернётся?

— Значит, сапёры будут работать быстрее.

Хартман не стал спорить. Нойман ещё раз посмотрел на реку, на тот берег, на тихие пустые окопы, за которыми прятались люди, умевшие воевать лучше, чем предполагалось, и вооружённые лучше, чем ожидалось.

Обратно ехали молча. Ланге вёл машину, объезжая колдобины. Нойман смотрел в окно и думал. Думал не о стратегии и не о судьбах рейха, а о конкретных, практических вещах. О том, что три зенитки это мало. Что бензина на три дня, а после форсирования ещё сто сорок километров по дорогам, которые не дороги а одно название. Что пехота устала, не критично, но заметно: реже бреются, медленнее встают, дольше копают. Что экипажи «троек» после столкновений с КВ стали осторожнее, а осторожность у танкиста легко превращается в нерешительность.

Во Франции он взял Седан за два дня. Танки прорвали оборону, пехота хлынула в прорыв, французы побежали, и дальше было просто преследование. Красивая, чистая, учебниковая операция. Здесь красоты не было. Была грязь, потери, неизвестное оружие и противник, который стоял в окопах и не уходил, пока не решал уйти сам. А когда уходил, то уходил в порядке, на подготовленные позиции, и всё начиналось сначала.

На подъезде к штабу Нойман увидел толпу у полевой кухни. Солдаты из ремонтной роты, тыловики, писари. Стояли полукругом, смотрели на что-то, лежащее на земле. Нойман приказал остановиться, вышел.

На расстеленной плащ-палатке лежала труба. Зелёная, металлическая, с деревянной рукояткой и примитивным прицелом. Рядом граната, похожая на увеличенную ружейную, с хвостовым оперением и утолщением на головной части. Кумулятивная. Нойман узнал: один из тех русских гранатомётов, о которых докладывал Кригер.

— Где взяли?

Лейтенант Бауэр, командир разведвзвода, молодой, худощавый, с перебинтованным лбом, вытянулся.

— Утром, герр генерал. Русский разведдозор на нашем берегу, трое. Двоих убили, третий ушёл. При одном из убитых был гранатомёт. И вот это. — Он показал на карабин, лежавший рядом.

Нойман присел, взял карабин. Лёгкий, удобный, с деревянным ложем и коротким магазином. Не похож на стандартную русскую винтовку, совсем не похож. Затвор другой, газоотвод сверху. Полуавтомат.

— Это тот, из которого снайпер стреляет?

— Похоже, герр генерал. Десять патронов в обойме, калибр 7,62 миллиметра, но гильза короче стандартной. Другой патрон, не русский стандарт. Единственное… Какой идиот отправил их на задание с новейшим оружием? Но спасибо ему за это, нам это только на руку.

Нойман повертел карабин в руках. Хорошая вещь. Грамотная, продуманная, удобная. Он поставил бы такой на вооружение собственной пехоты, не задумываясь. Положил карабин обратно на плащ-палатку.

— Упакуйте и отправьте в штаб корпуса. С подробным описанием. И гранатомёт тоже.

— Есть, герр генерал.