Пробуждение 7. Огонь с небес

Глава 4 Орша

(Здесь нет противоречий с «дизельными двигателями» когда партизаны думают про бензин, им по большему счёту плевать на чём ездят немецкие танки. Да и Кузьмич с Петровичем не инженеры танкостроители.)

Ночь была дождливой.Мелкий, тёплый, июльский дождь — не ливень, а так, морось, которая не мочит насквозь, но и не даёт обсохнуть. Иван Кузьмич шёл по лесу, чувствуя, как капли стекают по лицу, по шее, забираются за ворот. Неприятно, но терпимо. Дождь друг партизана. Заглушает звуки, смывает следы, прячет от глаз.

До станции — три километра. До моста, где ждали остальные, пять. План простой: поджечь склад, уйти к мосту, встретиться с группой, помочь, если нужно. Если не нужно, то прикрывать отход. Если всё пойдёт не так, то не умереть. Но об этом Иван Кузьмич старался не думать.

Станция появилась из темноты внезапно — огни, много огней, приглушённый гул голосов. Немцы не прятались. Зачем прятаться, когда ты хозяин? Орша была их, с того дня, как фронт откатился на восток.

Они залегли на опушке, осмотрелись. Станция большая, узловая. Пути, склады, цистерны. Эшелоны стояли вдоль платформ — грузовые, крытые брезентом. Что под брезентом? Танки? Пушки? Снаряды? Неважно. Важно где склад с горючим.

— Там. — Петрович показал рукой. — Видишь, цистерны? Пять штук. За ними склад.

Иван Кузьмич посмотрел. Да, видел. Цистерны чёрные громады на путях и за ними приземистое здание, ворота открыты, внутри бочки. Сотни бочек. Горючее для танков, для самолётов, для всего. Слишком нагло, их словно ждали.

— Охрана?

— Двое у ворот. Ещё двое на вышке, вон там.

Вышка — деревянная, с прожектором. Прожектор бил в сторону станции, оставляя опушку в тени.

— Как подойдём?

Петрович подумал.

— Через пути. Между вагонами. Там мёртвая зона.

Они поползли. Медленно, осторожно, прижимаясь к мокрой траве. Рельсы холодные, скользкие от дождя. Под вагоном тесно, воняет мазутом и чем-то химическим. Иван Кузьмич полз, стараясь не дышать, стараясь не думать о том, что будет, если их обнаружат. Они выбрались между двумя цистернами, метрах в двадцати от склада. Часовые у ворот курили, прикрывая огоньки ладонями. Разговаривали негромко, лениво. Не ждали ничего. Петрович подумал, что эти идиоты справятся с поджогом склада и без их участия. С другой стороны наверняка охрану складов доверии каких нибудь из многочисленных слуг немцев. Румыны, чехи, итальянцы… да мало ли? Обрядили в форму и поставили стоять.

Иван Кузьмич достал нож, хоть и не любил ножевую работу. Грязно, близко, лично. Не то что стрелять — стрелять можно издалека, не видя лица. А здесь придётся смотреть. Придётся чувствовать. Но выбора не было. Он показал Петровичу — ты левого, я правого. Петрович кивнул. Они двинулись одновременно, бесшумно, как тени.

Часовой не успел ничего понять. Рука зажала рот, нож вошёл под лопатку, провернулся. Хрип, судорога, обмякшее тело. Иван Кузьмич опустил его на землю, обернулся. Петрович стоял над своим, тоже готово.

— Внутрь, — прошептал Иван Кузьмич.

Склад был полон. Бочки — сотни бочек, штабелями, до потолка. Запах густой, одуряющий, от которого кружилась голова. Бензин. Много бензина. Иван Кузьмич достал из-за пазухи бутылку. Внутри керосин, тряпка в горлышке. Самодельная зажигалка, простая, надёжная. Он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, размахнулся.

Бутылка полетела в глубь склада, ударилась о бочки, разбилась. Вспыхнуло сразу, жадно, с рёвом. Огонь побежал по разлитому бензину, лизнул бочки, охватил первый штабель.

— Уходим!

Они бежали. Не оглядываясь, не думая. За спиной грохот, взрывы, крики. Бочки рвались одна за другой, огненный столб поднимался в небо, освещая всё вокруг. Станция горела ярко, весело, безумно. Хороший пожар. Отвлечение лучше не придумаешь. Они добежали до леса, нырнули в кусты. Иван Кузьмич обернулся посмотреть. Станция полыхала. Цистерны ещё держались, но ненадолго, огонь подбирался к ним, и когда доберётся…

Рвануло. Первая цистерна — столб пламени, грохот, от которого заложило уши. Потом вторая, третья. Небо стало оранжевым.

— Хорошая работа, — сказал Петрович.

Иван Кузьмич кивнул. Хорошая работа. Теперь к мосту. К мосту они вышли через час. Пожар на станции было видно отсюда — зарево на горизонте, дым, поднимающийся к облакам. Охрана моста вся смотрела туда, на запад. Прожектора погасли видимо, экономили энергию или перенаправили куда-то. Часовые столпились на настиле, показывали руками, обсуждали. Непуганые ещё.

Григорьев ждал на берегу — мокрый, в одних трусах, взрывчатка в водонепроницаемом мешке за спиной.

— Готов? — спросил Иван Кузьмич.

— Готов.

— Тогда вперёд.

Григорьев кивнул, скользнул в воду. Бесшумно, как выдра. Поплыл медленно, не поднимая брызг. Голова едва видна над водой, в темноте не заметишь. Иван Кузьмич смотрел за ним, сжимая автомат. Григорьев добрался до опоры. Исчез под водой. Секунды тянулись бесконечно. Потом вынырнул, мешок за спиной пустой. Закрепил, теперь обратно.

Он плыл так же медленно, так же бесшумно. До берега тридцать метров. Двадцать. Десять. Выскочил из воды, упал рядом с Иваном Кузьмичом.

— Детонатор! — крикнул Иван Кузьмич. — Где⁈

— Вот! — Григорьев протянул провода. — Подключай!

Зина уже была рядом с подрывной машинкой, с дрожащими руками. Подключила провода, крутанула ручку.

— Готово!

— Рви!

Она нажала. Взрыв был не громким, глухой удар, как будто где-то далеко уронили что-то тяжёлое. Но потом треск, скрежет. Мост дёрнулся, накренился.

Иван Кузьмич смотрел, как опора та самая, бетонная, трёхметровая раскалывается. Трещины побежали по бетону, куски полетели в воду. Мост просел на метр, на два., но не рухнул.

— Не хватило, — сказал Григорьев. — Мало взрывчатки.

Иван Кузьмич смотрел на мост. Да, не рухнул. Но…

— Хватило, — сказал он. — Смотри.

Опора треснула. Не до конца, но достаточно, первый же эшелон, первый же поезд с танками, с пушками, с тоннами груза… Немцы на мосту суетились бегали, кричали, светили прожекторами.

Они ушли в лес. Позади горела станция, накренился мост, кричали немцы. Впереди ночь, лес, неизвестность. Иван Кузьмич шёл и думал о том, что будет завтра. Эшелон пойдёт по мосту обычный, рутинный. Машинист не будет знать, что опора треснула. Поезд выйдет на середину, мост не выдержит веса, и…

Сколько там людей? Сотня? Две сотни? Немцы, конечно. Враги. Но люди. Он отогнал эту мысль. Нельзя, нельзя думать о них как о людях. Только как о врагах. Иначе сломаешься, иначе не сможешь. Михайло это понял раньше него, который видел, как горят дети. Михайло, который убивал ножом и не дрогнул ни разу. Михайло, который теперь лежал в холмике посреди леса.

— Командир. — Григорьев поравнялся с ним. — Мы сделали это.

— Сделали.

— Мост рухнет. Эшелоны встанут. Неделя, может, две.

— Да.

— Это… много. Это, может быть, тысячи жизней. Наших жизней. Которые мы спасли.

Иван Кузьмич посмотрел на него. Молодой, восторженный, ещё не понимающий до конца.

— Может быть, — сказал он. — А может, и нет. Мы не узнаем.

— Почему?

— Потому что война так устроена. Делаешь что-то и не знаешь, помогло или нет. Просто делаешь. И надеешься.

Григорьев помолчал. Потом сказал:

— Всё равно. Лучше делать, чем не делать.

— Да, — согласился Иван Кузьмич. — Лучше.

На другом участке фронта капитан Флёров смотрел на свои машины и не верил, что это происходит. Семь грузовиков ЗИС-6. На каждом сварная рама с направляющими, шестнадцать рельсов, шестнадцать снарядов. Реактивные. Секретные. Настолько секретные, что даже он, командир батареи, узнал, что это такое, только три недели назад.

БМ-13. Боевая машина. А солдаты уже придумали название — «Катюша». Почему Катюша — Флёров не знал. Может, из-за буквы «К» на заводской маркировке. Неважно, как-то прижилось.

— Товарищ капитан. — Сержант Павлов, командир первой машины. — Готовность?

— Пять минут. Ждём сигнала.

Они стояли на опушке, в трёх километрах от станции. Ночь, темнота, дождь. Идеальные условия — никто не увидит, никто не услышит, пока не станет поздно.

Флёров достал бинокль, посмотрел на станцию, одну из многих. Огни, много огней. Эшелоны на путях он насчитал двенадцать составов. Всё, что нужно группе армий «Центр» для броска на Смоленск.

Через десять минут этого не будет. Он вспомнил полигон под Москвой, где впервые увидел залп. Рёв, огонь, дым — и мишени, разлетающиеся в щепки за восемь секунд. Восемь секунд сто двенадцать снарядов. Четырнадцать тонн взрывчатки и стали, падающих с неба, как гнев божий. Генерал, который показывал, сказал тогда: «Это изменит войну». Флёров не знал, изменит ли. Но собирался попробовать.

— Товарищ капитан! Сигнал!

Ракета зелёная, далеко на востоке. Пора.

— Батарея, к бою!

Расчёты бросились к машинам. Откинули брезент, развернули направляющие, подключили электрозапалы. Всё отработано сотни раз на полигоне, пока не довели до автоматизма.

Флёров поднял руку. Тишина. Только дождь шелестит по листьям. Только сердце бьётся — громко, часто.

— Огонь.

Звук странный, незнакомый. Не артиллерия, не авиация. Что-то среднее. Рёв, свист, вой всё одновременно, нарастающее, как приближающийся поезд.

Огненные стрелы. Десятки — нет, сотни поднимались из леса, оставляя за собой дымные хвосты. Красные, оранжевые, ослепительно белые. Они шли по дуге, набирая высоту, а потом падали. На станцию.

Первые снаряды ударили в эшелоны. Вспышки, взрывы — один, другой, третий. Потом всё слилось в сплошной грохот, в стену огня, в ад.

Цистерны рвались — столбы пламени поднимались на сотню метров, освещая небо. Боеприпасы детонировали — серии взрывов, как треск гигантских петард. Танки горели на платформах, башни срывало, подбрасывало вверх.

Станция превращалась в ничто. Флёров опустил бинокль. Станция горела. Вся от края до края. Эшелоны, склады, здания — всё превратилось в море огня. Вторичные взрывы продолжались, вспухая то тут, то там, как нарывы на теле мертвеца. Он посмотрел на часы. Двадцать один час сорок три минуты. Четырнадцатое июля тысяча девятьсот сорок первого года. Двадцать третий день войны. Первый боевой залп реактивной артиллерии в истории.

— Сворачиваемся, — скомандовал он. — Уходим. Быстро.

Расчёты бросились к машинам. Направляющие складывались, брезент натягивался. Через три минуты колонна двинулась на восток, в темноту, в лес.